Право на жизнь (гет)

Таинственное письмо пришло через три дня. Без совы. Гермиона сразу поняла, что это как-то подозрительно. Конверт лежал на столе в гостиной, аккуратно, будто его положили уже после того, как она ушла на работу. Плотная, чуть шероховатая бумага, без печатей, без адреса. Ни единого опознавательного знака. Только её имя, выведенное знакомым, слишком ровным почерком.

Она замерла, не решаясь прикоснуться. Внутри что-то тихо сжалось от ожидания.

Гарри спал наверху. Или делал вид, что спал. В последние дни она уже не различала.

Гермиона села, медленно вскрыла конверт и вытащила лист. Почерк был другим. Менее аккуратным, будто автор писал в спешке или при плохом свете. Но она узнала его сразу. По паузам между словами. По тому, как он расставлял акценты.

Гермиона,

Я не могу подписать это письмо. И ты знаешь почему.

Она прикрыла глаза на мгновение.

То, что я скажу дальше, опасно не только для меня. Поэтому, пожалуйста, будь осторожна. Никто не должен знать, что я писал тебе. Никто не должен знать, что у узника Азкабана есть связи за пределами стен. Тем более, связи со стражниками

Её пальцы непроизвольно сжали бумагу.

Есть те, кто закрывает глаза. Есть те, кто помнит долги. Есть те, кто понимает, что правда не всегда преступление. Но если об этом узнают, эти люди исчезнут. А вместе с ними исчезну и я.

Гермиона сглотнула. Азкабан перестал быть абстракцией. Он вдруг стал слишком близким.

Я не должен был писать дальше… но всё равно пишу.

Строка была зачёркнута и переписана.

Спасибо тебе.

Её дыхание сбилось.

За то, что тогда, пусть даже во сне, ты позволила мне сказать правду. За то, что позволила прикоснуться к тебе хотя бы на секунду. Ты не представляешь, что это значит для человека, который существует только в холоде и бесконечном безмолвии.

Её щёки вспыхнули, словно она была поймана на чём-то слишком личном. В груди болезненно отозвалось воспоминание: ледяные пальцы, решётка, взгляд.

Я не прошу тебя отвечать. И всё же… если ты когда-нибудь усомнишься в том, что чувствовала тогда, знай: это было реальным. Для меня, более реальным, чем всё, что окружает меня сейчас.

Гермиона прижала письмо к столу, будто боялась, что оно исчезнет.

Дальше почерк стал жёстче.

Теперь о важном. Ты слышала о Ковене Единства. Старые имена, старая идеология, фанатичная вера в «чистоту» и возвращение прошлого. Они всегда были. Скрытные, упрямые, но ограниченные. Их больше нет.

Её сердце пропустило удар.

Точнее, они есть, но они больше не главная угроза. Появилось новое сообщество. Намного больше. Намного радикальнее. Они считают Ковен Единства слабыми. Сентиментальными. Слишком связанными с прошлым.

Эти новые не хотят возвращать старые порядки. Они хотят стереть всё нынешнее.

Гермиона почувствовала, как холод медленно расползается под кожей.

Они действуют жестоко. Показательно. Они уничтожают Ковен Единства, одного за другим, чтобы занять их место. Чтобы запугать остальных. Чтобы переписать саму идею «чистоты». Их пока не называют по имени. Но они уже есть. И они смотрят дальше, чем кажется.

Лист дрогнул в её руках.

Ты должна быть осторожна. Особенно сейчас. Особенно рядом с теми, кто связан с прошлой войной теснее, чем им самим хотелось бы признать.

Имя Джинни всплыло само, как болезненный ожог.

Я не могу сказать больше. Не здесь. Не так.

Последние строки были написаны медленно, почти аккуратно.

Пожалуйста, поверь мне. Даже если не хочешь, просто поверь. Иногда правда приходит не от тех, кому мы привыкли доверять.

Я рядом настолько, насколько могу.

— Т.

Гермиона сидела неподвижно, пока буквы не начали расплываться. Она не плакала. Слёзы не шли. Было только тяжёлое, гулкое осознание: это не кошмар. Не сон. И не совпадение. За её спиной раздался хруст стекла.

— Опять письма? — голос Гарри был хриплым, неровным.

Она обернулась. Он стоял в дверном проёме, босой, в помятой рубашке. В одной руке была бутылка, из которой он пил прямо из горла. В другой была свежая газета, смятая так, что фотография была почти разорвана.

Джинни Уизли и Фредерик МакГрегор. Смеющиеся. Счастливые. Заголовок Риты Скитер кричал о «незабываемом медовом месяце».

Гарри медленно сделал ещё глоток, не отрывая от неё взгляда.

— Поклонники не дают покоя? — усмехнулся он криво. — Или теперь пишут и те, кто знает тебя лучше, чем я?

Его взгляд скользнул к письму. Задержался.

Гермиона не ответила. Она сжала письмо в руках, её пальцы побелели от напряжения. В груди что-то болезненно сжалось, как если бы кто-то сильно сдавил её сердце, а потом ещё несколько раз топнул по нему. Она не могла объяснить себе, что именно так её задевает, что заставляет каждый раз думать, что всё это — какая-то закономерность.

Беременность изменила её, и она знала это. Не сразу, но со временем. Она стала мягче. Более терпимой. Она начала видеть вещи по-другому, чувствовать их по-другому. Она уже не была той же Гермионой, что раньше. Женщина, которая осознавала свою силу и целеустремлённость, потеряла часть этого внутреннего огня. И теперь она больше не могла так просто бросаться в схватку. Вместо этого, всё стало слишком сложным и туманным. Она понимала, что её мягкость, её осторожность, её желание сохранить мир для будущего, не всегда то, что нужно было Гарри.

Она помнила, как ещё несколько месяцев назад, несмотря на все проблемы, она могла быть той, кто скажет всё, как есть, в лицо. Но теперь что? Теперь у неё не было сил оправдываться перед ним, объяснять, что здесь нет никаких поклонников, что она не ищет чьих-то одобрений. И даже если бы она попыталась что-то объяснить, он бы не поверил. Он был слишком занят своей болью, своей неспособностью найти выход из того, что творилось в его голове.

Гермиона зажмурилась. Она была не готова сказать ему всё, что она чувствовала. Он был настолько далёк от неё, настолько потерян в своём собственном мире, что она не могла его найти, даже если очень сильно этого хотела. Но разве она могла это признать вслух? Разве он поверил бы, если бы она сказала ему: "Ты не единственный, кто страдает"? Она просто продолжала сидеть, сжимая письмо, и ждала, пока он уйдёт. Она не хотела больше говорить. Не хотела оправдываться. Даже если она скажет, что её не интересует ни один поклонник, что это письмо не имеет ничего общего с её отношениями с кем-то, кроме него, он не услышит.

— Ты знаешь, что Джинни ждёт ребёнка?! — Гарри выдохнул эти слова с такой яростью, что Гермиона почувствовала, как комок в горле сжимается ещё сильнее. Он стоял напротив неё, его лицо было искажено от боли и негодования, но это не было просто раздражением — это было что-то большее. Ощущение, что он всё-таки не в силах скрыть то, что на самом деле его терзает.

— От того чертового МакГрегора!!! — вырвалось у него, и его слова отозвались эхом в комнате, словно они были не просто обвинением, а каким-то ужасом, который он не мог проглотить.

Гермиона почувствовала, как холод пробежал по её телу. Сначала она не могла понять, что произошло, но потом она почувствовала, как её грудь сжалась, и горечь, от которой не было спасения, отравила её каждую мысль. Он не мог больше молчать, не мог скрывать, что его что-то уничтожает. Не просто потеря, а боль. Он так долго скрывал, что даже не понимал, как это сломало его.

— Ты не видела, как она в его руках сияет, как она ведёт себя! Как если бы она была… как если бы она была лучше всех нас!

Гермиона почувствовала, как кровь отходит от лица. Эти слова, как кинжалы, вонзались в неё, и с каждым новым высказыванием его злости она понимала, как глубоко эта ревность его поражает.

— И ещё это… этот её медовый месяц, который она так «щедро» демонстрирует всем! Весь мир должен знать, как они счастливы, как у неё всё в жизни идеально. Как они идеальны вместе! — Он сказал это с таким презрением, что Гермиона не смогла сдержать дрожь в теле.

Гермиона медленно наклонила голову, чуть опустив взгляд. Она вдруг почувствовала, как волосы встали на затылке, как её лицо скрывается за этой прядью, которая как бы изолирует её от всего происходящего. Она втиснулась в правый угол, как если бы хотела укрыться от его слов, от того взгляда, который теперь ей казался совершенно чужим. Её ладони задрожали, а в груди начала подниматься горечь, которую невозможно было игнорировать. Она не могла больше ничего с этим сделать.

Не могла.

Гарри сделал шаг вперёд, почти прорывая пространство между ними, и его глаза сверлили её, полные боли, гнева и ревности.

— Ты ведь не видела, как она держится за его руку, как она улыбается ему, как будто мир под ногтями у неё! Ты вообще понимаешь, как это бесит?! — он почти кричал, и в его голосе было что-то похожее на истерику. — Ты хоть раз задалась вопросом, почему я не могу просто забыть? Почему меня это всё так выводит из себя? Может, потому что я больше не знаю, как быть рядом с человеком, который меня уже не видит?!

Он замолчал, и в комнате повисла тишина, тяжёлая и угрожающая. Его взгляд был настолько злым, что она ощущала, как его слова проникают в её кожу.

— Она думала, что будет счастлива, не так ли? — его слова стали ядовитыми, словно он не мог остановиться, как будто каждый следующий выпад был необходим для того, чтобы как-то отомстить. — Но вот что я думаю — она просто хотела вернуть свой контроль. Хотела вернуться к тому, как всё было раньше, только в новой упаковке. А теперь она делает вид, что у неё всё идеально, но я-то знаю. Я-то знаю, что это не так. Что внутри всё точно так же пусто, как и было. Только теперь она не может этого признать.

Гермиона почувствовала, как её лицо застыло, когда её сердце разрывалось. Это был не просто момент разочарования, не просто мгновение, когда её мечты обрушились. Это было осознание того, что он уже ушёл, даже если стоял прямо перед ней. Он не был её Гарри, каким она его помнила. Он был каким-то другим человеком, сломленным и разорённым. А она не смогла бы быть той, кто мог бы его спасти. Она опустила голову ниже, прикрывая лицо волосами, пытаясь скрыть от него ту горечь, которую он сам и принес. И в этот момент, когда её сердце казалось тяжёлым, она почувствовала, как слёзы подступают к глазам, но она всё-таки не могла их отпустить. Она не могла показать ему, как больно было от этих слов, как она уже всё поняла.

Она не могла удержать горечь и печаль, потому что всё стало ясно. Джинни с МакГрегором, а Гарри, явно потерянный в своей боли из-за ревности. И она, которая оставалась за пеленой, не способная вмешаться, не способная стать тем, в ком нуждался Гарри Поттер.

Как поразительно, как жизнь иногда заставляет нас делать такие странные и ужасные повороты. Мы так долго пытаемся держать что-то внутри, думая, что если мы промолчим ещё немного, если не скажем этого, то всё наладится. Мы надеемся, что слова не будут иметь значения. И вот они — эти невысказанные слова, что накапливаются в нас, начинают давить, становятся всё более тяжёлыми. И наступает момент, когда они вырываются наружу, и что же? Что происходит тогда? Мы осознаём, что всё это уже не так уж и важно. Всё уже не имеет силы. — размышляла Гермиона.