После тебя начинается сон (гет)

Когда в дверь постучали, Гермиона сначала не подняла головы.

Чай давно остыл. На столе лежали раскрытые, но так и не прочитанные до конца бумаги из Министерства: два заключения, внутренний меморандум и письмо, которое она должна была отправить еще утром. За окном моросил мелкий, упрямый дождь; его звук был до странного похож на шелест пергамента. Квартира тонула в синеватом вечернем сумраке. Верхний свет она так и не зажгла.

Стук повторился.

Не настойчивый. Не злой. Слишком ровный, слишком выдержанный, чтобы быть случайным.

Гермиона закрыла глаза на секунду, как будто этого могло хватить, чтобы дверь, дождь, вечер и вся оставшаяся жизнь отступили хотя бы на шаг. Потом стук прозвучал в третий раз.

Она встала. Плечи ломило так, словно весь день она таскала не папки, а камни. На ходу машинально пригладила волосы, сразу поняла, что это бессмысленно, и открыла дверь.

На пороге стояла Джинни.

Без плаща, только в темно-синем джемпере, с мокрыми от дождя волосами, собранными в небрежный узел. На лице у нее не было привычной живости. Только усталость. И что-то еще — слишком собранное, чтобы назвать это злостью.

Несколько секунд они смотрели друг на друга.

— Привет, — сказала Гермиона.

— Привет.

Джинни не спросила, можно ли войти. Гермиона не предложила. Но через мгновение обе как будто вспомнили, как устроены двери и гостеприимство, и Гермиона отступила в сторону.

— Я ненадолго, — сказала Джинни, проходя в прихожую.

Гермиона закрыла дверь не сразу.

В кухне Джинни остановилась, оглядела стол, остывший чайник, стопки бумаг, нетронутый ужин на тарелке и только потом перевела взгляд на Гермиону.

Этот взгляд Гермиона знала давно. Еще со школы. Так Джинни смотрела на поле перед матчем, когда уже решила, в какую сторону полетит, и никому не собиралась объяснять почему.

— Ты собиралась это есть? — спросила Джинни.

— Наверное.

— Ага.

Гермиона подошла к чайнику.

— Сделать тебе чай?

— Нет.

— Мне — да.

— Гермиона.

Она замерла, так и не коснувшись палочкой чайника.

В голосе Джинни не было раздражения. Только усталость, которую уже нельзя было переждать.

— Я пришла не за чаем.

Гермиона медленно опустила руку.

— Хорошо.

Джинни смотрела на нее внимательно, без нажима, но и без прежней готовности отступить.

— Ты правда собираешься сделать вид, что не понимаешь, зачем я здесь?

Гермиона потерла переносицу.

— Я догадываюсь, что у тебя есть причины сердиться.

— Я не сержусь.

— Джинни…

— Не надо. — Она сказала это тихо. — Не разговаривай со мной тем голосом, которым ты разговариваешь с людьми в Министерстве, когда хочешь пережить неприятный разговор без потерь.

Гермиона открыла рот, но не успела подобрать безопасную фразу.

— Именно так ты сейчас и делаешь, — добавила Джинни.

Она не повысила голос. Даже не двинулась с места. Но Гермиона вдруг остро поняла, что этот вечер не получится пережить на одной вежливости.

Она села за стол.

— Тогда говори прямо.

Джинни усмехнулась — коротко, без радости. Садиться она не стала, будто не хотела позволить себе даже видимость уюта.

— Прямо? Хорошо. Ты потеряла сознание три дня назад. В Мунго тебя увозили из Министерства через служебный камин. Ты не отвечала на письма. Не пришла в воскресенье. Вчера не открыла мне дверь. А сегодня я узнаю от чужих людей, что с тобой «все в порядке». Скажи, пожалуйста, это и есть твоя версия прямо?

Гермиона отвела взгляд.

— Со мной действительно все в порядке.

— Видишь? — голос Джинни стал жестче, хотя по-прежнему оставался тихим. — Вот это я и имею в виду.

Гермиона провела пальцем по краю чашки.

— У меня был срыв магического истощения. Такое случается.

— Не случается, если человек спит, ест и хотя бы иногда живет не только работой.

— Я сплю.

— Не ври мне.

Это было сказано почти шепотом. От этого ударило точнее, чем если бы Джинни крикнула.

Гермиона подняла глаза.

Джинни смотрела на нее не с обвинением. С тем выматывающим знанием, которое появляется у людей, когда они слишком долго складывали чужие исчезновения в одну картину и наконец перестали верить случайностям.

— Ты выглядишь так, — сказала она, — будто уже несколько месяцев не спишь по-настоящему.

— Я справляюсь.

— Я не спрашивала.

За окном дождь перешел в более крупный, редкий стук. В старой раме едва слышно дрожал стеклянный угол. Гермиона наконец зажгла чайник, больше для того, чтобы занять руки, чем из желания пить. Вода внутри загудела.

— Я не хотела тебя пугать.

— Ты меня не пугаешь. Ты делаешь хуже.

Гермиона посмотрела на нее.

— Хуже?

— Да. Пугаются чего-то внезапного. А ты исчезаешь медленно.

Чайник закипел слишком громко для маленькой кухни. Гермиона налила себе воды, бросила в чашку листья и стала смотреть, как они темнеют, опускаясь вниз.

Джинни наконец села. Не напротив — чуть по диагонали, будто даже сейчас не хотела давить на нее всем телом разговора.

— Почему ты не сказала мне? — спросила она.

Простой вопрос. Почти мягкий. От него хотелось закрыться сильнее, чем от упрека.

— Потому что нечего было говорить.

— Это неправда.

— Нет, это…

— Гермиона.

Она замолчала.

Джинни смотрела на нее так, как смотрят на человека, который стоит на краю льда и уверяет, что все под контролем, пока под ним уже трещит.

— Я не пришла устраивать сцену, — сказала она. — И не пришла читать тебе лекцию про сон, еду и режим. Я пришла потому, что не хочу однажды узнать о тебе что-то непоправимое от посторонних.

Гермиона сжала чашку обеими ладонями, хотя та была слишком горячей.

— Ничего непоправимого не происходит.

Джинни несколько секунд молчала.

— Ты сама в это веришь?

В этом ровном вопросе, в мокрых прядях, прилипших к вискам Джинни, в ее прямой спине и пальцах, сжатых на краю стола, было столько усилия, что Гермионе вдруг стало трудно дышать.

Она поставила чашку обратно.

— Я не знаю, чего ты от меня хочешь.

Джинни моргнула. Один раз.

— Правду.

— О чем?

— Хоть о чем-нибудь.

Гермиона отвела глаза к окну.

— Я устала.

— Нет.

Она резко повернулась обратно.

— Что — нет?

— «Я устала» — это не правда. Это формулировка. Ее можно вписать в медицинскую карту, в объяснительную, в отказ от встречи, в записку секретарю. Но это не правда.

В Гермионе поднялось знакомое холодное раздражение — не на Джинни, а на саму эту точность, от которой некуда было деться.

— Ты пришла, чтобы препарировать меня?

— Я пришла, потому что ты больше не приходишь сама.

Джинни коротко вдохнула, словно тоже услышала, как именно это прозвучало.

— Ты знаешь, сколько раз я разворачивалась у твоей двери за последние месяцы? — спросила она. — Каждый раз думала: ладно, не сейчас. Ей тяжело. Она потом сама напишет. Не надо ломиться туда, куда тебя не зовут. Мне казалось, я делаю правильно. Даю тебе пространство. Уважаю твои границы. — Она криво усмехнулась. — А потом оказалось, что я просто стояла снаружи и смотрела, как ты медленно запираешься изнутри.

Гермиона сглотнула.

— Это не про тебя.

— Я знаю, что не только про меня. Но и про меня тоже.

Впервые за весь разговор Джинни отвела взгляд. Посмотрела на бумаги, потом на чашку, потом снова на Гермиону.

— Когда все стало вот так?

Гермиона не ответила.

— После войны? — продолжила Джинни. — После того, как вы с Роном разошлись? После того, как ты ушла в Министерство с головой? Или раньше, а я просто не заметила?

От имени Рона внутри дернулось что-то старое — уже без прежней боли, скорее глухим шрамом.

— Не начинай.

— Я не начинаю. Я спрашиваю.

— А я не хочу отвечать.

— Почему?

Гермиона посмотрела прямо на нее.

— Потому что ты пришла не спрашивать. Ты пришла сказать мне, что я все делаю неправильно.

Джинни долго молчала.

— Нет, — сказала она наконец. — Я пришла сказать, что теряю тебя.

Без надрыва. Без красивой интонации. Почти буднично.

Гермиона медленно откинулась на спинку стула.

— Ты меня не теряешь.

— Тогда где ты?

Она усмехнулась совсем без веселья.

— Здесь. На собственной кухне. Сижу перед тобой.

— Не издевайся.

— Я не издеваюсь.

— Издеваешься. Потому что ты прекрасно понимаешь, о чем я.

Да. Понимала. И ненавидела это понимание.

Джинни подалась вперед.

— Ты смотришь на меня так, будто я пришла с ножом, — тихо сказала она. — Как будто я сделаю что-то страшное, если попрошу тебя не врать. И я не могу решить, что больнее: то, что тебе так плохо, или то, что ты решила — ко мне с этим нельзя.

Гермиона резко встала. Стул сдвинулся по полу с коротким, неприятным звуком.

— Я ничего не решала.

— Правда?

— Да.

— Тогда что это было?

Гермиона отвернулась к окну. Темное стекло вернуло ей собственный бледный силуэт.

— Я просто… не знала, как.

— Как что?

Она закрыла глаза.

— Как прийти к тебе и не развалиться.

После этих слов кухня стала совсем тихой.

Гермиона не поворачивалась. Ей казалось, если она сейчас увидит лицо Джинни, то либо замолчит навсегда, либо скажет слишком много.

Голос Джинни прозвучал уже по-другому. Без стали. Глуше.

— Ты думаешь, я бы этого не выдержала?

Гермиона сглотнула.

— Я думаю, ты не должна была это выдерживать.

— Это не одно и то же.

— Для меня — одно.

— Нет. — Теперь Джинни тоже встала. Гермиона слышала шаги за спиной, но не оборачивалась. — Нет, Гермиона. Не смей решать за меня, что я должна выдерживать, а что нет. Не прикрывай этим то, что ты просто не пустила меня к себе.

Гермиона резко развернулась.

— А что, по-твоему, я должна была сделать? Прийти? Сесть вот так же, как ты сейчас, и сказать: знаешь, Джинни, я больше не очень понимаю, как жить в собственной голове? Я почти не сплю. Не хочу никого видеть. Прихожу домой и стою у двери по десять минут, потому что не могу заставить себя войти в комнату. Иногда мне кажется, что я вот-вот перестану различать, что было, а что нет. Иногда я вообще не уверена, что во мне осталось что-то, кроме функции. Вот это ты хотела услышать?

Джинни побледнела.

Гермиона сама не заметила, что говорит уже почти шепотом — тем страшным шепотом, который бывает на грани срыва, когда громче уже невозможно.

— Или надо было еще раньше? Сразу после войны? Когда от меня все ждали, что я выживу правильно? Что я буду умной, устойчивой, полезной, собранной, что пойду дальше, потому что я всегда иду дальше? Надо было тогда? Когда вы все хоть как-то цеплялись за нормальность, а я смотрела на вас и понимала: если открою рот по-настоящему, то не смогу остановиться?

Джинни стояла очень прямо. Только руки у нее дрожали.

— Я никогда не требовала от тебя быть правильной.

Гермиона рассмеялась — сухо, почти беззвучно.

— Нет? Может быть. Но рядом с вами я все время должна была быть той Гермионой, которую вы узнаете. Иначе мне пришлось бы смотреть, как вы понимаете, что от прежней меня осталось слишком мало.

— Это нечестно.

— Конечно нечестно. Вообще все это нечестно.

Джинни шагнула ближе.

— Ты правда думаешь, что я любила тебя только пока ты была удобной?

У Гермионы дернулось лицо.

— Я думаю, что тебе было бы больно.

— Мне и сейчас больно.

Это вырвалось громче, чем все сказанное до этого. Не крик. Но уже близко.

Обе замерли.

Джинни закрыла глаза, вдохнула, взяла себя обратно в руки.

— Мне и сейчас больно, — повторила она тише. — Только теперь к этому добавилось ощущение, что ты вычеркнула меня заранее. Что решила: до этого места Джинни можно, а дальше — нет. И мне оставили только вежливые ответы, отмененные ужины и чужие слухи.

Гермиона почувствовала, как в горле поднимается что-то почти невыносимое.

— Это было не так.

— Тогда как?

Она не ответила.

Джинни долго смотрела на нее. Потом очень устало потерла ладонью лоб.

— Хорошо. Давай иначе. Я спрошу прямо, а ты хотя бы один раз не уйдешь в сторону.

Гермиона сразу поняла, к чему это ведет. И все равно не успела приготовиться.

— Малфой здесь при чем?

Вопрос повис между ними тяжело и холодно.

Гермиона отвела взгляд первой.

— Ни при чем.

— Не ври.

— Я не…

— Гермиона.

Одно имя. И столько в нем было усталого отчаяния, что лгать дальше стало почти унизительно.

Она медленно оперлась ладонями о край стола.

— Это сложно.

— Мне плевать, что это сложно. Я не спрашиваю подробности. Я спрашиваю: он имеет к этому отношение?

Гермиона молчала слишком долго.

Этого хватило.

Джинни кивнула один раз, как будто отметила про себя то, что и так уже знала.

— Понятно.

— Тебе не понятно.

— Конечно, не понятно. Потому что ты ничего не объясняешь. Но я не слепая.

Гермиона подняла голову.

— Что именно ты видишь?

Джинни ответила не сразу. Когда заговорила, голос у нее был неожиданно спокойный.

— Я вижу, что ты закрываешься от всех нас — и не от него. Его имя заставляет тебя напрягаться не так, как имена остальных. В Министерстве ты можешь быть с ним в одной комнате и не превращаться в лед. Ты защищаешь его так, как не защищаешь уже почти никого. И он знает о тебе что-то, чего не знаю я.

У Гермионы пересохло во рту.

Это было опасно близко к правде — и совершенно мимо нее.

— Все не так, как ты думаешь.

— А как?

— Я не могу сказать.

— Вот именно.

Гермиона закрыла глаза на секунду.

— Это не потому, что я тебе не доверяю.

— Тогда почему?

Ответ лежал слишком глубоко. Там, где были ночь, сон, чужое дыхание в темноте, магия, от которой дрожали стены памяти, и тот почти невыносимый опыт быть увиденной человеком, которому нельзя позволить подойти ближе.

Она не могла вынести эту правду в слова. Пока нет.

— Потому что есть вещи, которые я не могу произнести вслух, — сказала она наконец.

— Мне?

— Никому.

Джинни смотрела на нее так, будто пыталась решить, верить ли этому.

— С ним ты можешь.

Гермиона вздрогнула слишком заметно.

Тень боли мелькнула у Джинни в глазах.

— Вот, — тихо сказала она. — Вот это я и имела в виду.

— Джинни…

— Нет. Подожди. Я сейчас не про то, что это Малфой. Не про фамилию, не про войну, не про старое и не про то, что я должна ненавидеть саму мысль об этом. Я про другое. Про то, что с ним ты, видимо, бываешь более настоящей, чем со мной. И меня это… — она запнулась, стиснула челюсть, — меня это убивает.

Гермиона не нашла слов.

Джинни засмеялась коротко, дрогнувшим воздухом.

— Знаешь, что хуже всего? Я даже не могу честно сказать, что пришла только из-за него. Потому что это не из-за него. Он просто как трещина, через которую стало видно все остальное.

Она сделала шаг назад и скрестила руки на груди, будто ей стало холодно.

— Ты ушла от нас задолго до него, да?

Гермиона молчала.

— Скажи хоть сейчас.

Она ответила не сразу.

— Да.

Слово вышло тихим. В маленькой кухне оно прозвучало как удар.

У Джинни дернулось лицо. Не от неожиданности — от подтверждения.

— Когда? — спросила она.

— Я не знаю.

— Врешь. Ты всегда знаешь.

Гермиона опустила голову.

— Наверное, тогда, когда стало проще быть полезной, чем живой.

Джинни прикрыла рот пальцами, словно что-то удерживая внутри. Потом медленно опустила руку.

— Господи, Гермиона.

Гермиона отвернулась. Теперь уже окончательно.

Она смотрела в темное окно и видела в нем не улицу, а только их отражения: одну — прямую, рыжую, слишком живую даже в своей усталости; другую — тонкую, побледневшую, с напряженными плечами и руками человека, который все время ждет удара.

Сзади долго не было слышно ни звука.

Потом Джинни сказала:

— Я бы выдержала.

Гермиона зажмурилась.

— Что?

— Если бы ты пришла ко мне сломанной. Я бы выдержала.

На этом голос Джинни все-таки дрогнул.

— Я не выдержала другого, — продолжила она уже тише. — Того, что ты решила: мне нельзя это видеть.

У Гермионы внутри стало пусто. Так пусто, будто все слова, которыми она могла бы ответить, разом рассыпались в пыль.

— Я не хотела тебя ранить.

Это прозвучало жалко даже для нее самой.

— Но ранила.

— Да.

— И продолжаешь.

Гермиона кивнула.

Она не оборачивалась. И все равно чувствовала, как близко Джинни — не телом, а тем остатком прежней близости, который еще не умер, но уже кровоточил.

— Посмотри на меня, — сказала Джинни.

Гермиона не сразу подчинилась.

Когда все-таки повернулась, в глазах Джинни не было ярости. Только такая открытая, взрослая боль, что выдержать ее было почти невозможно.

— Я не прошу тебя рассказать все, — сказала Джинни. — И не прошу выбрать между мной и чем бы то ни было, что происходит у тебя с Малфоем, с работой, с твоей головой. Я прошу только одного: не делай вид, что меня там никогда не было.

У Гермионы сжалось горло.

— Ты была.

— Тогда почему я чувствую себя человеком, которому оставили только фасад?

Гермиона села обратно на стул, потому что ноги вдруг перестали казаться надежными.

— Потому что я не умею иначе, — сказала она очень тихо.

— Нет. — Джинни покачала головой. — Раньше умела.

— Раньше я была другим человеком.

— Я знаю.

Это признание прозвучало почти ласково. Почти невыносимо.

Гермиона подняла на нее глаза.

— Вот именно. Ты все время говоришь так, будто я просто не пустила тебя внутрь. Но я сама не знаю, куда внутри меня сейчас можно войти и не провалиться.

Джинни долго смотрела на нее. Потом медленно села обратно.

— Тогда скажи мне хотя бы это. Без красивых слов. Без «я справляюсь» и «все в порядке». Мне еще есть место в твоей жизни? Или я уже прихожу сюда только потому, что не успела вовремя понять, что дверь давно закрыта?

Гермиона открыла рот — и ничего не смогла сказать.

Место было.

Только не такое, какое Джинни имела право получить. Любовь еще оставалась — старая, почти неистребимая. Но входа рядом с ней уже не было. Гермиона не вытолкнула ее. Она просто слишком долго не открывала.

Джинни поняла ответ по молчанию.

Это было видно сразу — по тому, как у нее очень медленно изменилось лицо. Не будто ее ударили. Будто в ней что-то осело.

— Ясно, — сказала она.

— Джинни…

— Нет. Все нормально. — Она встала. — Не надо сейчас говорить что-то из жалости.

— Это не жалость.

— Тогда не говори ничего, чего не сможешь удержать завтра.

Гермиона тоже поднялась слишком быстро. Стул опять скрипнул.

— Я не хочу, чтобы ты уходила так.

Джинни взяла со спинки стула влажную сумку.

— А как ты хочешь?

Вопрос был честный. Страшный своей честностью.

Гермиона растерялась.

— Я не знаю.

— Вот. — Джинни кивнула. — В этом вся проблема.

Она пошла в прихожую, и Гермиона — за ней.

У самой двери Джинни остановилась, не оборачиваясь. Положила ладонь на ручку, потом убрала.

— Я долго злилась на тебя за молчание, — сказала она. — Потом думала, что просто подожду, пока ты сама придешь. Потом решила, что не имею права ломиться. Потом услышала, что ты снова в Мунго, и поняла: если не приду сейчас, однажды могу не успеть вообще.

Она наконец обернулась.

— Я пришла не спасать тебя. Я уже поняла, что ты не позволишь. Я пришла, потому что люблю тебя. И потому что мне нужно было хотя бы один раз сказать это в лицо, пока между нами еще осталось кому слышать.

У Гермионы выступили слезы — не сразу, а так, как выступает кровь из тонкого пореза: медленно, почти неощутимо.

— Я тоже тебя люблю.

Джинни улыбнулась. Не радостно. Почти с сожалением.

— Я знаю.

И это прозвучало хуже, чем если бы она не поверила.

— Но этого уже недостаточно, — тихо добавила Джинни. — Не для того, чтобы делать вид, будто мы все еще там, где были.

Гермиона вцепилась пальцами в косяк двери.

— Это конец?

Джинни долго смотрела на нее.

— Нет. Это не конец. Это место, после которого ничего не будет прежним.

От этой правды стало холодно.

Джинни взялась за ручку.

— Я не знаю, как быть тебе другом так, как раньше, — сказала она. — И не буду притворяться, что знаю. Но я не перестану… — Она запнулась, сглотнула. — Не перестану волноваться. Даже если ты этого не хочешь.

Гермиона покачала головой.

— Я не хочу, чтобы ты переставала.

Джинни прикрыла глаза на мгновение.

— Тогда хоть раз позови меня до того, как станет слишком поздно.

Гермиона ничего не ответила.

И это тоже было ответом.

Джинни открыла дверь. С лестничной клетки пахнуло мокрым камнем и дождем.

— Береги себя, — сказала она уже с порога.

Гермиона почти произнесла: останься.

Почти.

Но слово не вышло.

Джинни кивнула ей — коротко, как чужому человеку, с которым все еще слишком много общего, чтобы позволить себе формальности. И ушла.

Дверь закрылась тихо.

Гермиона еще несколько секунд стояла, глядя на дерево перед собой, словно оно могло снова раскрыться и отдать ей обратно этот вечер, эту возможность, тот единственный правильный ответ, который она так и не сказала.

Ничего не произошло.

Из кухни доносился слабый запах давно заваренного чая.

Гермиона вернулась туда медленно, будто квартира за это время стала незнакомой. Села за стол. Чашка все еще стояла на том же месте. На дне чай потемнел до горечи.

На соседнем стуле осталась вмятина от Джинниного тела.

Гермиона смотрела на нее долго. Потом положила ладонь на сиденье — как будто проверяла, есть ли там еще тепло.

Его уже не было.

Страшнее всего оказалось не то, что Джинни ушла. Страшнее было то, что она ушла тихо. Без хлопка двери. Без последней жестокости. Без злости, за которую можно было бы зацепиться и пережить это как ссору.

Она ушла так, как уходят люди, которые еще любят, но больше не знают, куда именно им возвращаться.

Гермиона опустила голову на руки.

Она не плакала сразу. Сначала просто сидела, слыша, как по стеклу снова начинает идти дождь.

Потом где-то глубоко, под ребрами, медленно разошлась старая, хорошо знакомая трещина.

И только тогда стало больно по-настоящему.