Янки из Броктона при дворе королевы Марики/A Brocktonite Yankee in Queen Marika's Court (джен)

Нефели была мертва. Ее тело было холодным, дыхание остановилось. Тейлор, по крайней мере, проявила к ней уважение, выбросив ее из окна. Ну, Крава выбросил ее из окна, все время содрогаясь от ощущения прикосновения к мертвой плоти. Тейлор была… слаба. Очень слаба. Флакон мог залечить некоторые ее раны, но усталость оставалась, ощущение, будто ее протащили по минному полю, а затем сшили заново. Может быть, Тейлор следовало оставить тело, использовать его, чтобы доказать Годрику, что она… что ей нужно было доказывать? Он позволил бы ей защищать свой замок, организовывать гораздо больше дел, чем ей следовало бы. Нет, лучше отпустить ее. Так ее бы не привили, не повесили, или… не сделали бы что-нибудь унизительное и крайне неприятное. Тело упало в бездну, окружающую Грозовую Завесу, и исчезло из виду за считанные секунды. Хм. С тех пор как Тейлор прибыла в замок, она приходила туда трижды, и каждый раз заканчивался тем, что она падала в пропасть. Если бы она была жива, она бы разозлилась. Тейлор это чувствовала. Крава и Тейлор на секунду замолчали, наблюдая, как тело исчезает из виду, полностью поглощенное клубящимся туманом. Крава тяжело вздохнула. Битва с драконом все еще продолжалась, и Тейлор понятия не имела, кто побеждает. Кто ранен. Кто погиб.

«Что ты собираешься делать, Тейлор?»

«Ангарад в опасности».

Этого было достаточно. Ее плоть пульсировала рунами Нефели, бурлила под кожей, словно шипучий океан потенциала, который, как она знала, можно было превратить во что-то долговечное… ну, если бы рядом был подходящий человек. Даже без такого человека она чувствовала себя смелее, более готовой просто взять и сделать. Никаких увиливаний, никаких оправданий, ничто не стояло между ней и тем, что она считала важным. Или, собственно, кем-то… Ангарад была в опасности, и её нужно было спасти от запятнанного, идущего за ней — Ходира Глефы. Ей нужна была… охрана, вот и всё. В замке были солдаты, их можно было использовать. Телавис, если он не был мертв, ранен или занят. Крава… нет.

«Оставайся здесь».

Крава явно хотела согласиться.

«Я… снаружи дракон».

«Да».

«Ты не можешь выйти, ты… ты умрешь, ты же знаешь это, ты должна знать это…»

Тейлор действительно знала. Но что ещё ей оставалось делать? Сидеть здесь, пока Ангарад не умрёт сама, жить с чувством вины от осознания того, что она могла бы что-то сделать… Ангарад вернётся к жизни. Возможно. Где это произойдёт? Произойдёт ли это за много миль отсюда, и с запятнаными между ней и Грозовой Завесой её можно будет считать изгнанницей? Или Ходир попытается использовать её в качестве примера, повесить и позволить ей медленно умирать на глазах у замка, удерживая её над землёй, чтобы предотвратить её возвращение Древом Эрд? Он ни за что не остановится на том, чтобы заколоть её и сбежать, ему нужен был план, чтобы всё получилось. И Тейлор не могла этого допустить. Не могла. У неё в этом мире было немногое: несколько ничего не значащих титулов, плащ, пострадавший от её неконтролируемого падения, и… её друзья. И это были её друзья, а не спутники, не союзники, не соратники. Друзья. Крава, Телавис, Потифар и Ангарад. Родерика, возможно. И она не собиралась позволить им умереть, не собиралась провалить эту самую простую задачу.

Взгляд девушки, должно быть, что-то сказал Краве, потому что она печально кивнула.

«...Я... я должна подумать».

«Спрячься. Попытайся выжить, хорошо?»

Крава подняла взгляд на портрет Годрика и его семьи, отметив всех своих сестер, свою давно ушедшую мать. Когда они еще были людьми. Все еще настоящей семьей, с настоящим отцом, а не с каким-то шатающимся чудовищем с манией величия. Что-то щелкнуло в юном отпрыске, и она, казалось, пришла к собственному осознанию. Что бы это ни было... она, очевидно, предпочла не делиться этим с Тейлором. Отпрыск просто кивнула и сжала руку Тейлора в нескольких своих — крепкий пучок пальцев, запястий и тонких рук.

«Ты будешь в безопасности».

«Я постараюсь».

И вот так она исчезла. Ей нужно было двигаться дальше. Потифар остался — он немного треснул, и через трещины в его панцире вытекала какая-то красная жидкость. Ему требовался ремонт, и она не собиралась бросать его в дракона. Горшок явно хотел возразить, но сдался, когда она бросила на него очень строгий взгляд. Он замедлил Нефелию, без него она, вероятно, была бы изрублена на куски, достаточно мелкие, чтобы завернуться в плащ и отправить к Древу Эрд по почте⁽¹⁾. Потифар остался там, где упал, и лишь едва заметное движение его крышки указывало на то, что он все еще в рабочем состоянии. Она извинится перед ним позже, даст ему свежую добычу из любых найденных тел. По крайней мере, ему это понравится.

Вон из башни. Если она продолжит двигаться, она перестанет думать. У нее было копье, у нее был плащ, и у нее сильно урчало в животе. Ее лицо было в ужасном состоянии, она была вся в синяках и ссадинах. И способов пересчитать невозможно, и ей отчаянно хотелось поспать подольше. Дверь в башню была слегка приоткрыта, и она осторожно толкнула её, стараясь не привлекать ничьего внимания. На кладбище царил хаос. Дракон представлял собой вихрь когтей, зубов и огненного дыхания. Как только кто-то подходил слишком близко, начинал пользоваться его неуклюжими размерами, он тут же взлетал, обрушивал на неё огненный дождь и мгновенно перемещался. Он был ужасающе быстр, слишком быстр для своих размеров — его шея хлестала, как у змеи, а затем он мог за считанные секунды взмахнуть хвостом, чтобы поймать любого, кому посчастливилось увернуться. И, похоже, удача была одной из причин, почему кто-то ещё оставался в живых. Её взгляд сначала упал на Телависа, который… ухмылялся. Как сумасшедший. Вокруг него было слабое свечение — Горнило, поняла она, — которое, казалось, поддерживало его жизнь. Огонь перекинулся на левую сторону, но кожа медленно восстанавливалась, стягиваясь, как могла. Его щита не было, и она увидела, что он вонзил его в надгробный камень — дракон впился в него зубами, вырвал и отбросил с такой силой, что тот пробил несколько сантиметров твердой скалы.

И все же он был счастлив. Ему нравилось это, поняла она. Сражаться с чудовищным врагом, без лишних слов, без глупостей. Просто человек против зверя. Это… казалось чем-то, что понравилось бы Горнилу. Первобытное и дикое, именно такое, каким оно любило быть. И действительно, его ухмылка была слегка волчьей, поза сгорбленная и примитивная, и он ревел, когда атаковал, почти перекрывая частые рыки дракона. Годрик был в ужасном состоянии. Его плащ был изорван, он потерял немало конечностей, но продолжал сражаться. Она никогда раньше не видела, как он сражается по-настоящему, — и он был настоящим кошмаром. Он кружился, как колесо Екатерины⁽²⁾, используя каждую доступную ему конечность. Даже самые рудиментарные конечности играли свою роль, поддерживая его, когда он перекатывался по полю боя. Однако никакого хихиканья. Это было самым тревожным — он работал на полную мощность, а его лицо было смертельно серьезным. Два топора, длиннее ее роста, всегда в движении. Его рыцари были мертвы, сожжены или разорваны, их изувеченные тела давали слишком много подсказок. Несколько мертвых солдат валялись у входа на кладбище — дракон не позволял никому вмешиваться.

Короче говоря, Телавис был обожжен, его нога разорвана, а щита нет. Годрик был ранен десятком разных способов, ни один из них не был калекой, все они наносили ущерб. Они отдавали все, что у них было, и огромное количество надгробий было полностью стерто в пыль в результате битвы. И все же… дракон задержался. Он был ранен вокруг морды, лодыжек… но ничего решающего. Ничего, что могло бы действительно что- то изменить. Опустите его. Он сражался храбро, постоянно уклоняясь от ударов, направленных на его крылья, пытаясь наконец прижать его к земле. Следы от огня на земле указывали на то, где он обрушивал огненный дождь из абсолютно безопасного места, предположительно заставляя всех внизу отчаянно искать укрытие… и, судя по плоти Годрика, даже укрытие не могло защитить от невыносимого жара. Ее глаза отчаянно искали путь, способ прорваться сквозь поле боя и вернуться в крепость… и она ничего не нашла. Уставшая, она понимала, что пересечение кладбища займет время. Времени у нее определенно не было, особенно с этим драконом, который набрасывался на все, что попадалось ему на глаза.

Выхода не было. Ее кожа покрывалась свежесобранными рунами, мозг горел, а желудок бурлил от мыслей, о которых она совсем не хотела думать. У нее было копье, ее лицо постепенно становилось дееспособным, у нее было… она была…

Она была в ловушке.

И Ангарад умрет.

* * *

«Стань мной!» — воскликнула каннибалка.

Что-то вырвалось наружу, и Тисифона почувствовала… дискомфорт. Женщина была пустой оболочкой, а из неё, словно из яйца вылупился цыплёнок… или насекомое из мясистого кокона, вылезала гротескная рука. Она была огромной, больше, чем могла себе представить. Пятнисто-фиолетового цвета, того же оттенка, что и синяк или раздутая от крови плоть. Тем не менее, она была наполовину сморщенной, странно тощей для гигантской руки. Огромные кольца были надеты на каждый из её… девяти пальцев и двух больших пальцев, золотые, роскошные, усыпанные драгоценными камнями размером с её голову. И каннибалка всё ещё каким-то образом осознавала происходящее, несмотря на то, что из её груди вырвалась гигантская рука. Осознавала… и была глубоко довольна. Тисифона заглушила звуки своих экстатических криков, чувственных шепотов, обращенных к «своему господину», которые она благословляла всеми возможными способами, большинство из которых были глубоко вульгарными. Убийца была в недоумении. До чего дошел мир за время ее долгого сна? Какие богохульства придумали люди за годы ее отсутствия? Действительно, она начала думать, что, возможно, гнев Тейлор был… обоснован. Если бы Тисифона была вынуждена скитаться по миру, где существует подобное, она могла бы также принимать странные решения, например, привязать к своей ванне богоубийцу. Ну, не совсем «богоубийцу»… сообщника богоубийц, значит.

В лагере царил хаос. Оставшиеся змеелюди (или людозмеи?) сражались с любыми запятнаными, достаточно безрассудными, чтобы приблизиться к бурлящей магме. Змеи, казалось, довольно хорошо переносили жару — запятнаные отшатывались от испарений, окрашивавших их кожу в ярко-красный цвет вареного краба, а змеи с радостью перепрыгивали через медленные реки, широко раскрыв рты в зубастых улыбках, вдыхая удушающие пары. Это была практически единственная причина, по которой кто-либо из четверых оставался в живых, учитывая, что их безнадежно превосходили по численности более подготовленные враги. Змеелюди сражались инстинктивно, это понимала Тисифона. Хаос, возможно, пугал, но как только первоначальный шок утихал, они оказывались просто дилетантами, чрезмерно полагающимися на аномальную биологию. Скоро они умрут. А вот канибал… или то, что от нее осталось, вот это уже вызывало беспокойство. Огромная рука поднялась высоко, и из небольших ран на ее фиолетовой плоти начал выходить красный дым. Сначала струйками, но быстро усиливаясь в густые облака, которые казались… более злыми, чем дым, который женщина выдыхала ранее. Здесь не было никаких неясных очертаний, никаких полусформированных предположений и невидимых вещей. То, что возникло в этом дыму, было несомненным. Она видела руки, ноги и, прежде всего, черепа.

Прожённые насквозь, словно растворённые в кислоте какого-то парфюмера, но всё ещё невероятно целые. Наступила секундная тишина, прежде чем черепа взорвались, взревея от боли, стремясь к Вику. Рыцарь отреагировал неплохо, учитывая обстоятельства. Он оценил ситуацию, решительно кивнул и побежал. Черепа преграждали ему путь к огромной руке, и Тисифона видела, как вокруг этих неестественных пальцев появляется всё больше пламени, которое пожирало само себя так же быстро, как и окружающий мир.

Тисифона была напугана. Конечно, она была напугана, у неё были все основания для ужаса. Это было для неё в новинку, и явно опасно, чего она никак не могла понять. Черепа оставляли за собой всё больше пожирающего огня, взрываясь не столько разрушая, сколько пожирая. Кто знает, что этот огонь сделает с человеком — даже с ней. Вик бежал, держась на расстоянии, пытаясь оценить ситуацию, прежде чем атаковать. Тисифона завидовала ему. Но она была Чёрным Ножом. Она вспомнила свою старую подготовку — даже для новичков существовало ожидание, что страх будет чем-то чуждым. Часть их тренировок была направлена ​​на изгнание страха, и она использовала это. Дыхательные упражнения, безмолвные мантры, повторяющиеся движения для создания напряжения… одно за другим она выполняла их. Раз, два, вдох, раз, два, выдох. Поочередно подергивать каждым пальцем, раз, два, три, четыре, пять, затем раз, три, пять, два, четыре, в обратном порядке, повторять, в такт дыханию. Рука становилась меньше в её воображении с каждым вдохом. Просто рука. Просто что-то опасное… и раненое. Она увидела разрезы на фиолетовой плоти, из которых валил красный дым. Существо можно было ранить, она знала это. И хотя миазмы были густыми, они не были непроницаемыми. В основном, взгляд был сосредоточен в сторону Вика. Спину прикрывали лишь несколько отдельных клочек дыма.

«Останься».

Ирина напряглась от внезапно произнесенных слов. Тисифона не заметила. Она уже исчезла, промчавшись через лагерь как можно тише. Она двигалась стремительным бегом — каждый шаг оставлял вмятины в земле, но оставлять следы в этот момент было неважно. Низко прижимаясь к земле, гладкая, как серебро, она представляла себе в руке знакомый нож вместо этого… грубого металла. Если бы на ней были старые доспехи, она была бы тонкой полоской чистой ночи. А так, она все еще была молнией. Она была так же бесшумна, как и быстра. Нога кричала ей все это время, но если она продолжала стискивать зубы, пока челюсть не начинала вываливаться из сустава, то могла хоть как-то это терпеть. Уже приняла решение. Нет шанса передумать. Рука не заметила ее, как и каннибал под ней, все еще безумно и с любовью бормоча. Тисифона легко перешла к движению, которое она практиковала тысячу раз — несколько тысяч, если считать скучные упражнения в катакомбах. Двигаться вперед, вытянуть левую руку, приготовиться коснуться шеи, чтобы резко повернуть ее и пронзить грудину, прежде чем…

Случайный клубок дыма коснулся ее. Тисифона не вдохнула, не вдохнула. Она вообще не дышала с тех пор, как начала бежать. Но дым был каким-то неправильным, и это трудно описать словами. Он скользил по ее коже, исследуя лицо нетерпеливыми движениями. Она чувствовала, как он извивается в волосах, бормочет вдоль шеи, и… вот он. Плотная маска из красного дыма обвивала ее рот, создавая пугающе интимную атмосферу. Не дыши, протяни руку, так близко, просто схвати, скрути, обними, пронзи, покончи с этим. Рука была явно уязвима, иначе она бы не окружила себя этим красным дымом. И каннибалка казалась вероятным слабым местом, учитывая, что она каким-то образом все еще была жива. Рука не пыталась полностью отрубить себя, может быть… не дыши. Не впускай ничего, ни единого вздоха, ничего. Тисифона приближалась все ближе и ближе, и ей казалось, что она движется сквозь мед — мир замедлился, и она замедлялась вместе с ним, отчаянно пробираясь к женщине, которая все еще не заметила приближающегося сзади убийцу. Вик пытался увернуться от града черепов, змеелюди сражались, все… трое.

Четвертый змеелюд мчался к ней на полной скорости. Приспосабливайся, приспосабливайся — она двигалась плавно, даже когда мир, казалось, замедлился до черепашьей скорости. Прыгать по воздуху, извиваться, уклоняться, сосредотачиваться на главной цели — она могла пережить укус, она могла не пережить… проклятие. Средний палец огромной руки светился голодным красным светом, исходящим изнутри одного из больших колец. Он разливался наружу, и Тисифона пыталась как следует приспособиться. Змее-человек был ближе, чем когда-либо, вытягивая шею для яростного укуса. Свет расширялся. Газ вокруг ее лица горел. Канибал была ближе, чем когда-либо. Однако, двигаясь, она осознала безвыходность своего положения. Ее нога горела, все шло наперекосяк… она ведь бывала в ситуациях и похуже, верно? Конечно, бывала, она пережила Ночь, она сможет выдержать и это.. Змеечеловек приблизился, и Тисифона действовала. Она подпрыгнула вверх, ударила его ногой по черепу, использовала инерцию, чтобы приблизиться к канибалу, двигалась быстрее, чем могло расшириться свечение. И это работало. Змеелюд зашипел от гнева, когда она ударила его ногой вниз, используя его собственное движение для быстрого подъема. Глаза канибала расширились, когда она увидела, как убийца спускается. Свет был слишком медленным, слишком рассеянным. Ее меч приближался все ближе и ближе, она была так близка к победе…

И тут что-то пошло не так. Ее нога резко дернулась, мышцы взбунтовались против давления, которое она на них оказывала. Она отчаянно пыталась компенсировать это, извиваясь в невероятных позах, чтобы восполнить тот факт, что одна из ее ног бунтовала. Этот проклятый Рыцарь Горнила, каким он был много лет назад, просто обязан был схватить её за ногу, и ей пришлось провести следующий месяц, ползая по грязи и нечистотам, что привело к инфекциям и образованию множества плохо заживших рубцов, которые постоянно болели, горели под дождём и кричали, когда она слишком сильно на них опиралась. А теперь они рычали, требуя остановиться. Нет выбора. Нужно было двигаться дальше. Но боль заставила её губы приоткрыться совсем чуть-чуть — почти незаметно. Спуск к канибалу остановился, когда крошечный пальчик дыма пронёсся мимо её губ, вниз по горлу. Он кипел, и ей почти показалось, что это кипение — отголоски огромных голосовых связок, влажный звук титанического смеха.

И Тисифона увидела…⁽³⁾

* * *

Крава была парализована. Ей совсем не нравилось это состояние, ни капельки. У неё было так много конечностей, что движение всегда было возможно… и всё же вот она, сидит в башне, в то время как её отец и подруга вот-вот умрут. Драконы совсем не были похожи на то как их изображали в старых сказках — древних мудрецов, которые направляли жителей Лейнделла, сопровождали рыцарей в их походах… это существо было животным, диким, грубым, и оно продолжало рычать. Жар от его пламени проникал даже в башню, и, несмотря на ощущение, будто она жарится в печи, Крава плотнее закуталась в плащ. Она боялась. Всегда боялась. Её сёстры всегда были в этом лучше, чем она, она… она была ужасна. Свусте, даже маленькая Свусте, обладала храбростью, намного превосходящей её размер. Хильд и Данн были ужасающи, больше её, сильнее её, всегда довольные присутствием друг друга. Боте была самой крупной из всех, а значит, самой храброй, самой сильной, самой умной. И очаровательной тоже. Она… она всегда сожалела о том, что ей сделали прививание. Сила ценилась. Но то, что годы занятий с преподавателем танцев были потрачены впустую, не было для неё проблемой. И она очень старалась. Выбиралась из инвалидного кресла, заставляла себя тренировать слабые ноги, пока они не смогли нормально выдерживать её вес, настаивала на посещении каждого урока, на котором только могла быть.

Воспоминания. Неужели это всё, что у неё осталось? Воспоминания, сожаления и безудержная трусость? Крава посмотрела на портрет своей семьи… раньше. Отец был лучше, тогда. Всегда хотел сына, но, похоже, он не слишком сожалел наличию пяти дочерей. До того, как он превратил себя в существо, достойное стать Элден Лордом, он был… ну, Крава видела в нём всё больше себя с каждым днём. Он был смел перед любыми чужаками, перед любым, кто мог бы смотреть на него свысока. С удовольствием лелеял обиды и недовольство. Но… он был привязан к своей семье, даже если это происходило сквозь призму его долга, обязанностей и стрессов, связанных с его положением лорда. Мать была любима больше всех, как и положено. Но пятеро детей получали свою долю в нужное время. Она помнила день, когда родилась Свусте, и Крава увидела лицо своего отца. Странная смесь раздражения и восторга.

«Еще одна девочка?»

«…да, дорогой, еще одна девочка. Я думал назвать ее…»

«Ты уверена, что это девочка? Этот… мясистый элемент, наверняка в нем есть…»

«Это пуповина, дорогой».

«…так и есть. Фу. Маленькая, правда?»

«Она же младенец, дорогой, они обычно довольно маленькие».

«Я не был таким уж маленьким. Я был крупным. Моя кормилица рассказывала мне, что вой моей матери пронзил замок, словно кавалерия сквозь скопление пехоты. Я был ребенком внушительных размеров».

«Как прелестно, дорогой. Уверена, что ты таким и был».

«Ну, ничего с этим не поделаешь. Кто-нибудь, принесите мне таз с крестильным маслом, чтобы я мог как следует помазать свою дочь! И скажите остальным, чтобы пришли сюда, у них появилась новая сестра».

«…Я думала назвать ее Свусте, дорогой».

«Нелепое имя. Годерика, вот это хорошее имя для благородного отпрыска».

«…для такой маленькой? Конечно, имя поменьше было бы лучше, оставьте громкие имена для более крупных детей…»

«Ты сказала мне то же самое про последних четырех. Первую я хотел назвать Годфридой, а ты уговорила назвать «Боте» — фу, глупость, называть ребенка в честь парусного судна. Близнецов я хотел назвать Фортиссой и Ланссеей. Но, видимо, никто не называет своих детей в честь драконов. И последняя… Крава, да, я хотел назвать её Радагой, в честь нашего уважаемой прородителя»

«…Я думаю, Радага — это название рагу из Каэлида, дорогой. Крава — хорошее старое имя, мою тётю звали Крава…»

«Фу, твоя тётя, твоя бабушка, твоя прабабушка, всех наших детей следует называть в честь твоих родственников, а не моих».

Пожалуйста, дорогой. Свусте — такое чудесное имя. Смотри, ей нравится, правда? — О, моя маленькая Свусте…

«Нет, она пытается съесть мою руку, она просто голодна… ну что ж. Пока что. Но первенца я назову как захочу. «Годрик Младший, возможно».

«Конечно, дорогой».

«Юная Свусте, я приветствую тебя как твой величественный отец — перестань есть мою руку — как твой величественный отец, Годрик из Золотого Рода. Знай, что ты рождена с благородной кровью. Золотое дитя Золотого Рода. Будь сильной, юная Свусте. Будь сильной, чтобы великий Годфри узрел тебя как своего потомка и взял тебя с собой, когда вернется в наш дом. Знай, что ты Золотая, и что однажды мы вернемся вместе с нашим предком. Озаренные лучами золота».

Тогда Крава стояла у двери и подслушивала. Она впервые услышала это, и тон гордости, искренней надежды на лучшее, более славное будущее… он отличался от того сурового человека, которого она знала как своего отца. Ее слегка оскорбила мысль о том, что ее могли бы назвать «Радага», а вместо этого обременили именем «Крава». Какое-то время она настаивала, чтобы сестры называли ее Радагой. Даже отец поддержал ее, считая это подтверждением своего хорошего вкуса. Со временем она переросла это. Но этот вопрос снова всплыл после… после смерти матери, когда отец начал трудный путь к титулу лорда. Возник вопрос о переименовании всех пятерых в более благородные имена, более соответствующие их статусу детей лорда. Годфрида, Фортисса, Ланссея, Радага и Годерика. Энтузиазм отца по поводу этой идеи явно угас. Мысль о том, чтобы отказаться от старых имен, привела его в ярость, по причинам, которые Крава никак не могла понять. Он был так недоволен ими в детстве… она даже помнила, как он шептал маленькой Свусте, говоря ей, что знает, что ее настоящее имя — Годерика. Прямо перед тем, как он окунул ее в таз с маслом, и ее сестра начала биться в конвульсиях, разом испортив все гобелены в комнате. Пятна так и не удалось отстирать. Однако портрет ничего этого не передал. Все они были бледными, с широко раскрытыми лицами, широко раскрытыми глазами, нервными, напряженными.

Она помнила день, когда был написан этот портрет, когда все семеро стояли в одной комнате, чтобы художник из Земель Курганов написал их всех одновременно. Свусте все ерзала, а Крава хотела вернуться в свою комнату — она зашивала свою старую куклу, и была занята. Боте удерживала их обеих на месте, сжимая им плечи всякий раз, когда у них возникало желание пожаловаться. Мать цокала языком, поправляя платья, завязывая бантики, следя за тем, чтобы все было идеально. Платья чесались, самые лучшие из всех, что у них были, и, безусловно, последние, которые они надевали. Ей было все равно, из карианского шелка они или нет, они чесались и были слишком жесткими, чтобы в них делать что-то приятное. Каждый коридор превращался в смертельную ловушку из пыли и грязи, одно-единственное пятнышко становилось очевидным, и у матери начинался небольшой приступ. Неудобно было всем младшим членам семьи, и художник это заметил. Вся его симпатия была уничтожена, когда Свусте украла одну из его кистей и обгрызла ее до самого основания.

Отцу было некомфортнее всех. Болезнь была сильнее обычного, силы в ногах у него не хватало, чтобы стоять всю ночь. Мать позволила ему занять предназначенный для нее стул, тихонько поручив художнику сделать его более… похожим на трон в готовом произведении. Надо сказать, он был не очень хорошим художником. Но лучшие обычно не работали с простыми отпрысками знатного рода, они работали с богами. И все же она скучала по тем дням, даже несмотря на мелкие раздражения, которые тогда казались такими огромными. Даже несмотря на болезнь, которая поразила всю их семью. Отец думал, что она не замечает, как он нервничал с каждым днем, когда приходило все больше и больше писем из далеких земель Междуземья, в которых говорилось о всевозможных бедствиях. Она замечала. Большинство ее сестер замечали. Как они могли не замечать?

Все пошло так плохо, так быстро. Их вывезли из поместья в Лейнделле посреди ночи, тайно увезли, пока отец оставался, чтобы разобраться с делами. Переезд через Альтус в трясущейся карете, сон на багаже. Мать постарела на сто лет меньше чем за месяц, ее волосы приобрели поразительный серый оттенок. Морщины вокруг глаз сменились глубокими морщинами, стресс сильно измотал ее. Лиурния была окутана дымкой кишащих комарами болот, а странные мужчины в странных доспехах с клеймом кукушки настаивали на остановке кареты каждые несколько миль, проверяя свои кольца на наличие печатей и допрашивая бедную мать, пока она чуть не расплакалась. Затем — Грозовая Завеса. Уже тогда она была пыльной и старой, полуразрушенным зданием, где размещался символический отряд. Внезапно он стал ее домом, а ее старое имение исчезло. Как ни странно, она все еще помнила небольшую панель на втором этаже, маленькую доску, которую можно было отодвинуть, чтобы открыть крошечное отделение, где она спрятала целую кучу сокровищ. Швейные иглы, украденные у швей, обрывки гобеленов, предназначенные для утилизации, серьга, вытащенная из шкатулки матери, и жемчужина ее коллекции — крошечный обруч, когда-то принадлежавший отцу в молодости и идеально ей подходящий. Все исчезло.

Затем вернулся отец с грудами книг и сокровищ, громко рассказывая о своих новых амбициях. Страх усиливался по мере прибывания солдат, откликнувшихся на его зов со всех концов страны. Затем… затем умерла мать. Крава до сих пор не понимала, как это произошло. Отец сказал, что это была смерть, но что-то было не так, что-то еще. Комната была опечатана за одну ночь, и отцовская паранойя стала граничить с безумием. Некоторые слуги исчезли и больше не появились. Матери не стало. Это было началом конца. Отцовская одержимость прививанием, его первые охоты, бесконечные груды рук в столовой, а затем… а затем их восхождение. Всех пятерых. Одна за другой, взятые из постелей и доставленные в зал, где отец трудился, искусно соединяя плоть и кости, добавляя их к себе, заменяя то, что было слабым и больным, заменяя их чем-то совершенным. Он говорил во время работы, в его словах чувствовалась та привязанность, которую он когда-то проявлял, но которая давно исчезла за долгом и амбициями. Они станут лучше. Здоровее. Сильнее. Никакого мора для них, никакой смерти от рук предателей и язычников. Настоящие отпрыски, каждый из них. И однажды они вернутся вместе в свой дом, залитые золотыми лучами. Годфри заберет их, Марика встретит всех, и она наконец сможет вернуться в старое поместье. Поместье, где мягко светилось Древо Эрд, а золотые поля колыхались на ветру, дующем с гор.

Все пошло не так. Она не помнила войны. Она старалась никогда не вспоминать войну. Все ее сестры исчезали одна за другой. Боте, которая любила танцевать и была самой сильной из них, была отправлена ​​прочь, чтобы никогда не вернуться. Свусте исчезла во время долгого пути домой. Хильд и Данн сбежали неизвестно куда, даже не попрощавшись со своей последней сестрой. А Крава осталась в пустом замке, спала на кладбище, потому что ни одна кровать не подходила ей по размеру, ее конечности даже не позволяли ей нормально лечь. Отец стал странным. Злее. Намного, намного злее. Она… она не помнила, когда в последний раз видела этот портрет или думала о старых временах. До того, как пришла Тейлор и всё изменила, впервые за очень долгое время разбудила её. Показала ей, каково это — действовать, разговаривать и доверять кому-то равному себе, а не выше или ниже. И Тейлор была великолепна. Да, она боялась, но и Крава тоже. Испуганная, но не трусиха. Не такая, как Крава. Бесполезная Крава, последняя наследница, без сестëр и матери, сидящая в башне, пока всё, что ей дорого, сгорает дотла.

Крава снова посмотрела на портрет.

О, мы — Золотые. Истинные и законные наследники.

Наша земля состарилась, теперь она пепельная и холодная.

Но взгляните вверх, Древо Сияет!

Есть ли для нас еще место?

В нашем доме, омытом золотыми лучами.

Нас всегда встретят.

В нашем доме, омытом золотыми лучами.

Крава приняла решение. Она представила себе мир, где всё сгорело дотла, где Грозовую Завесу сравняли с землёй, а она оказалась выброшенной в холодный мир, совершенно осиротевшей и одинокой. Тейлор исчезла. Ангарад исчезла. Больше никаких грëз о полёте. Её крылья слегка дёрнулись, и она начала двигаться. Тейлор нужно было добраться до замка. Она была в ловушке здесь, пока существовал этот дракон, и лорд Годр — её отец — тоже умрёт. Он был зол, всегда зол, но она всё равно любила его. Она помнила, как он поднимал её на плечи, читал ей из её любимой книги о птицах, когда чтение было… немного сложным, как бы она ни старалась. Всё это было переплетено с оперением, хохолками, хвостовыми перьями и конкретными персонажами. Куропатки, голуби, воробьи, крапивники, вплоть до краснохохлых кондоров Гельмира и снежных ястребов из Запретных стран. Она всё ещё любила своего отца, даже после всего. И она хотела помочь. Ей нужно было помочь. Боте действовала бы без колебаний, Свусте что-нибудь бы придумала, Хильд и Данн кивнули бы друг другу и бросились бы в бой с мастерством и силой, которым она могла только позавидовать.

У нее были мечи. Два. У нее был щит. В окружении оружия из оружейной собственного отца. И она была золотой, она была потомком Марики, она была дочерью лорда Годрика Золотого. У нее был друг, ее первый друг за слишком долгое время, единственный друг, который не бросил ее… и этот друг должен был умереть.

Крава приняла решение. Она не могла снова жить одна, она не могла вернуться в то время, когда годы проносились как дни, ничего не менялось, никто с ней не разговаривал, слуги и солдаты разбегались повсюду, куда бы она ни пошла, отец был зол и обижен, матери не стало, сестер не стало, все было таким… таким пустым. Только воспоминания, чтобы жить в них, сожаления, чтобы дать им бродить, отец, которого нужно избегать при любой возможности. С каждым днем ​​воспоминания о лице матери становились все более размытыми… лишь набор черт, пока она не увидела этот портрет. Улыбка. Пара добрых глаз. Волосы, уложенные в замысловатые локоны. Теплые, мягкие руки. Портрет показался ей пугающе незнакомым, когда она вошла в эту комнату, а люди на нем были почти чужими. Она почти забыла лица своих сестер. Забыла, какими они были до пирививания.

Она не могла вернуться к этому. Никогда.

Она была в ужасе.

Но Тейлор тоже была в ужасе. И она все еще что-то делала.

… Крава тоже что-то сделает.

Примечание автора: Ладно, пожалуй, это единственная глава на сегодня. У меня выходной, и я очень неэффективно работаю дома. Увидимся завтра, как обычно, ещё две главы.

1) почта Междуземья, самая доступная туристическая программа

Вернуться к тексту

2) колесование, по крайней мере похоже

Вернуться к тексту

3) еееее мультики

Вернуться к тексту