Сказание о Неоскверненном (гет)

— Никогда не думал, что умру, сражаясь бок о бок с эльфом, — проворчал Гимли.Леголас посмотрел на него и мягко ответил:— А как насчет бок о бок с другом?— На это я согласен, — сказал гном.

Разговор Леголаса и Гимли перед Черными Вратами.

1135 год Эпохи Древ. Спустя несколько дней.

Выход той самой железной жилы, гора Тарк-Зурам, где-то на севере Серых гор, в ста пятидесяти лигах к северу от Птичьего Пика, Дальний Харад.

Пятая записка.

Автор — Траун Второй Черновлас. Свои титулы опять расписывать не буду. Лень.

Ну привет еще раз, неизвестная мне козявка. Что-то в прошлый раз я увлекся, отчего слишком затянул введение. Пришлось писать еще одну главу, а твой предок мне за это даже ничего не дал. Жмот остроухий.

Но вернемся к главному. К нашей первой с ним встрече.

До сих пор помню то волнение, тот тяжелый, мерный лязг моих чешуйчатых доспехов, когда я вместе с остальными сынами Трауна шел вперед к месту той злополучной встречи. Двадцать мужей, два десятка мощных, готовых на все гномов, знающих, с какой стороны нужно браться и за кирку, и за топор.

Одним словом — сила, с которой нужно считаться.

«Взял бы больше, да нельзя. Еда и уголь сами себя не добудут», — думал я, продолжая идти вперед, чувствуя, как мои пальцы до белизны сжимают обтянутую кожей рукоять тяжелого чекана. Ибо я понимал — этого мало. Неизвестные точно приведут больше. Они будут сильнее, а значит, и говорить они будут с помощью языка силы. — «Эх, будь жив отец, ничего бы этого не было...»

Опасение рождает неуверенность, неуверенность — страх и злость. Поэтому не было ничего удивительного, что мои глаза внимательно скользили по каждому выступу, каждой расщелине, каждой кочке, ожидая, что в любой миг оттуда появится толпа высоких безбородых мудаков и попытается нас прирезать.

Тут нужно сделать небольшое отступление, объяснив, почему мы, гномы, всегда подозрительно относимся к эльфам. Дело в том, что любой гном сам по себе — ярчайшее доказательство своего труда. Ширина плеч, густота бороды, мозоли на руках, шрамы, взгляд, походка, выдержка, размер брюха… Все это позволяло с первого взгляда определить, кто перед тобой — полный бездельник или мастер, отдающий все свое время и силы собственному ремеслу.

С эльфами так не работает. Вот стоит перед тобой щегол неоперившийся, с холеными ладонями, мягкой походкой и худущий настолько, что появляется вопрос: а как его еще ветром не сдуло? И вдруг эта неженка выхватывает из-за спины лук с таким натяжением, что не каждый гном осилит, с легкостью натягивает его и запускает стрелу так далеко и точно, что остается лишь стоять, открывать рот и думать: "Слава Махалу, он не в меня стрелял".

Конечно, есть способы понять, что перед тобой опытный убийца, — например, по глазам, но в большинстве своем эльфы (за исключением пары старых монстров) выглядят слабыми и изнеженными, что даже спустя несколько столетий является причиной ссор и недопониманий.

Что уж говорить про нашу первую встречу, когда у меня в голове было только их словесное описание да упоминание, что наши будущие соседи все поголовно безбородые, что тот еще позор в обществе кхазад?

Да и место встречи не навевало доверия. Узкое, плоское плато, зажатое между двумя острыми пиками, которое к нашему приходу уже было занято.

Три десятка высоких фигур в легких, белоснежных доспехах стояли полукругом, а сквозь их открытые, чем-то похожие на птичьи головы, шлемы пробивался теплый, золотистый свет, заменяя им факелы.

В том самом полукруге стояло трое. Первой, судя по кивку Балина, оказалась та самая дева, чьи волосы, скрытые под доспехами, он так нахваливал. Вторым оказался высокий, даже по меркам этих дылд, воин, оказавшийся единственным, кто держал в руках настоящее оружие — тяжелый двухлезвийный топор, а его глаза смотрели точно на нас, не упуская ни единого движения.

«Боится. Волнуется», — подумал я, уже захотев хмыкнуть в усы, как оборвался, стоило столкнуться взглядом с третьим.

Он стоял в самом центре, неподвижно и прямо, не держа в руках оружие в отличие от остальных, но я чувствовал — этот мужик был опаснее половины всех дылд вместе взятых. Не благодаря какой-то мифической чуйке, про которую в последние годы начали судачить мои соплеменники. Нет.

Тут был как раз наш, гномий способ определить, кто стоит перед тобой — творец или тюфяк. И я скажу тебе, мелочь, передо мной в тот день стоял муж, чьи плечи были шире, чем у многих моих соплеменников, а взгляд — тяжелее и серьезнее. Словно передо мной появилась иная, но такая похожая по своей природе версия чужого праотца. Только если от нашего предка исходила чистая и незамутненная ничем мощь, то от этого чудовища в эльфийской шкуре чувствовался еще и огромный возраст, скрывавший внутри себя столько веков сражений, творения и путешествий, что я даже не мог представить.

Скажу честно — как вождь, искренне заботящийся о своем народе, я тогда подумал: а может, прибить этого гада? Треснуть его по башке молотком, прежде чем он узнает о нашей слабости и…

* * *

Примечание.

Так, хватит. Сил моих нет. Белетэль, как ты, наверно, могла понять по схожему почерку, заметки Трауна я переписывал лично, ибо вряд ли ты при всей своей учености могла знать древний диалект южного кхуздула.

Многие моменты я не трогал, желая передать истинность момента, но я больше не могу. Этот старый засранец, чтоб Аулэ ему лично бороду во сне обрил, совсем заврался.

Да, он явился на переговоры с тридцатью гномами. Вот только половина там была молодежью, трое — с недавно полученными переломами, а их одежда (броней то кожано-стальное непотребство я называть отказываюсь) выглядела как тряпки, сшитые из обрезков, которые мы оставляли после обработки шкур.

Так что продолжай держать у себя в голове — легендарный первый владыка Азаг-Дума, которому сыны Трауна до сих пор посвящают здравицы, при нашей первой встрече выглядел как последний бродяга, воняющий потом и желчью на целую милю, с таким гонором и самомнением, что даже его особо одаренные собратья из клана Дурина позавидуют.

Кхм… Продолжаем.

* * *

...и избавиться от всех наших будущих проблем, но я понимал — даже перебей мы всех присутствующих, там, за горами, есть еще сотни таких же остроухих, справиться с которыми мы навряд ли сможем.

Пришлось брать себя в руки и выходить вперед, говоря не только за себя, но и за весь клан Черновласов.

— Я — Траун Второй, сын Трауна Первого, — пробасил я, постаравшись, чтобы мой голос звучал громко и уверенно, эхом разносясь по окружавшим расщелину скалам. — Мы пришли сюда говорить и договариваться с теми, кто нас позвал сюда.

На что тот широкий мужик лишь медленно кивнул, и кристалл, сияющий у него во лбу, вспыхнул, озаряя нас волной теплого, пробирающего до костей пламени. Рот его открылся, и голос, глубокий, бархатистый, как пенка самого лучшего эля, потек в наши уши, завораживая, пленяя и…

Хотел бы я так сказать, если бы не одно НО.

— Пливетсфую, лорт Траун, — произнес он, безбожно коверкая слова нашего языка, постоянно путая гортанные акценты и спотыкаясь на твердых согласных, однако смысл сказанного был более-менее ясен. — Я — Эстандир, вождь племени айликвенди. Мы не искать вражды с кхазад.

— Ты говоришь на нашем языке, эльф? — шокировано произнес я, заметив, как округлились глаза остальных моих соплеменников. Их можно понять — кхуздул считался величайшим даром, сделанным нашему народу, и тут на нем начал спокойно разговаривать инородец. — Откуда тебе ведомы слова, которые Махал открыл лишь своим детям?

— Я долго жить под этим небом, — ответил он, продолжая все больше коверкать слова, будто подбирая правильное звучание. — Я видеть много. Говорить много. Даже с вашим создателем.

— Не может быть… — прошептал я, чувствуя, как пальцы, сжимающие чекан, невольно разжались. — Ты видел самого Махала? Нашего создателя?

— Да, — ответил он с неизменно мягкой, но раздражающей улыбкой. Знаешь, такой, которая словно кирпича просит. — Это было давно. Много ле… циклов назад. Там, далеко на Западе. Он и остальные Высшие хотели увести туда нас. Мы отказались. Предпочли Юг далекому Западу и знакомому Востоку.

Я нахмурился, переваривая услышанное. Восток… Запад… Высшие… Столько новых слов, столько новых знаний, а я их даже понять не могу. Эх… В тот момент я в очередной раз пожалел, что рядом не было отца. Он бы точно нашел что сказать.

— Мы тоже ушли с Востока, — буркнул я, решив любой ценой продолжать держать морду кирпичом. — Мой отец не желал делить горы с болтунами и гордецами. Мы искали место, где наш молот будет единственным законом. Мы думали, эти горы пусты.

— Мир никогда не будет пустым, король Траун, — сказал Эстандир, сделав шаг навстречу и одним движением руки остановив на своих местах остальных. — Поверь, я помню его другим. Изначальным. Когда не было гор и морей. Когда мир купался в океанах света. Когда ваш создатель — Аулэ — еще не настолько отчаялся, дабы пойти против воли Эру и втайне создать вас, своих детей.

— Брешешь, — выдохнул я, не в силах поверить в услышанное, даже пропустив мимо ушей, как речь, до этого грубая и исковерканная, резко стала идеальной. Словно передо мной оказался старый, опытный гном, а не… а не ЭТО! — Я, может, и не мой отец, лично внимавший речам Махала, но даже мне известно, что сон И́глиш-Маха́л (так гномы называли Йаванну) длился целые эоны…

Вот только стоило мне поднять голову и встретиться с ним взглядами… как все вопросы отпали. В далеком будущем, мелочь, твой предок произнесет одну фразу, которую я запомню на всю жизнь и сделаю одной из мудростей нашего народа.

Aynâd ghelekhul ‘ayîk.

Глаза — зеркало души.

В тот момент та мудрость мне бы очень пригодилась, ибо в глазах стоящего передо мной мужа плескалась такая вечность, на фоне которой даже наши предки, сами наши прародители, которых уважал каждый гном, вне зависимости от возраста и клана, были глупыми детьми, лишь недавно сиську переставшими во рту держать.

— Неужели ты настолько стар… — прошептал я тогда, чувствуя, как ощутимо затряслись поджилки.

— Ты даже не представляешь насколько, — ответил он, проводя ладонью по лицу, где я с трудом, но заметил мелкую, почти незаметную щетину. Единственную среди всех присутствующих остроухих.

— И что теперь? — спросил я, вздернув бровь. — Что будем делать? Да, возраст твоих костей меня удивил, но поверь — я лучше многих знаю, что возраст не показатель мудрости. Мудак с возрастом не становится мудрецом. Наоборот — он становится старым и склочным мудаком, что зачастую гораздо хуже.

— Надеюсь, я не отношусь к последним, — сказал эльф с легкой ухмылкой, а затем, резко повернувшись, спросил:

— Да, Финвэ?

— Эм… — тот самый парень опешил, заозирался, побледнел, успел глазами попросить помощи у стоящей рядом девы, получил в ответ лишь молчаливый смех и лишь потом ответил: — Нет, господин.

— Прекрасно, — ответил Эстандир, всплеснув руками, и, вернувшись ко мне, сказал: — Может, тогда проявим мудрость с дальновидностью и не будем портить судьбу для наших народов?

— Ты что, предлагаешь союз? — спросил я, вздернув брови. — Так просто? Даже ничего не потребуешь? Вы же сильнее нас.

— Не сильнее, а многочисленнее, — поправил он меня, и в его взгляде мелькнуло нечто, заставившее резко покрыться мурашками. — Поверь, это две абсолютно разные вещи. И поверь — когда в этих краях появится враг, чье число будет превышать оба наших народа, именно этот союз сможет уберечь нас от бесславной гибели.

— Чего? Что ты несешь? — воскликнул я, не сразу осознав услышанное. — Враг? Какой нахрен враг?

И прежде чем я успел еще хоть что-то сказать, мой разум поглотила тьма. Тьма, из которой начали выскакивать они: варги, нетопыри, нескладные твари, громадные рептилии, черви, один из которых стал погибелью моего отца…

— И это не конец… — на грани сознания прозвучал шепот этого колдуна треклятого.

Огромные, высотой с небольшие холмы химеры, зубастые черти, гигантские скорпионы, многоножки с бритвенными лапами… Даже сейчас, прожив целую жизнь, я не могу назвать даже сотой части тех чудовищ, которых мне довелось увидеть в тот день. А уж про последних тварин, выглядевших как ожившее пламя, я вообще предпочел бы забыть.

Настолько, что в тот день едва в штаны не напрудил.

— Что это было? А? — заорал я, напугав остальных соплеменников. — Это был ты? Что ты мне показал?!

— Тех, кто властвовал над этой землей до нас, — ответил остроухий, продолжая смотреть на меня своими золотистыми, пронизывающими до печенок глазами. — Большая часть из них ныне уничтожена стараниями Махала и остальных, но создатель этих чудовищ жив и рано или поздно, но вернется в Средиземье. И тогда нашим народам будет очень тяжело выжить поодиночке.

Я ничего тогда не ответил. Молчал, пытаясь переварить произошедшее. Эти слова, чудеса какие-то, чудовища невиданные… Все это знатно выбивало из колеи.

Да и мои воины были не лучше, крепко схватившись за рукояти кирок и топоров, с опаской поглядывая на расслабленных, даже не шелохнувшихся остроухих.

«Что ж… Выбора у меня нет», — понял я, принимая не самое простое решение.

— Ладно, — выдохнул я, расслабляя хватку на рукояти чекана и опуская его клевком на землю. — Я согласен. Только прежде чем будем языком чесать, давай хотя бы желудки набьем. От всего этого словоблудия есть хочется.

На что древний эльф лишь негромко рассмеялся и, дав знак своим людям, двинулся вбок к одному из отрогов, в основании которого уже были заготовлены дрова и пара камней, дабы умостить натруженный зад.

Огонь эльфы развели быстро, даже лучина прогореть бы не успела, но затем к огню пошла не единственная женщина на весь этот отряд, а сам вождь, начав быстро, с хорошо видимым мастерством нарезать, крошить, лить, тушить… в общем, готовить ту богатую снедь, которую остроухие притащили в своих глубоких мешках.

— Смотрите-ка, — пробормотал Балин мне на ухо, — их вождь сам возится с дровами. Неужто у них так туго с бабами?

За что я наградил его богатырской затрещиной и приказал заткнуться, сразу поняв — перед нами сидел настоящий мастер, который оттачивал свое ремесло тысячи циклов, доведя свои движения до идеала. Настолько они были быстрыми и мимолетными, со стороны напоминая какое-то волшебство, а не готовку, которой среди кхазад в большинстве своем занимались женщины.

Настолько, что мы даже не заметили, как на наших коленях появились глубокие деревянные тарелки, а в нос ударил такой аромат мяса и специй, что рот мгновенно сам, без нашего участия, наполнился слюной.

— Чего вы ждете? — спросил эльф, стоя передо мной и заведя руки за спину. — Пируйте, как того велит ваше сердце.

Что сказать? Отказаться было невозможно.

Стоило мне только кивнуть и откусить первый кусок мяса, как мои глаза чуть на лоб не налезли. Жаркое было сочным, пряным, с легким оттенком дыма и чего-то неуловимо сладкого.

«Клянусь Махалом, ничего вкуснее в жизни не ел», — подумал я, и, увидев мое довольное лицо, остальные кхазад тоже принялись за трапезу, начав уплетать за обе щеки, настолько увлекшись, что следующие пять минут среди скал раздавались лишь удары ложек о дно.

— Клянусь наковальней, — выдохнул Хорн, уплетая за обе щеки. — Если их мужи так вкусно готовят, то я готов их женщин на руках носить.

— Ты поосторожнее со словами, бородач, — заметил вождь остроухих, присаживаясь рядом со мной на плоский валун и кивнув в сторону остальных эльфов, также быстро поглощавших свои порции. — У нас с этим строго. Как бы бороду ненароком не оторвали.

— Да ему жена раньше все оторвет. Не только бороду, — воскликнул Балин, и над горами разнесся звук гогота двадцати луженых глоток.

Шутка зашла на ура, и я решил продолжить знакомство, достав из своего мешка голову выдержанного овечьего сыра и флягу с настоем, сваренным из ягод, собранных еще в Восточных горах. Простой дар, вот только среди остроухих нашлись двое, кто тоже был из тех мест и тоже скучал по тамошним дарам И́глиш-Маха́л, в ответ доставшие свои угощения.

Начался пир. Простой, неожиданный, без свежих яств и особых изысков, но та еда, которую мы разделили тогда, до сих пор кажется мне вкуснейшей из всех, что я пробовал. Ведь это была не просто встреча.

Это было событие, заложившее основу для будущей дружбы между нашими двумя народами…

Хотя стоит признать, что все было чинно и мирно, пока твой предок не залез в свою походную сумку и не извлек из нее небольшую, тускло мерцающую стальную флягу. Я сначала даже не обратил на это внимания, пока в моем кубке не оказалась жидкость, прозрачная, точно ключевая вода, но с запахом настолько резким и пробивным, что у меня перехватило дыхание.

— Это что? — спросил я, кое-как переведя дыхание.

— Хлебное вино, — произнес он, и на его лице промелькнула та самая лукавая искра, которую я никак не ожидал увидеть у «сияющего». — Я сам его придумал много лет назад, правда, распить не смог. Слишком сильным оно оказалось.

Я с недоверием посмотрел на свою чарку. Уже тогда мой народ осваивал ремесло пивоварения, достигнув в нем немалых успехов, но такой чистой выпивки не видел ни разу.

— Что ж, лидер сияющих, — сказал я, подняв кубок, — за наше знакомство. Пусть оно будет таким же крепким, как та сталь, которую вы куете.

Я опрокинул чашу. В ту же секунду мне показалось, словно проглотил кусок раскаленного угля прямо из горна. Огненный поток прокатился по горлу, вышибая слезу и заставляя грудь на мгновение замереть. Я закашлялся, хлопнул ладонью по колену, и, когда дар речи вернулся ко мне, я почувствовал, как по телу разливается невероятное, обжигающее тепло.

— Клянусь бородой! — прохрипел я, вытирая рот рукавом. — Это... что такое! У меня в голове словно обвал случился!

Эстандир лишь негромко рассмеялся и в одно движение опрокинул свою чарку, даже не поморщившись.

— Теперь понимаешь, почему было не с кем пить? — спросил он, подливая мне еще. — Только тот, кто обладает чистым сердцем и стальным желудком, сможет пить со мной на равных.

Вторая чаша пошла легче. Я почувствовал, как в животе загорелся пожар, а голова прояснилась, лишившись любого намека на всякую подозрительность. Одним словом — опоил меня твой предок, воспользовавшись моим незнанием.

— А знаешь, — воскликнул я, икнув и приобняв его за плечи, — я ведь думал, что ты окажешься редкостным говнюком. Ну, знаешь, как мои сородичи там на Востоке! У-у-у, только и знали, что нос задирать! Мы лучшие, мы выше, мы в отличие от вас слышим металл! А сами — редкостные болтуны, которые даже за бородой нормально ухаживать не умеют!

На что эльф весело фыркнул, хоть его глаза и оставались прозрачными, лишенными любого намека на хмель.

— Не волнуйся, Траун. Мы не такие, — ответил он, и его голос звучал тепло и искренне. — Мы знаем, что такое труд. Знаем, что такое уважение. Знаем, что такое настоящее мастерство, страсть, а не желание выпятить собственные заслуги.

— Вот! — воскликнул я, восторженно ткнув пальцем в его сторону и опрокинув еще одну чарку. — Золотые слова! Ты... ты мне нравишься, длинноухий! Мы с тобой горы перевернем! Чернобородые и... как там вас? Птицы? Птицы и гномы! Братья навсегда!

И тут меня накрыло.

Сначала мы начали орать песни — я затянул старую балладу о Махале и первом металле, а он подхватил её каким-то своим, странным, но удивительно подходящим мотивом. Потом рассказывали байки… Потом братались и обещали угостить друг друга стряпней наших жен. Одним словом, делали все, что и остальные мужи, напившись крепкого, туманящего и проясняющего разум зелья.

Мои воины тоже уже вовсю братались с его бойцами: Хорн показывал тому молодому остроухому секрет двойного узла на кольчуге, а Балин что-то увлеченно доказывал деве, которая с улыбкой слушала его пьяное ворчание.

Жизнь в тот момент была прекрасна… в отличие от пробуждения, последовавшего после.

Дзынь… Дзынь… Дзынь...

Я проснулся резко, внезапно от чистого, пробирающего звука, который больно отозвался в моей тяжелой голове, словно кто-то бил маленьким молоточком прямо по черепу. Ругаясь на кхуздуле и поминая недобрым словом коварство эльфийской «воды», я с трудом разлепил веки и сел на своих мехах. Плато было залито холодным светом звезд, но сам наш лагерь освещал совсем иной огонь.

Дзынь… Дзынь… Дзынь…

«О Махал, за что мне все это?» — мысленно простонал я, в тот момент желая только одного — сдохнуть. Мешало одно.

Дзынь… Дзынь… Дзынь...

Эстандир уже был на ногах. Развернув перед собой переносной горн — изящную конструкцию из вороненой стали, которая гудела от яростного, направленного жара, он ковал, обрушивая на раскаленный металл всю свою душу и тело.

— Проснулся, Траун? — не оборачиваясь, произнес он, и его голос был бодр, будто он и вовсе не выпил вчера большую часть фляги. — Насчет головы не волнуйся. Все быстро пройдет. Главное — утолить телесный голод и жажду.

Я на это лишь кивнул, вскоре приняв чашку с горячим, дымящимся бульоном, вот только мои глаза просто не могли оторваться от действа, царившего всего в десятке шагов.

Буду честен, мелочь, — я всегда считал и буду считать, что кхазад — величайшие мастера горна и молота во всей Арде, исключая самого Махала и Эру. Вот только твой предок — отнюдь не рядовой кузнец, коих среди тех же нолдор каждый второй, если не первый.

Нет, он был, есть и будет настоящим творцом, под руками которого железо, серебро, золото и драгоценные камни словно поют, не просто принимая облик, который хочет от них создатель, а помогают ему в этом, создавая что-то новое, доселе невиданное… И такое завораживающее.

В тот момент, когда Эстандир остудил изделие в чаше с ключевой водой, обтер его куском мягкой замши и медленно подошел ко мне, уже прошло достаточно времени, дабы моя голова прошла, а тело вернулось в норму. В его руках же покоилось ожерелье из вороненой стали, чьи звенья были столь тонки и плотно подогнаны, что казались чешуей какой-то невиданной, огромной рыбы, а в самом центре, в оправе из серебра и золота, ровно и глубоко сиял чистый янтарный кристалл, светящийся сам по себе, без помощи света звезд.

— Прими это, Траун Второй, — торжественно произнес он, переходя на правильный, можно даже сказать, торжественный кхуздул. — Это — первый дар айликвенди твоему клану. Пусть он будет первым шагом к тому, что наши потомки назовут крепкой и нерушимой дружбой.

В тот момент я вообще не думал, сразу приняв ожерелье, и мои пальцы, огрубевшие от работы с кайлом, ощутили невероятную гладкость и теплоту изделия. Оно было легким как пух, но я чувствовал в нем какую-то таинственную, скрытую мощь, словно в моих руках покоилась целая гора.

«Как же это… красиво», — думал я в тот момент, как и все мои воины, уже обступившие нас со всех сторон и не сводящие взгляда с только что выкованного ожерелья.

Буду честен — мы, кхазад, нечасто бываем растроганы до глубины души, но тогда, на том продуваемом ветрами плато, я вспомнил все. Все ссоры с соплеменниками. Все трудности перехода. Все опасности, поджидавшие в этих горах. И то тепло, с которым к нам вчера отнеслись стоявшие напротив дети звезд. Ничего удивительного, что я не смог сдержать эмоций.

— Клянусь бородой отца и всеми недрами, что мы еще добудем, — весомо ответил я, надевая ожерелье на шею. — Мой клан будет чтить эти узы, пока стоит этот хребет. Твой народ — наш народ. Твой враг — наш враг. Ты не просто эльф, Эстандир. Отныне ты — мой друг. И для меня этого достаточно.

Мы обменялись крепким рукопожатием, и я знал: с этого дня история нашего народа сильно изменится в лучшую сторону, ибо Махал не просто не бросил нас. Нет, он подарил нам настоящих братьев — не по крови, но по духу, что для любого кхазад значило многое. Очень многое.