ГП и Ткач-недоучка (гет)

Стимфалийская птица пристроилась на голове замкового рыцаря, и даже по его неловко замершей посреди движения фигуре было видно, как отчаянно боится разозлить посланника бедный голем. Птичка же таращила на меня пылающий адским огнём глаз, выставив напоказ чешуйчатую ногу с тубусом. Я вздохнул, отвязал осторожно узел, взял посылку — лёгкая, почти невесомая, она кольнула в пальцы магическим зарядом, — а птичка мощно оттолкнулась от железного шлема, вспорхнула под потолок и бесшумно понеслась к ближайшему окну.

Статуя рыцаря заскрипела, покачнулась, словно раздумывая, что бы такого сделать, и с грохотом раскатилась по коридору элементами доспеха. Гермиона подняла шлем — на верхней его части виднелись глубокие борозды, оставленные когтями Шенковской птички.

— Испортила, зараза, — ответил я на немой вопрос, — статуя больше восстановлению не подлежит.

— Как??

Я пожал плечами:

— Какие-то нарушения внутренних магических связей. Стимфалийских птиц ведь не напрасно уничтожали всем Средиземноморьем, они успели многим волшебникам нервы попортить.

— Но убивать таких уникальных созданий...

— Мион, я с ними очень недолго общаюсь, однако уже успел заметить, что характер твари имеют пакостный. Дрянь какую-нибудь учудить птички всегда готовы. Не представляю, как Шенк с ними управляется.

— А что он прислал, кстати?

Я сковырнул верхнюю половинку тубуса, тот распахнулся в неровный лист пергамена, поверх которого заиграла магическими зайчиками волшебная фенечка. На листе было написано: «Жду как можно скорее».

— Порт-ключ он прислал. Срочный вызов, похоже. Надо мне одеваться...

Доспехи из драконьей кожи я теперь держал в нашем тайном коридоре, чтобы хранить подальше от завистливых глаз некоторых рыжих гриффиндорцев, так что для экономии времени Замок провёл нас с Гермионой короткими путями, закрытыми для непосвящённых: сквозь тайные проходы, шаткие мостики, протянутые над клубящейся магическим туманом бездной, через картины и барельефы, поперёк движущихся лестниц и прямо по старым потолочным балкам, оставляя под ногами зелёные от древней патины светильники, которые призрачными языками пламени освещали медленные ряды силуэтов, что в тишине и безлюдье затянутых волшебной паутиной аудиторий исполняли тихий гипнотический танец.

К концу нашего броска сквозь неизвестный школьникам Замок, любимая начала задыхаться, но я знал, что это пройдёт, как только мы выйдем в пространство обычной человеческой Школы. И так и случилось — стоило нам вынырнуть из последней картины, ступив на плиты тайного коридора, Гермиона тут же бухнулась на колени, отчаянно хватая ртом воздух, а потом замерла, изумлённая.

— Колин... — произнесла она, прислушиваясь к ощущениям, — я ведь мгновение назад буквально задыхалась, у меня сердце из груди вырывалось, и сил не осталось вообще. А теперь как будто и не было ничего!

— Я провёл тебя там, где обычным людям места нет — у того, кто работает на Замок есть определённые привилегии. Ты прости, но пришлось торопиться, потому что я такой спешки у старика ещё ни разу не замечал. Он обычно классического джентльмена косплеит, такого, знаешь, «с жёсткой верхней губой», каллиграфическим почерком пишет, а тут прямо не узнаю... Ещё раз прости.

И я побежал в свою «комнату сокровищ», где хранилось самое ценное — плёнки с негативами, фотооборудование, предметы из дома и всё, что касается работы на Шенка.

Раз он сказал «скорее», надо спешить, поэтому раздеваться я начал с порога, и кожаный доспех из сундука вытаскивал уже нагишом. Босые стопы шлёпали по холодному полу, свежий ветерок гнал пупырышки по спине, но терпеть всю эту ерунду было не сложно, когда знаешь, что в костюме включается своя терморегуляция.

И действительно, как только обработанная волшебными зельями драконья шкура обжала тело, чувство холода пропало, сменившись ощущением спокойствия и защиты. Так у меня всегда бывает, когда влезаю в драконоборческий доспех — наверное, потому что знаю, как много он может выдержать.

Автоматически подтянул горловину, поправил капюшон, откинул защёлку ковчежца на поясе, пробежался пальцами по крышкам флаконов аварийной аптечки, выдохнул остатки торопливости. Всё, проверка закончена, экипирован по полной, можно активировать фенечку — телепорт.

Я потянул её между пальцами, замер, когда услышал негромкое:

— Колин...

Гермиона стояла, привалившись к дверному косяку, и глядела на меня взглядом, которого я раньше у неё не замечал. Хотя что я мог бы заметить в девушке, которую знаю всего несколько месяцев? Только то, что она самая лучшая на свете? И что я люблю её больше самой жизни?

Гермиона резко шагнула ко мне, прижалась крепко-крепко, посмотрела снизу вверх:

— Колин, ты ведь вернёшься?

Брови мои полезли на лоб сами собой:

— Что с тобой, любимая? Конечно вернусь.

Потом наклонился, чмокнул её в лоб:

— Потому что тебя одну надолго оставлять нельзя, а то уведут.

Она не улыбнулась шутке, продолжила смотреть на меня с пугающей тревогой:

— Я искала про Шенков, спрашивала у знакомых, и все подтверждают, что у него часто пропадают работники из не-магов.

Я хмыкнул, скорчил надменную физиономию, пытаясь повторить Малфоя:

— Ты забываешь, Гермиона, что я теперь аристократ, и ко мне на хромой козе больше не подъедешь.

— Но я всё равно беспокоюсь, Колин! Обещай, что будешь осторожен, и обязательно вернёшься!

До лета ещё много времени, так что обещать можно с лёгким сердцем, — тревожиться мне надо будет ещё не скоро. Я потянулся к любимой, осторожно поцеловал её в губы, отчаянно жалея, что приходится девушку оставлять в таком состоянии:

— Обещаю, Гермиона. Я обязательно вернусь к тебе, что бы он или другие волшебные суки не пытались со мной сотворить. Клянусь!

И намотал фенечку на пальцы, пока чувства не вышибли остатки разума из головы. Меня скрутило, вытянуло в бесконечно длинную линию, мир вокруг рассыпался чёрно-белыми песчинками, заложил уши плотной пробкой безмолвия, пока я бесконечно долго тянулся сквозь черноту, более чёрную, чем сама Ночь.

Затем я вернулся в нормальное состояние, ещё с теплым поцелуем Гермионы на губах, вдохнул свежий вечерний воздух, полный сладковатых запахов мирры и кадила, обернулся на пятках, — стоял я у входа в огромный курган, древнюю кельтскую могилу, а экзотическими ароматами несло от древнего треножника, на который Шенк бросал пучки растений и какую-то сыпучую хрень под аккомпанемент странных заклятий.

Дымок от горящих зелий сизыми прядями тянулся вверх, но ветерок уносил его в черноту открытого входа, где белыми искорками электрических разрядов поблёскивали охранные заклятия. Это что-то новое, раньше меня в невскрытые гробницы не приводили!

Эта могила отличалась от той, что мы как-то в прошлом посетили, — та, где покоился рыжий герой, бывший чуть ли не предком Уизли. От здешней тянуло невыносимой жутью, с ней даже рядом находиться было трудно. В первые минуты я этого не ощутил, но чем дольше стоял напротив зияющей темноты могильных врат, тем хуже себя чувствовал.

Неприятный вкус во рту, шум в голове, похожий на далёкий неразборчивый шёпот, от которого кожа на спине вздувается пупырышками омерзения, холодный комок под ложечкой, физическая слабость во всём теле — как-то много сразу навалилось на мою бедную душу! В конце концов я не выдержал, и присел на корточки.

Шенк зыркнул на меня через плечо, не прерывая монотонной инкантации, пошебуршал на треножнике, бросил мне пучок дымящейся травы. Я подхватил её с земли, вдохнул ароматный дым, — почти сразу дурнота откатила, шум пропал, осталась только физическая слабость. Но это ничего, это мы перетерпим.

Вставать после этого я не стал, а наоборот, уселся по-турецки, чтобы с удобствами наблюдать за волшебством старого мага. И кстати, лишь теперь сообразил, что жердь, воткнутая в землю у треножника — то самое копьё, что пришлось вытаскивать для него совсем недавно из странного Междумирья.

Дымок, что поднимался над курильницей, уходил в черноту коридора, обрамлённого на входе здоровенными каменными глыбами на манер крепостных врат, и явно что-то там внутри делал, потому что Шенк глядел туда не отрываясь, словно от этого зависит его жизнь. Ни покрытый инеем склон могильного холма, ни проезжавшие по недалёкой дороге автомобили его внимания не отвлекали и не интересовали. Потом я заметил, что каменные обломки, сваленные небрежной кучей у развороченного входа, светятся затухающим сиянием уходящей магии, и понял, что Шенк до меня успел здесь порезвиться. Может, для этого он и написал «побыстрее», а потом не стал меня дожидаться, и разворотил вход самостоятельно? Только странно, что мусора и крошки навалена целая куча, а камни входа целые, — это как так получилось? Или их обычной землёй засыпали, чтобы скрыть от непосвящённых глаз коридор к главной камере с трупом?

В конце концов чуток охрипший волшебник замолк, припал к фляжке, жадно глотая содержимое. Капли зелья, что стекали мимо рта, падали на замёрзшую землю, и испарялись лёгким дымком, почти как на треножнике — интересный побочный эффект, нам про такое на зельеварении Бэтмен-сквозняков-и-пробирок не рассказывал...

Пока я озадачивался странностями волшебных напитков, повеселевший маг оторвался от фляжки, выдохнул колечко дыма, обратился ко мне:

— Вставайте, молодой Крайтон-МакГонагал, нас ждут великие дела!

Из чёрного зева гробницы раздался сухой треск, полыхнуло ослепительно-белым, как будто там внутри закоротило что-то высоковольтное, и на площадку у входа выкатился обугленный шар. Он пошевелился, попытался вытянуться в подобие человеческой фигуры, но только запульсировал да рассыпался кучей печного шлака.

— Нам пора! — оскалился возбуждённый Шенк, и выдернул из земли копьё. — За мной!

Треножник поднялся над землёй, поплыл за ним, как привязанный, а я потопал за треножником.

— На голема не наступать! — махнул волшебник в сторону ещё дымящегося шлака. — Наведённые заклятия!

От кучи несло резкой и очень неприятной вонью, какой-то горелой синтетикой, отчего в носу начало свербеть, и я чихнул, растирая переносицу.

— Воздушный пузырь, мистер Крайтон! — резко бросил Шенк, и только теперь я заметил мерцание воздуха над его головой. Блин, чего я торможу?

Но прятать голову в облачко зачарованного воздуха не хотелось, — чёрт его знает, что нас в темноте ждёт, а Пузырь есть заклинанием очень нежным и легко слетает в самый неожиданный момент (вспоминается подводная прогулка, организованная для участников на Кубке Огня, где вейлу такой Пузырь в самый важный момент чуть не утопил, сорвавшись после атаки гриндилоу). Так что я пробежался пальцами по крышкам фиалов с целебными зельями, аккуратно потянул то, что дёрнулось под пальцами, стараясь избежать контакта с человеческой кожей.

С негромким «чпок!» я вытащил из ковчежца гусеницу яванского псевдопряда, — толстенькую зелёную колбаску, которая тут же зашевелилась в пальцах, отходя от долгого стазиса. Не дожидаясь, пока она полностью очнётся, став совершенно бесполезной для волшебника, я согнул её буквой «Л» и сунул в ноздри обеими концами, тут же сделав глубокий вдох носом, чтобы она там понадёжней застряла.

Гусеница энергично зашевелилась, сразу же защекотала в носу, выпуская тонкие нитки псевдошёлка, которые и выполняют работу магических фильтров. Очень быстро ноздри оказались закупорены паутиной, перестали зудеть и пропал тот неприятный запах, который не давал нормально сосредоточиться на окружающем мире.

А смотреть вокруг было нужно, потому что место оказалось перенасыщено злой магией. Точнее, наверное, даже не злой, а чужой, — какой-то неестественной Силой, от которой чесались уже не ноздри, а всё тело, и казалось, что само магическое ядро начинает зудеть в желании вывернуться наизнанку. Когда я проходил сквозь повисшие в проходе облачка волшебного дыма, что так активно творил Шенк ещё недавно,становилось чуток легче, но и только, — совсем избавиться от ощущения инородности окружающего мира не удавалось.

Продвигались мы в темноте очень осторожно, — старый маг чуть не каждый свой шаг обдумывал как шахматист, выбирая дорогу поближе к центру прохода и подальше от стен. И он был прав, потому что стены могильного коридора от верху до низу покрывали странные орнаменты, куда более закрученные и безумные, чем самые дикие кельтские или германские.

В основе орнамента лежала спираль. Нас учили, что Спираль — символ Воплощения, возвращения к жизни, победы над смертью, но здесь всё было сплетено в диком хаосе, где из одной спирали рождалась следующая, чтобы закончиться ещё в одной. Абсолютная бесконечность перерождений без какой-либо надежды на конец. Тут что, — первого буддиста на Земле похоронили?

Именно от этих узоров несло той неприятной магией, которая выворачивала душу, — она давила такой непереносимой мощью, что хотелось прямо здесь рухнуть на колени, разорвать себе горло, чтобы вместе с горячей кровью покинула тело и душа, прекратив мучительную беспросветную жизнь. Однако волшебный дым Шенковского треножника по прежнему висел в воздухе прозрачными облачками, мы проходили сквозь них, двигаясь вперёд по запутанному коридору, и дым выбивал из головы глупые мысли, возвращая здравый рассудок и эмоциональное равновесие.

К сожалению, хватало этого ненадолго, и уже на втором — третьем шаге после выхода из спасительного облачка опять накатывали беспомощность и отчаяние. Оставалось только смотреть на Шенка, удивляться его выносливости да стараться идти след в след за ним, потому что при ходьбе по отпечаткам его подошв становилось значительно легче, и камень вокруг давил на душу с меньшей силой.

Огоньки, что развешивал Шенк в воздухе на каждом повороте подземного лабиринта, давали призрачный голубоватый свет, в котором можно было увидеть лишь несколько метров коридора — плиты под ногами, плиты на стенах и такие же плиты над головой. И эти долбаные спирали с «бегущими ногами»», то бишь трискелионом, которые бесконечной вязью изогнутых линий творили дикую паутину желобков, вырезанных в камне неизвестными мастерами. Этого было так много вокруг нас, что в мозгу то и дело возникало ощущение, что мы находимся прямо в середине хтонической паутины, где-то в центре бесконечной пустоты, пронизанной волшебными нитями-туннелями, в одном из которых плетутся наши крохотные фигурки.

Но потом я нырял в очередное облачко спасительного дыма, и начинал понимать, что мы идём по лабиринту, который проложен под холмом, насыпанным человеческими руками тысячелетия назад, — лабиринту, который раскинулся на несколько уровней, и которому всё нет и нет конца.

И на этой мысли стены узкого коридора неожиданно раздались в стороны, пропали в темноте, а мы оказались в главной камере погребения. Как оказалось, пустой — Шенк махнул палочкой, синие огоньки послушно разбежались по сторонам, осветили большое пустое пространство без тех вещей, что умерший забирает с собой — без горшков с едой, без оружия и доспехов, без собак, лошадей и даже рабов. У самой дальней от входа стены, под воткнутыми в щели меж каменными плитами факелами стояло возвышение, которое выглядело как место, на котором должен был упокоиться герой. Однако на голых камнях возвышения не стояла постель, гроб или хотя бы домовина из выдолбленного бревна, в которой тоже иногда хоронили умерших. И магии в камнях тоже не ощущалось ни капельки.

Зато магией жутко фонила стена, под которой сложили каменную площадку, — той самой неприятной силой, которую уменьшал волшебный дымок. Здесь не было узоров, бегущих ног, даже завалящей спирали пожалели строители, а над возвышением для гроба с героем поблескивали только гладкие плоские камни, похожие на экран в магазине, сложенный из больших телевизоров. Приближаться к этому странному изыску древней архитектуры не хотелось совсем, так что я присмотрелся издалека, но ничего не понял — это так кремень блестит? Слюда? Горный хрусталь? А как они это всё обрабатывали тогда?

Пока я ломал голову над загадкой, Шенк протопал прямо к возвышению, поставил треножник на постаменте, швырнул на рдеющие угли здоровенный пук сушёной травы, и повернулся ко мне, когда над треножником поднялись клубы дыма, тут же поползшие по камере:

— Мистер Крайтон, проверьте стену!

И повелительно махнул в сторону того самого места, от которого хотелось держаться подальше.

— Как, сэр? — я не понял, что он имеет в виду: что там проверять-то, в каменных плитах — глубину желобков между ними, качество древней кладки?

— Используя ваши специфические умения, господин Паук! Скорей, у нас не так много времени!

Вот как он, оказывается, говорит, когда ситуация серьёзная! Но всё равно я не понимаю, что он имеет в виду...

Пришлось мне двинуть вперёд, подняться на каменный постамент (хорошо сложены камни, столько лет прошло, но ни один не качнулся под ногами), приблизиться к стене, буквально преодолевая отчаянное нежелание это делать.

А потом прозрачное щупальце выстрелило в меня прямо из камня в центре, самого крупного по размеру: кожу обожгло невыносимым холодом, рот наполнился горечью, и мой отчаянный крик заткнул Паук, что вырвался из глубин подсознания во всей своей мощи — тело перестало мне подчиняться, грудная клетка раздалась до скрипа в рёбрах, насыщая ткани кислородом, и, разглядывая узоры, замерцавшие на гладкой стене мертвенным светом, я в то же самое время увидел, как Шенк дико оскаливает иссохшую морду, перехватывает копьё обеими руками и колет меня в спину!

Всё, что случилось потом, произошло слишком быстро, чтобы осознать толком: моё тело извернулось каким-то хитрым образом, вспыхнувший бешеной сваркой наконечник распорол драконий доспех, но лишь скользнул по мышцам, и врезался в камни с такой силой, что посыпалась яркая крошка. От этой световой какофонии на несколько мгновений зрение исчезло, остались только рефлексы, полученные ещё в прошлой жизни, где мне довелось тренировать много чего разного.

Руки перехватили древко, я отшагнул, добавил поворот бёдер к силе рывка, и почувствовал, не видя за слезами от ярких вспышек ничего вокруг, как старый маг перелетел через меня, влажно шмякнулся о стену, и я рубанул копьём, целясь прямо на звук, как будто в руках у меня какой-то топор, а не ценнейший артефакт. Сияние ещё раз обожгло глаза дикой болью, я заорал, рухнул на колени, торопливо шаря по ковчежцу в поисках нужного флакона, однако через тело немедленно прошла волна бодрящей свежести, прямо в лицо дунул мощный ветер, смахивая слёзы, все неприятные ощущения пропали в мгновение ока, и я увидел, что передо мной висят на выросших из стены шипах две половинки человеческого тела, и чёрная кровь брызжет из тела, заливая всё вокруг — меня, постамент, узор на стене и даже некоторые огоньки из тех, что сияют поближе. Откуда в Шенке столько крови?!

А потом ярко-белый огонь вырвался из стены, охватил меня, и я увидел, как рассыпается моё собственное тело. Повиснув в воздухе, я смотрел, как оно превращается в яркие огоньки, как они кружат в воздухе и осыпаются на землю. Холмик медленно гаснущих искорок вырастал на могильном постаменте, огоньки, и мои собственные, и подвешенные магом, трепетали на невидимом ветру, постепенно угасая, а в меня проникал странный холод, — не мороз, а некое ледяное бесчувствие, что пронизывало меня, уже как бы и не существующего, насквозь.

Этот холод воспринимался как безжалостный ветер, который выдувает из души чувства, эмоции, ощущения, так что момент, когда стена у пустого возвышения разверзлась гигантским чёрным зеркалом, воспринят был уже совершенно равнодушно.

Потом копьё, что по-прежнему торчало в стене (а я ведь даже сопротивления опоры не почувствовал, словно в воздухе им махал!) вспыхнуло удивительно ярко, и этот нечеловеческий свет изменил пространство вокруг — пропали звуки, заткнулся утомительный писк и вой пищалок, завизжавших сразу, как только кровь Шенка оросила камни, пропала могильная камера, исчезло ощущение потока. Я завис в пустоте посреди Ничего, и равнодушно смотрел, как окружающая темнота постепенно разъясняется, словно её изгоняет слабый свет.

И да, свет начал появляться, заливая призрачным сиянием ровную, плоскую как стол равнину вокруг. Кое-где торчали щётки густого кустарника, где-то в густеющей темноте проглядывали редкие рощицы, и даже небольшая речушка с голыми берегами блестела неподалёку. Но тянуло от этого пейзажа такой пустотой и одиночеством, что я невольно поёжился.

И только тогда осознал, что вернулось моё тело — чуток более прозрачное, чем я привык, но всё-таки тело. Я помахал руками, поприседал, ущипнул себя за бок, — боль чувствовалась, одышка присутствовала, и если бы не прозрачность...

А если это всё лишь игра воображения, включая мою одышку с болью?

Я попытался сконцентрироваться на том, что ни меня, ни моего тела здесь нет, однако из этой затеи ничего не вышло, так что осталось лишь разочарованно вздохнуть.

Бледная луна освещала призрачным светом мир вокруг, и вместе с тем, как окружающее набиралось реальности, начинали возвращаться и звуки, и запахи. Я вытянул из носа застывшую гусеницу, вычихал остатки паутины, стал улавливать шелест листвы, журчание воды, треск веток в кустах и запах пыли. Потом из кустов выскользнула призрачная лань, гордо повернула ко мне точёную головку на высокой шее, какое-то время разглядывала меня, и бесшумно растворилась меж стволов.

Но треск лишь усилился, и почти из того же места, где исчезло не то живое существо, не то Патронус, вывалился здоровый бородатый мужик, голый по пояс, только немного уступающий Хагриду в комплекции с волосатостью.

— О! — увидел он меня, и бросился навстречу. — Воин!

Бежал он удивительно быстро для такого тела, и сразу напомнил рассказы сибиряков про милого увальня бурого медведя, который в мгновение ока из плюшевой милашки превращается в машину убийства. Похоже, этот волосан из таких же «мишек».

— Ты! — добежал он до меня и ткнул в грудь твёрдым, как гвоздь, пальцем. — Где твоё оружие?

Я пожал плечами:

— Копьё рассыпалось в пути, — действительно, руки у меня оказались пустые, да и на теле вместо кожи драконоборческого доспеха болталось какое-то тряпьё.

Он кивнул головой:

— Я тоже здесь очутился наг и бос. Но я знаю, где курганы героев! Идём!

— Зачем?

— Чтобы сразиться и убить друг друга! Иначе мы не сможем попасть обратно к котлу, и вечный ворчун Андхримнир не сможет меня отругать. Идём! Мёд козы Хейдрун, как я по тебе тоскую!

Я что — в Валгаллу попал??

Он решительно двинул вперёд, мне же осталось только молча отправиться следом, — расспрашивать странного бородача не хотелось совершенно, потому что я просто не мог представить, как он отреагирует на мой рассказ про Хогвартс, где фехтование отменили уже лет двести как.

Топали мы недолго, — за жидкой рощицей не то осин, не то рябин открылся длинный ряд курганов, ближние из которых выглядели так, словно их насыпали вчера. Обваловка по нижнему краю из плоских широких камней, чтобы не осыпались слишком быстро и не теряли свою возвышенную мощь, голая, почти не заросшая травой земля некоторых склонов — всё это даже мне, чайнику от археологии, показывало, что ещё недавно здесь хоронили «лучших людей».

— Вон тот! — проводник махнул ручищей, и начал карабкаться вверх по склону самого высокого холма.

Могильник не успел ещё расползтись грязью от ветра и дождей, бока его оказались достаточно крутыми, а из-за свежей травы, которая затянула поверхность именно этого кургана густым ковром, да ещё из-за ночной росы, которая сделала этот ковёр ужасно скользким, пришлось мне карабкаться вверх на четвереньках, потому что кроссовки отчаянно скользили на этом экологичном, будь оно неладно, покрытии.

Так что вскарабкался я наверх запыхавшийся, злой да перемазанный в грязи, густо замешанной на травяном соке. Вот именно о таком загробии я мечтал, — о Валгалле с кровожадными придурками и посмертной грязью!

Вершина встретила меня свежевыброшенной землёй небрежного раскопа, кривой воронкой уходившего в глубину кургана, и именно там, на самом дне ямы виднелся мой попутчик. Я матернулся тихо, развернулся спиной к стенке, да съехал прямо на заднице вниз, потому что успел замараться так, что уже не имело смысла о чём-то беспокоиться. Как говорится, сгорел сарай — гори и хата.

Бородач рылся в большом деревянном сундуке, вывалив из него прямо под ноги кучу мехов, горшки с монетами, какие-то украшения, что тускло блестели в лунном свете. Но интересовали волосатика только мечи, десяток которых торчал из сундука и валялся рядом, прямо на рыхлой земле.

Мужик выдёргивал из ножен то один меч, то другой, бурчал под нос какую-то хрень, недовольно хмурясь, а потом радостно выдохнул, и показал мне очередной клинок, блеснувший в призрачном свете Луны:

— Вот он!

Как по мне, этот меч ничем от других, что были забракованы ранее, не отличался. Но я в этих железках не разбираюсь, мне короткие клинки ближе, чем все эти тяжёлые недо-оглобли.

Ну а бородач сунул меч за пояс, вытащил откуда-то из сундука большой круглый щит, на котором бежали те самые три ноги, что украшали настенные спирали в гробнице, накинул на плечо ремень. Затем примерился к щиту, поприседал с ним, полностью исчезая с глаз, кивнул довольно:

— Теперь ты своё отыщи, а я подожду у холма!

Он закарабкался вверх на край раскопа, а я, оставленный здесь в полном одиночестве, растерянно огляделся — ну и что мне здесь искать? Мечи были увесистыми, неудобными, сделанными под какую-то крохотную ладошку: три пальца на рукояти только поместилось, — это по-вашему что, нормальный хват?! Я попытался взять один, другой, злобно плюнул на древнее железо. Может, выкинуть всё это барахло, выбраться наверх да объяснить товарищу, что я ещё только школьник, и к оружию не приучен? А если бородач обидится, да располовинит меня в сердцах? Хотя, судя по ловкости, с какой он обращался с оружием, располовинит он меня в любом случае. Эх, мне бы копьё, с которым я сюда добирался, тогда хотя бы маленький шанс был бы, а так...

Всё ещё разглядывая кучу богатства, вываленную небрежной рукой бородача на землю, — меха, какие-то браслеты в килограмм весом, серьги, диадемы, заколки, монеты столь тяжёлые, что даже подумалось: а не взять ли горшок с деньгами, да не запулить ли в башку противника? А пока он будет приходить в себя (если вообще придёт после такого подарка), рвануть в заросли, и пусть он меня там ищет до морковкина заговенья. Или я не успею убежать? Мужик он резкий и резвый, но ведь я в Хогвартсе тоже не на диванах валялся. Каждый день бегать по лестницам, которые совсем не на стандарты двадцатого века рассчитаны — это и для ног тренировка, и для дыхалки, и для сердца. Но сначала надо примериться к горшку: стоит ли вообще с ним заморачиваться?

Я шагнул назад, чтобы удобнее было поднять грубо слепленную макитру, полную жирно блестящих монет, наклонился к ней, и почувствовал, как мне в задницу упирается что-то твёрдое.

М-мать!!

Я подпрыгнул, разворачиваясь в полёте, споткнулся о долбаный горшок, и хлопнулся пятой точкой прямо в меха, ножны с мечами и прочую дрянь, щедро разбросанную под ногами патлатым викингом. К счастью, отбить в теле ничего серьёзного не удалось, да я бы, наверное, и не почувствовал, если бы что-то случилось, потому что передо мной торчало из земли моё копьё — то самое, которое я вытащил из другого пространства, отдал Шенку, а потом его же убил, когда тот решил меня прикончить непонятно зачем. И которое, вроде как, исчезло по дороге сюда...

Я искренне, от души выругался, поднялся с царских мехов, которые заметно попахивали сладковатой тухлятиной, протянул руку и замер в нерешительности. А разве оно не рассыпалось вместе с моим телом? Иди это другое копьё, только очень похожее?

Пальцы сжались на блестящем древке, по которому торчали шляпки гвоздей, вбитых для уверенного хвата, выдернули его из земли, и я сразу почувствовал благородную тяжесть оружия. Ладно, оно это или нет, сейчас уже разницы нету, — главное, что меня сейчас убивать будут. Второй раз подряд, кстати!

Копьё придало мне отваги, так что из могилы я выбрался переполненный боевым задором. У меня Гермиона осталась без мужа, а тут какой-то хрен моржовый с мечом кидается!

Хрен меня увидел сразу, как только я поднялся над раскопом, тут же оскалился радостно, и не стал ждать, пока моя задница сползёт по склону — сразу бросился в бой. Я же тормознул древком о землю (видел когда-то, как это альпинисты на леднике делают ледорубом, понравилось), остановил скольжение, и ткнул копьём прямо в набегавшую рожу, что орала какую-то хрень из-за щита.

Викинг вовремя им прикрылся, наконечник моего оружия глухо ударил в бегущие по кругу ноги, почувствовалась в руках отдача от удара, а потом копьё ещё раз вспыхнуло неестественно белым светом, без какого-либо сопротивления развалило щит, бородатую рожу, спрятанную за ним, и я замер в шоке, осознав себя нечаянным энтомологом, который насадил на булавку слишком большого жука.

Мой «жук» булькнул, захлебнувшись криком, брызнул чёрной кровью во все стороны и тяжело рухнул на колени. Меч и щит вывалились на землю из ослабевших рук, и мертвец не упал за ними только потому, что удерживался древком.

Я рванул копьё к себе, оно с хрустом вышло из разрубленной физиономии, из трупа потекло что-то тёмное и вязкое. Меня передёрнуло, вырвалось невольное:

— Боже!!

Копьё замерцало, сияние начало гаснуть, убитый воин стал рассыпаться почти так же, как рассыпался я: белыми искорками, которые медленно кружили в воздухе, и опускались на землю, формируя холмик праха. Вместе с человеком рассыпалось и его оружие, одежда, — через пару минут я стоял в ночной темноте, и только копьё разделяло со мной моё одиночество.

Потом огоньки снова поднялись в воздух, сформировали призрачную фигуру бородача, и я не успел испугаться, когда он сказал:

— Хорошо ты меня поймал, незнакомец! До встречи за столом в Валхалле!

Он раскатисто засмеялся, растаял окончательно, и призрачный дымок потянулся едва заметной струйкой в сторону блестящей речушки. Значит ли это, что мне стоит перейти воду?

Оставаться у могильных курганов больше не хотелось — вот придут сейчас их создатели, увидят осквернённую могилу, и что про меня подумают? И что я смогу рассказать в своё оправдание?

Так что я огляделся по сторонам ещё разок, вновь убедился, что ничего толком не вижу, и потопал к реке. Стоило мне сойти на тропинку, что тянулась между могильных холмов, как серебристая поверхность воды скрылась за зарослями кустарника. Но дорога здесь была только одна, и выворачивать ноги, карабкаясь по косогорам, не хотелось совершенно. Поэтому я вскинул древко на плечо, и двинул вперёд, потому что именно в ту сторону уплыл развоплощённый призрак, да и звуки воды время от времени доносились именно оттуда.

Видимое пространство сузилось до узкой стежки между склонами могильных холмов, которые снизу поддерживались старыми, покрытыми лишайником и мхом камнями. Кое-где торчали кусты и молодые деревца, почему-то не вырубленные заботливыми руками, как это следовало бы сделать, сочная трава вымахала на рыхлой почве так, что впору звать сенокосцев, и всё вокруг выглядело если не заброшенным, то явно не ухоженным. Интересно, — это потому, что мир здесь безлюдный, и народу не хватает, или потому, что всё вокруг есть лишь отражением моих внутренних мыслей, глубоко спрятанных даже от собственного сознания?

Мне ведь рассказывала когда-то девочка-археолог и про викингов, и про разные способы погребений — неужели всё вокруг лишь иллюзия?

Я поднял голову вверх, уставился на огромную бледную Луну, что висела над мёртвым миром, крикнул:

— Эй, а ты мне тоже лишь кажешься?

Свет Луны померк на мгновение, мир вокруг поплыл, в голове закружилось, и вместо холмов с зарослями и мелкой речкой я оказался посреди абсолютно плоской равнины, над которой по-прежнему висела Луна. Я начал растерянно озираться, а мой Паук внутри неожиданно затрясся, как молодой щенок перед хозяином.

— Узнал, — довольно прошелестел ветер. — Долго ещё будешь стоять и таращиться?

Я лихорадочно огляделся, — откуда этот голос??

— ПОДОЙДИ! — сказал мир вокруг, и внутренности подпрыгнули от мощи, спрятанной в этом приказе.

Ноги двинули вперёд, ещё не понимая, куда направляться и к кому, но уже после десятка шагов Луна приблизилась, уменьшилась в размерах, и я увидел, что сияние это, — призрачный свет, ошибочно мной воспринятый, как лунный, — излучает лицо молодой симпатичной женщины, которая восседает на огромном троне. Роскошно изукрашенный резьбой, он был настолько велик, что его границы растворялись в окружающей темноте. То есть, и женщина должна быть ему подстать, раз я принял её лицо за полную Луну?

Судя по масштабам, размерами владычица странного мира превышала Останкинскую башню, но ещё через несколько шагов мир вокруг смазался в очередной раз, опять болезненно дёрнулось магическое ядро, и я очутился почти рядом с троном и его хозяйкой — оба вполне обычных пропорций и размеров. Причём стало видно, что одета эта жен... что существо это одето в обтягивающие одежды, удивительно похожие на трико моих мучительниц из боевого артефакта с Пятёркой Танцоров.

Как только ноги перестали шагать, колени подкосились, словно их подбил кто-то невидимый, и я бухнулся на землю, — только реакция не дала врезаться в пыль физиономией. Я амортизировал толчок руками, разозлился, и автоматически, не задумываясь толком что делаю, сел на пятки.

Существо в облике женщины улыбнулось, разглядывая меня, словно забавную игрушку, а Паук внутри от этого взгляда панически сжался. Они что — связаны как-то?

Сидящая на троне какое-то время улыбалась, глядя на меня, потом молчание прервалось:

— Давно не виделись... Паучок — так ведь тебя эти называют?

Внутренности скрутила дикая боль, я распахнул рот, но вместо отчаянного крика выдавил:

— Да... Госпожа...

— Дай-ка я гляну, чем ты занимался всё это время... — протянула с явной ленцой владычица, и наклонилась вперёд. Прямо передо мной распахнулись два бездонных омута, и меня со свистом втянуло в черноту, обдирая по пути кожу, мясо и прочие человеческие потроха с Паучьего тела.

Мир изменился в очередной раз — он опять стал плоским, развалился на Страницы-События, тени между плоскостями Реальности приобрели резкие чёткие границы (настолько острые, что о них можно было порезаться), Страницы-Миры взъерошились, как чешуйки на старой еловой шишке, и сквозь эти части единого Мироздания проросла Она — Мать и Владычица, беспощадная, всеведущая, непостижимая в своей вечной изменчивости.

Её истинное Я, — огромное раздувшееся потенциями брюхо; бесконечно длинные многосуставчатые ноги-аттракторы, которые пронизывали Страницы, сшивали их в единое целое, даже не замечая, как меняется после этого Мир; волоски на блестящем во тьме корпусе, дрожащие вибриссы, постигающие всё и вся, — невообразимое и непостижимое человеческим разумом Чудовище нависало надо мной, как гигантский айсберг нависает над утлой рыбацкой лодкой, и это близкое присутствие вымораживало изнутри, как если бы в меня с каждым вдохом вливали жидкий азот.

Потом я — человек вырвался из плена наведённого морока, отодвинул назад Паука (бедолага от ужаса буквально окаменел), решительно посмотрел в огромное человекоподобное лицо. Мне тоже было страшно до судорог, однако я, в отличие от моего соседа-паразита, в этом мире был недавно, и его фундаментальные понятия до сих пор не принял и не осознал. Поэтому, хотя существо на троне то и дело размывалось перед глазами, превращаясь то в огромную паучиху с человеческим лицом, то в клубок щупалец — змей, то вообще в непонятную бесформенную хтонь, я не до конца верил в то, что вижу, ибо о галлюцинациях был наслышан. А если весь этот ужас тоже галлюцинация?

Женщина вдруг визгливо засмеялась, откинулась на троне, и стало ощутимо легче, словно свалился с плеч огромный груз несовершённых проступков и неисправленных ошибок.

— Галлюцинация! — залилась она, совершенно по-человечески утирая слёзы. — Самообман!

Тишина вокруг нас неожиданно взорвалась шумом ветра и отчётливым шелестом листьев — таким ощутимым, что я даже огляделся вокруг: ну ведь не показалось же мне? Но в реальности показалось, потому что по-прежнему расстилалась вокруг голая бесплодная пустыня без единого деревца.

— Я помогу тебе понять, кто мы, и куда ты попал, — промурлыкало существо, и опять уставилось на меня бездонными колодцами глаз.

Сквозь меня, через меня, вокруг меня хлынул поток событий — тысячи лет больших и маленьких, важных и неважных событий. Я видел вспышки заклятий, что бросали посохами размалёванные бородачи, единственной одеждой которых были широкие пояса с ножнами, флягами и прочей мелочёвкой; я чувствовал, как стягивается и трещит кожа лица от невыносимого жара пылающего Лондона, и видел, как по черепичным крышам скачет Адское Пламя, которое пытаются утихомирить волшебники в закопчённых камзолах; меня пронзала боль от попадания римской стрелы, и тут же голова разлеталась на куски от удара деревянным молотом кельта в ярких клетчатых штанах. Меня топтали кони тяжёлых рыцарей, и в клочья рвали псы королевской охоты; я прорастал ячменным зерном, чтобы превратиться в пенистый эль, и меня с хрустом жевал дикий пёс прямо посреди пылающих хижин саксонской деревушки, где лежали тела последних её защитников. Я парил над озёрами диким ястребом, и тонул в воде маленьким оленёнком, которого схватил за ногу мохнатый от древности сом.

И везде сквозь эти слёзы, рождения, крики, стоны, ужас и счастье — везде в ушах свистела, визжала, дуднила и пробирала до костного мозга дикая какофония звуков, которые нельзя было назвать музыкой, и которые я уже слышал, когда с Шенковской подачи отправился по эльфийской Дороге мстить за Бэкки.

Поэтому, когда бесконечный кошмар закончился, и моё тело рухнуло на четыре кости, обливаясь липким вонючим потом, я уже знал, куда попал.

— Ваше величество... — прокаркал я непослушными губами, — позвольте засвидетельствовать своё нижайшее почтение... Ы-ыак!!

Отрыжка получилась громкой, но к счастью, без последствий, — пустой желудок не смог вытолкнуть из себя даже капельку желчи, только слюна потянулась изо рта длинной мерзкой лентой.

— А я уж думала, что про нас совсем забыли на той стороне Гобелена, — усмехнулась владычица Благого Двора. — Ведь столько времени обезьяныши провели без нас...

— Мы помним, Ваше величество, — я потихоньку приходил в себя, и даже смог вытереть слюну, не размазав её при этом по всей физиономии. — Учим на истории, экзамены сдаём. Правда, много забылось, даже перепуталось, — тут Госпожа совершенно права.

Главное, что осталось в моей памяти из всего бубнежа на Истории магии — это запредельное непостоянство сиддхе. Вот они с тобой в дёсны целуются, а потом ты брякаешь какую-то ерунду, и тебя превращают в рогатого зайца или ещё какого голого слепыша. Эльфам нельзя верить, а тем более нельзя расслабляться рядом, потому что у них большая часть музыкальных инструментов неслучайно сотворена из человеческих останков, с бубнов начиная, и флейтами заканчивая.

— Я только не вижу главного — восхищения моей красотой, — продолжила Королева размышления вслух. — Может, тебе надо показать грудь?

Я моргнул от неожиданности, и затянутая в боевое трико женщина предстала предо мной в странном платье из разноцветных спиральных полос, которые длинной широкой юбкой спускались до пола, а верхней частью, похожей на очень коротко обрезанный корсет, поддерживало высокую крепкую грудь с торчащими от возбуждения сосками.

Портили впечатление только клубки чёрных змей, что извивались в её руках. Мне показалось даже, что эти змеи прямо из рук и вырастают — вполне в духе того мастера, что украшал Блэковский манор всякими тревожными устройствами, маскируя их то под светильники, то под вешалки с люстрами.

А потом буйное воображение представило меня в постели с такой жуткой красавицей — это ведь каждое объятие таких ручек будет заканчиваться десятком змеиных укусов! Меня передёрнуло, критская жрица нахмурилась:

— Моя грудь недостаточно красива для тебя?!

— Нет-нет, Госпожа, она прекрасна! Только вот руки...

Она глянула на свои руки, даже потрясла ими (жуткие клубки недовольно зашипели) и засмеялась:

— Ах вот ты о чём!

И через мгновение ещё раз изменилась: меня оплели жгучие путы, да так туго, что я захрипел выдавленным из лёгких воздухом, а надо мной выросла громадная паучиха. Её волосатое брюхо расползлось во все стороны, заполняя весь окружающий мир, и вокруг толстенных суставчатых ног-колонн, что поддерживали это необъятное тело, дрожало лиловое зарево магии, от которого душу стягивала ноющая боль, и когда Мать-Паучиха склонила ко мне свой человекоподобный торс с шестью грудями, я смог только застонать, от невыносимой боли проваливаясь в обморок.

Сквозь туман, застилавший сознание, послышалось:

— Значит, страдать ты тоже не можешь...

В лицо ударил поток ревущего ветра, я задохнулся воздухом, слёзы потекли из глаз, и пока я приходил в себя, всё вернулось к исходному состоянию: женщина в зелёном трико (боевой униформе Танцоров Смерти, если кто не знал, тех самых мучительниц, что меня драться по-магически учили) сидела на троне посреди бескрайней пустоты.

— Ты скучный, обезьяныш, — вздохнула Королева. — Ни восторгов, ни ужаса, ни даже праведного гнева, о страстной любви уж не вспоминая. Во что вы там без нашего попечения превратились??

Я пожал плечами, усмехнулся криво, ощущая с наслаждением, как утекает из тела боль, вызванная магическими путами:

— Мир очень изменился, Госпожа. И магический, и обычных людей, — всё изменилось до неузнаваемости.

— Неужели вы перестали плавать в кожаных лодках? — иронически усмехнулась Королева. — И каждый дом покрыт черепицей, а не тростником или соломой? И даже у самого распоследнего пахаря повозку тянут лошадь, а не бык? Ну, обезьяныш, удиви меня!

Я пожал плечами:

— Мы успели слетать на Луну и опуститься на дно самого глубокого океана планеты, научились выращивать целое растение не из семян или саженцев, а из крохотного кусочка, размером меньше игольного ушка. Летаем быстрее звука, плаваем быстрее птиц... А, ещё научились хаос превращать в порядок, а порядок — в хаос. Уже несколько сотен лет как, и совершенно без магии.

Королева моргнула, сказала равнодушно, и от этой безэмоциональности опять спину продрало ознобом:

— Как вы это делаете?

Её мертвенно бледное лицо заполнило собой мир, и под взглядом чёрных колодцев-глаз я оказался мелкой мошкой на препаровальном стекле безумного учёного:

— Ты хочешь сказать, что обезьяныши превзошли нас по силе?

Смертью повеяло от этих слов — абсолютной и окончательной смертью, за которой ждёт бесконечность Эонов мук и страданий.

— Ни в коем случае, Госпожа, я совсем не это имел в виду!

— Тогда покажи, что вы умеете! Пока ещё жив...

— Как прикажете, Ваше Величество, — я попытался изобразить куртуазный поклон, однако фырканье существа показало, что ловкости придворной мне не хватает. — Госпожа ведь читает не мысли, а память, правильно я говорю? Глубокие слои мозга, не так ли?

Она опасно прищурилась, молча кивнула, поощряя дальнейший монолог.

— Значит, павших можете восстанавливать? Хотя бы вещественную иллюзию?

Молчание было мне согласием, и я зачастил:

— Тогда верните артиллериста с его пушкой и снарядами, которых я потерял несколько месяцев назад — история там получилась такой, что до смерти помнить буду! Но верните обязательно со всем, что было вокруг тела: я не знаю устройства этих предметов абсолютно точно, однако много читал про артиллерию, и, думаю, информации хватит, чтобы у нас всё получилось.

— Как много слов... — Королева посмотрела на меня, задумчиво склонив голову набок, и этот жест выглядел до такой степени нечеловеческим, что я торопливо потупился, — не думать о белой обезьяне! Не думать! О главном — о горилле-альбиносе, которого однажды видел в зоопарке! Не думать о нём! Не думать о Барселоне, где эта обезьяна жила! Как там гориллу прозвали испанцы — Снежок вроде, Копито дэ Ньеве?

Меня опять прошила боль, — словно раскалённый прут вогнали в голову прямо между бровей, и вытолкнули сзади через основание черепа, — дыхание перехватило, колени подкосились, но когда боль прошла через несколько бесконечных секунд, а я размазал набежавшие слёзы по физиономии, рядом уже стояла здоровенная белая горилла, и растерянно озиралась по сторонам.

— Какой хорошенький! — взвизгнула Королева по-девчоночьи. — Да ещё беленький!

Она вскочила с трона, пошла вокруг замершей гориллы, восторженно цокая языком и подёргивая головой, словно высокая хищная птица, — не хватало лишь перьев на голове, да клюва. Я снова ущипнул себя, сбивая опасные ассоциации, торопливо объяснил:

— Единственный на Земле экземпляр, горилла-альбинос!

Королева споткнулась на шаге, задумчиво повернулась ко мне:

— Прямо вот единственный?

— Точно. Разумеется, намагичить таких можно сколько угодно, а вот натуральным путём только эта горилла получилась. Совершенно уникальный случай, игра генов, как учёные говорят.

— Случай, говоришь... А МЫ вот СЛУЧАИ просто обожаем! — Королева хитро щёлкнула пальцами (сухой звук разлетелся дробным эхом, словно пальцев была пара десятков, а не два на человеческой ладони), и перед нами возникло раскрашенное в вырвиглазные краски сооружение, похожее не то на странный абак, не то на бухгалтерские счёты, если последние дать на недельку модному творцу-рукоделу, и не ограничивать его в ЛСД. Пахнуло озоном, я чихнул от ядрёного запаха, и не заметил, каким образом из окружающей нас тьмы возникли два длинноухих красавца — поджарых, длинноногих, затянутых в похожее на королевский костюм боевое трико. Они прошелестели что-то на странном языке, совсем не похожем на те звуки, что у нас в Хогвартсе называли «эльфийской речью», синхронно склонились перед Владычицей в пояс.

— Посчитайте, сколько таких обезьян может бегать по лесам его Земли, — бросила она угодливым спинам. — И как сильно ошибаются их... «мудрецы»!

Она засмеялась на последнем слове, как будто оно ей напомнило что-то очень смешное, а двое из эльфийского ларца бросились к счётному устройству. Раскрашенные косточки на серебряных прутьях стали перемещаться взад-вперёд, воздух наполнился сухим щёлканьем ударяющихся элементов, движения счетоводов начали ускоряться, и уже скоро их руки размазались в мутную пелену, а стук костей превратился в неприятный гул.

Королева нахмурилась, дёрнула плечом, и всё исчезло, — обезьяна, эльфийские счетоводы с их удивительным приспособлением, на безлюдной равнине остались только мы двое, да бесконечная пустота вокруг. И шелест ветра, который теперь мне показался удивительно похожим на ту речь, которой разговаривали Её слуги...

— Надоели, — объяснила мне Королева. — Вернутся, когда посчитают.

— Эти двое из свиты, Госпожа?

Она усмехнулась:

— Хочешь спросить, почему я сижу здесь одна, без танцоров, музыкантов, придворных подхалимов?

— Э... — я замялся от неожиданного вопроса, и Королеву опять развеселила моя реакция.

— Это потому, обезьяныш, что за долгие эоны успевает надоесть всё, даже война с Братом из дворца, который вы называете Неблагим. Его мертвенная упорядоченность по-прежнему бесит, но схватки уже не вызывают того всплеска эмоций, что давали когда-то.

— Могу ли я спросить, почему бесит упорядоченность, Госпожа?

Она подняла брови далеко вверх, уставилась на меня в искреннем удивлении:

— Потому что мы — Свобода, раскрепощённость и постоянная изменчивость, обезьяныш! А они — непоколебимый Порядок, мёртвая гармония и жёсткие границы, от которых каждого из нас начинает мутить при одной лишь мысли о таком кошмаре! Фу!

Она опять вскочила с трона, забегала вокруг, шипя и плюясь, словно кошка:

— Фу! Фу! Гадость какая!

В припадке эмоций Королева на несколько мгновений даже стала терять человеческие очертания, но я опять потупил глаза, чтобы не дать своим чувствам меня выдать, уж очень зрелище оказалось отталкивающим, — я ведь что «Чужих» не люблю, что Гигера с его уродцами, а тут недалеко местная красотка от них ушла...

Может, она поймала мои мысли, а может, просто надоело, только Хозяйка резко успокоилась, и хлопнулась в кресло.

— В общем, Свобода и Порядок — две противоположности, которые никогда не соединятся...

— Я бы здесь поспорил, Госпожа.

— Ты?? Поспорил СО МНОЙ??!

Тьма выстрелила в меня гибкие стебли-щупальца, которые выросли словно из самой пустоты, и я опять захрипел от невыносимого давления. Меня оторвало от земли, мир перевернулся вверх ногами, я повис перед белым пятном лица, на котором парили чернотой два бездонных колодца.

— ТЫ НЕ СЛИШКОМ ЗАБЫЛСЯ, ОБЕЗЬЯНЫШ?

Ледяной жутью повеяло от голоса, который произнёс эти слова. Но выхода у меня не было, осталось только просипеть:

— Артиллерист, Госпожа! Верните артиллериста, и я докажу!..

Щупальца исчезли, я ударился о землю, только чудом не выбив сустав или не сломав кость.

— Х-х-хорош-ш-шо-о... — прошелестел ветер, пока я приходил в себя, и момент возникновения офицера опять проскользнул мимо внимания.

Офицер стоял навытяжку перед троном, чуть поодаль растопырилась безоткатка и, рядом с ней, последняя укупорка снарядов. Существо на троне, опять принявшее форму женщины, лениво улыбнулось, и мой сосед, — плод болезненного ковыряния в мозгах, — гаркнул во весь голос:

— Капитан полка Её Величества королевских фузилёров Джек Браун! Прибыл для дальнейшей службы!

— Столько пустых слов... — проворчала явно успокоившаяся Королева, и повернулась ко мне. — Ну? Зачем он тебе?

— Он для вас, Госпожа. Изволите подойти к нам?

Существо на троне подёрнулось рябью, словно изображение в телевизоре перебили помехи, и возникло так близко, что почувствовался его запах: прелая горечь прошлогодней листвы, сквозь которую пробивается аромат весенних цветов. Хорошо хоть, что не пыль, а то было такое подозрение...

У меня ведь после всех наших с Шенком беганий по изнанкам Страницы образовалась настоящая идиосинкразия на запах пыли, и как только этот душный запах где-то в старых классах уловлю, сразу начинает казаться, что межмировая тварь, от которой мы успешно унесли ноги, таки меня нашла. Тьфу-тьфу-тьфу, чтоб не сглазить!

Я поклонился Королеве, привычно пряча взгляд, махнул в сторону безоткатки:

— Госпожа, сейчас мы выстрелим из этого приспособления, и вы увидите результат, который, надеюсь, вам понравится. Однако нам нужна какая-то подходящая цель: среднего размера, и достаточно крепкая, чтобы её случайным чихом не разнесло.

— Крепкая, говоришь? — широко улыбнулась Королева. — Сейчас мы решим...

Она резко замерла — словно кукла на батарейках, которую выключили за ненадобностью,- шум невидимых листьев усилился, и в окружающей темноте, начавшей сгущаться и окружать нас непроницаемой чёрной стеной, стали проявляться сгустки ещё большей тьмы, удивительно похожие на человеческие фигуры: изломанные, гротескно искажённые, однако человеческие. Они кружили вокруг, словно листья, шумели, дёргались вслед за невидимыми ниточками, и всё это было до такой степени мерзко, что я почувствовал, как стягивает живот преддверие рвоты.

Ч-чёрт! Не смотри! Дыши глубже, разглядывай пушку!

Мой артиллерист тоже временно отключился, и стоял рядом неподвижный, как манекен на витрине. Правда, если владычица этого странного мира не врёт, он и есть манекен, созданный из моих воспоминаний.

Шум и катавасия вокруг нас прекратились в одно мгновение, пропала зловещая темнота, что сгущалась на краю освещённого пятачка, и Королева, включившись по новой, махнула рукой:

— Вон ваша цель.

Я глянул в сторону трона, повернулся к ней:

— Трон?? Вы уверены, Госпожа?

По лицу Королевы скользнула презрительная гримаса:

— Не думаю, что ваши игрушки смогут сильно его повредить.

Я пожал плечами, обратился к артиллеристу:

— Сэр, вы готовы?

— Расстояние нужно, помнишь? Метров триста, а лучше все четыреста, чтобы получилось красиво с первого выстрела.

— Госпожа? — я опять повернулся к Королеве. — Можно его от нас отдалить?

Та подняла брови в ироничной гримасе:

— А ваша длинная штука до него долетит? Хватит ли упругости жил? И, кстати, я их почему-то не вижу...

— Пушка работает на других принципах, Госпожа. Сейчас мы покажем.

— Смотри, обезьяныш, ты сказал...

Она повернулась к трону, и тот резко отдалился, почти пропав в здешнем сумраке.

— Годится! — рявкнул офицер. Он уже пристроился возле пушки, и торопливо подкручивал что-то в прицеле. — Четыреста пятьдесят метров, самое то!

Я отправился к снарядам, взял мину в руки — все они оказались снаряжены ещё в прошлой Реальности, — крикнул артиллеристу:

— Сэр, я готов, сэр!

— Заряжай! — ответил тот и потёр руки в предвкушении. — Помнишь, куда бежать?

— В сторону, сэр!

— Тогда чего мы ждём?

Я подскочил к безоткатке, сунул мину в ствол, дёрнул ручку затвора, захлопывая механизм, взвёл спуск.

— Готово!

И метнулся за артиллериста, чтобы не попасть в выхлопные газы.

— Выстрел! — рявкнул предупреждение офицер.

БАХ!

Шарахнуло по ушам так, что загудело в голове. Чёрт, я совсем забыл, какая эта дрянь громкая! Потом краем глаза увидел Королеву, и с трудом подавил злорадный смешок, спрятав его за кашлем — Существо подёргивалось в коротких спазмах, и её лицо теперь вовсе не напоминало человеческое, а было тем, чем и являлось на самом деле: искусственной маской. Потом по бледной физиономии Хозяйки пробежала волна быстрых сокращений, словно главный процессор проверял работоспособность системы (а ведь я где-то похожую реакцию уже видел...), и Королева вернулась к нам.

— Что... что это было?!

— Выстрел из пушки, Госпожа. Сегодня люди воюют этим. Продолжить?

Королева помолчала, о чём-то раздумывая, совершенно человеческим жестом заткнула уши пальцами, буркнула:

— Продолжай.

— Стреляем дальше, сэр!

— А где заряд, парень? Ждёшь особого приказа? Мину давай!

— Есть!

Я рванул к ящику, схватил очередной заряд, в точности повторил операцию, бросился в сторону:

— Готово!

— Выстрел!

БАХ!

— Мину!

— Готово!

— Выстрел!

БАХ!

Я среагировал то ли на громкое шипение, то ли на реакцию Королевы, вдруг захохотавшей, глядя на что-то за нашими спинами. Мы с капитаном обернулись — позади орудия, буквально в паре метров от выхлопного отверстия, корчилась на земле обожжённая фигура, исходя грязно-серым дымом.

— Он что — в ствол заглянуть хотел? — выдавил артиллерист. — Совсем дурак?!

И тогда мы оба услышали, наконец, как Королева смеётся — её визгливый неприятный смех пробился сквозь звон в ушах, но от этого смеха только ещё сильнее стягивало спину в ожидании какой-то гадости. Шум листвы тем временем усилился, темнота начала сгущаться вокруг нас, опять стали проявляться силуэты, но Королева двинула бровью, повела тяжёлым взглядом вокруг, и всё вернулось в норму. Тело, что попало в струю выхлопа, постепенно испарилось вместе с дымом — я первый раз увидел такое, чтобы и следа не осталось. Не утерпел, присел и даже потрогал место, где только что корчился силуэт: ни следа от тела.

— Я поощряю определённую самостоятельность, — пояснила нам Госпожа, — это всегда хороший пример для других... придворных...

Она потеряла интерес к прошедшему, развернулась к далёкому трону:

— Ну и что ты мне хотел доказать?

— Можно его приблизить?

...На трон жалко было смотреть — край сидения откололся вместе с подлокотником, спинка светилась дырами, и орнамент из колючих веток с насаженными на шипы птичками, животными и человеческими фигурками, почернел и словно бы скукожился.

— Как?? — прохрипела Королева. — Как вы это сделали??!

— Взрывчатка, Госпожа, — тот самый Порядок, который в мгновение ока становится Хаосом.

О четырёх состояниях вещества Королева понятия не имела, как и о таблице Менделеева, пиротехнике и прочих современных науках. Поэтому я на пальцах объяснил ошеломлённому Существу, что взрывчатка есть структурированная масса из нескольких компонентов, то есть Порядок, который под воздействием огня мгновенно превращается в газ, то есть разрушает своё естество, переходя в его противоположность — в Хаос. При случае достаётся и окружающему миру.

На артиллериста я предусмотрительно не глядел, а он тем временем ковырялся с орудием, проверяя его состояние.

— Я хочу ещё!! — выдохнула Королева, не дослушав моей ахинеи. — Теперь я смогу достать Братца и его отвратительный Двор! Я там целого кусочка не оставлю, только пепел и дым!

— У нас нечем стрелять, Госпожа, — выдохнул я, начиная жалеть о том, что содеял. — Осталась только одна мина!

— ЧТ-О-О-О??! — чёрные плети на этот раз вынырнули из-под земли, стянули меня безжалостно, и тело пронзила острая боль, когда полезшие из волшебных побегов антрацитово блестящие шипы стали протыкать мою кожу. Каждый укол — словно разряд тока!

— Ваше королевское величество, мальчишка прав! — вмешался офицер, пока я задыхался от мучительных ощущений. — Нам нужны снаряды!

Плети исчезли, я рухнул на землю, задыхаясь и вытирая слёзы.

Дунул холодный ветер, шкуру закололи мурашки, вокруг нас закружился блестящий иней, сухо позванивая осколками волшебного льда, который, уверен, легко срежет мясо с человеческого тела до самых костей. Да куда я попал, будь оно всё проклято! Господи, когда это всё кончится??

В руке почувствовалась знакомая тяжесть, я вытер глаза, увидел, как вспыхивает наконечник копья, и как от этого света ледяная изморозь растекается каплями воды под нашими ногами. У Королевы расширились ноздри, она прищурилась, помолчала. Замер и я.

— Если я отправлю вас назад, что вы сможете достать?

— Новое орудие, ваше королевское величество, более мощное, дальнобойное и надёжное! — рявкнул офицер

— Мощное? — заинтересовалась Королева, не отрывая тяжёлого взгляда от копья в моей руке.

— Так точно! По правде говоря, то, что мы сейчас использовали, — это просто пукалка, от безысходности придуманная и для голожопых папуасов созданная! А цивилизованные люди играют совсем в другие игрушки!

— Угу... — опять вокруг нас не то зашелестела трава, не то заговорили придворные, опять тьма начала сгущаться, проявляясь странными силуэтами, которые казались похожими на человеческие лишь первое мгновение. Но чем дольше я пробовал на них смотреть, тем сильнее чувствовалась инородность, изломанность, неестественная вычурность фигур, которые даже двигались дёрганно, словно марионетки на верёвочках.

— Вы принесёте мне новую игрушку, — заявила Королева наконец, и шум вокруг резко спал, как будто выключили рубильник. — Я отправляю вас обоих. Пока стрелок будет занят игрушками, ты выполнишь ещё одно задание...

Она прошлась вокруг нас, снова по-птичьи наклонила голову:

— Когда ваш Мерлин закрывал Дорогу, с той стороны гуляли воины моего Брата, которых вы называли Дикой Охотой — слуа ши. Ты позовёшь их ко мне.

— Э..?

Королева неприятно рассмеялась:

— Полагаю, за такое долгое время они изрядно истрепались, и предложение Владычицы Благого двора примут обязательно!

Передо мной повисла резная шкатулка, сделанная из цветочных стеблей, оплетённых вьюнком, а на крышке этой вещи поразительной красоты улёгся кинжал из огромного хрусталя, медную ручку которого венчал шикарный рубин.

— Это ты возьмёшь с собой, обезьяныш. Сразу откроешь шкатулку, и на её запах слетятся младшие со всей округи — помогут стрелку разобраться с этой вашей штукой.

— Пушкой, Госпожа.

— Да хоть с какашкой, не перебивай! — пахнуло холодом от Существа, и я замер по стойке смирно.

— А пока младшие с твоим стрелком будут заняты, активизируешь Разрывателя Связей. Охотники услышат его Зов из любой точки вашего мира, так что будь готов к неприятностям.

— Госпожа?

— За столько веков они могли превратиться во что угодно, — в любой кошмар из ваших обезьяньих умишек, и я уже предвкушаю их рассказы...

Она мечтательно улыбнулась, я благоразумно промолчал. Существо посмотрело на меня, нахмурилось:

— Мда-а... Ещё сожрут, изголодавшись...

На кинжал улеглась огромная бронзовая гривна-торакс, вроде тех, что обожали кельты, — скрученная из толстого золотисто-коричневого прута с конскими головами на концах и остроухими всадниками, что примостились на конских шеях. Всадники скалили крохотные зубки в диком смехе, лошади ржали, и от торакса тянуло могильным холодом.

— Как почувствуешь приближение слуа ши, надень и не снимай, пока последний не уйдёт по Дороге!

Я накинул гривну на предплечье, взял в руки шкатулку и кинжал, посмотрел на Королеву:

— Госпожа, но как я вернусь назад, если путь запечатан всем живым?

— Так то живым, — улыбнулась Королева. — Сейчас я цветок пробужу, и иди... И копьё забери, здесь ему не место!

Она наклонилась ко мне, — мертвенно-бледное лицо, зловещие провалы глазниц, кроваво-красные губы, — дохнула влажным запахом свежеразрытой земли, обожгла холодом лоб...

И я заорал, срывая голос от дикой боли, что родилась во лбу, растекаясь жидким серебром по нервам целого тела, — теперь я понял, что за дьявольский цветок она имела в виду! Тело выгнуло дугой, шею перехватил спазм, голос превратился в хрип, но я всё не терял сознание, не нырял в спасительное беспамятство, пытаемый нечеловеческой магией эльфов. А потом рука ощутила знакомую тяжесть древка, сжала его из последних сил, и меня рвануло вперёд, обдирая по пути от кожи, мяса, жил и артерий, от нервов и даже костей. И тут я наконец потерял сознание...