Кипелов при дворе царя Ивана Грозного (джен)

После беседы с Воротынским и отцом Михаилом прошло больше недели. Дни в московских палатах гостеприимного князя текли размеренно, но не без тревожного ожидания. Валерий Кипелов, привыкший к динамичной жизни рок-музыканта, теперь бы вынужден адаптироваться к ритму, заданному средневековым бытом. Каждый день приносил новые впечатления, однако поездка в вотчину князя Радомыслова всё откладывалась. Воротынский, человек расчётливый и осторожный, не желал действовать наобум. Прежде чем отправиться в путь, он хотел дождаться подорожной грамоты от Ямского приказа. Этот документ был необходим не только для легитимности их путешествия, но и для того, чтобы отвести от себя любые подозрения.

Подорожная грамота должна была быть выписана Воротынскому с целью выполнения поручения Царя — осмотра и укрепления оборонительных рубежей на южных границах государства. Под этим предлогом князь планировал быстро провернуть запланированное дело в подмосковной вотчине Радомыслова, а затем уже на самом деле отправиться по царскому поручению, прихватив с собой привычную свиту из охраны и специалистов по фортификации.

Всё это время Валерий продолжал гостить в московских палатах Воротынского. Он привыкал к новому образу жизни, к новым людям, к новым правилам. Каждый день он старался уделять внимание тренировкам: пытался владеть мечом, ездить верхом и даже учиться носить доспехи, пользуясь теми скудными экземплярами брони, что были выставлены в княжеских палатах. Князь Воротынский, несмотря на свою занятость, находил время для личных уроков. Он был строгим, но справедливым наставником, и Валерий чувствовал, как постепенно начинает входить во вкус новой жизни.

В щадящих тренировках Кипелов ощущал себя словно актёр, который не до конца понимает роль, но должен сыграть её безукоризненно. Его мысли постоянно возвращались к странной связи между событиями его прошлой жизни и тем, что происходило вокруг него сейчас. Песни, которые когда-то были лишь музыкой, художественными образами, теперь обретали плоть и кровь, становясь реальностью. Эти невероятные совпадения укрепляли позитивные мысли, веру в назначенный высшими силами путь, который ему суждено пройти вопреки любым опасностям.

Остальное время Валерий проводил в своей светлице, стараясь не привлекать дополнительного внимания. Он знал, что его присутствие в доме князя вызывает любопытство среди слуг, да и сам Воротынский иногда удивлялся знаниям и способностям Кипелова. Они неизбежно проявлялись в мелочах. Валерий старался не говорить лишнего, но периодически, по наитию, проявлял простые умения, до которых местные люди ещё не дошли. Это касалось всего: починки, хозяйства, и даже кулинарии.

На восьмой день в светлицу Валерия наконец-то принесли его новые доспехи. Это был момент, которого он ждал с нетерпением и одновременно с тревогой. Кузнец с портным старались несколько дней подряд, чтобы подогнать дорогую европейскую бороню под размеры Валерия. Когда слуги внесли в комнату большой деревянный сундук, Валерий почувствовал торжественность этого события. Он знал, что такая защита — редкость даже для знати, и уж тем более для человека, который ещё вчера был простым музыкантом.

Сундук открыли, и Валерий увидел их. Доспехи, лежащие внутри, казались произведением искусства. Такой брони он не встречал даже в музеях. Каждый металлический элемент был старательно выкован и отполирован до блеска. Часть доспехов была сделана из плотного стёганого материала, с элементами кольчуги, что обеспечивало гибкость и защиту от ударов. Основные части тела — грудь, спина, плечи и бёдра — покрывали латные элементы, дополненные изящной гравировкой. Нагрудник был украшен изображением льва, символа силы и отваги, а на плечах красовались стилизованные крылья, словно напоминание о свободе и скорости.

Самое главное, что доспехи были лёгкими. Они годились для повседневного использования и не сковывали движения. Валерий, привыкший путешествовать налегке, оценил это сразу. Он понимал, что в такой броне сможет не только держаться в седле, но и быстро передвигаться пешком, что было крайне важно для их миссии.

Портной, тот самый Юрий, который снимал с Валерия мерки, смотрел на доспехи с блаженно-детской улыбкой на лице. Он был явно горд своей работой и с нетерпением ждал, чтобы показать результат.

— Сударь, — начал он, слегка поклонившись, — позвольте помочь вам надеть доспехи. В первый раз это бывает не так просто, как кажется на первый взгляд.

Валерий кивнул, и портной приступил к делу. Сначала он помог надеть стёганую поддоспешную рубаху, которая должна была смягчать удары и предотвращать натирание. Затем последовала кольчуга — её металлические кольца мягко звенели, когда портной накидывал её на плечи Валерия. Кольчуга была лёгкой, но прочной, и Валерий почувствовал, как она плотно облегает его тело, не стесняя движений.

— Теперь нагрудник, — сказал портной, поднимая латный нагрудник. Он был украшен гравировкой и блестел, словно зеркало. Портной аккуратно закрепил его на груди Валерия, используя кожаные ремни и пряжки. Нагрудник плотно прилёг к телу, и Кипелов почувствовал, как его осанка автоматически выпрямилась под тяжестью металла.

— Не кручиньтесь, сударь, — успокоил портной, заметив лёгкое напряжение на лице Валерия. — Вы быстро привыкнете. Это только сначала кажется неудобным.

Затем последовали наплечники, набедренники и наручи. Каждый элемент доспехов был тщательно подогнан под фигуру Валерия, и портной с гордостью демонстрировал, как всё идеально сидит. Наручи, защищающие руки, были украшены узорами, напоминающими волны, а набедренники, закрывающие бёдра, имели подвижные пластины, позволяющие свободно двигаться.

— И, наконец, шлем, — вмешался кузнец. — Его я сам делал, на нашей кузне. После вашего подвига на площади вы заслужили самого лучшего.

Это оказался не просто шлем — это был настоящий шедевр оружейного искусства, выполненный в лучших традициях русских мастеров. Он имел остроконечную форму, напоминающую древние шлемы времен княжеских дружин, но при этом был украшен с изысканной тонкостью, которая говорила о высоком статусе его владельца.

Основа шлема была выкована из прочной стали, но её поверхность покрывал тонкий слой позолоты, которая мягко мерцала в свете свечей. На вершине острия шлема красовался небольшой шпиль, увенчанный крошечным декоративным яблоком — символом власти и благородства. От основания вниз спускались кольчужные бармицы, защищающие шею и плечи. Каждое колечко кольчуги было тщательно отполировано и звенело, как серебряный колокольчик, при малейшем движении.

Особое внимание Кипелов обратил на круглый вензель, аккуратно выведенный над областью лба. Инициалы «ВК» вписывались в него старинной вязью и проникали друг в друга. Точно такой же металлический кружок он впервые увидел в начале нулевых, на обложке первого концертного альбома своей группы.

— Как ощущения, сударь? — спросил портной, отступив на шаг, чтобы оценить результат своей работы. Эта фраза выдернула Кипелова из далёких воспоминаний.

Валерий медленно повернулся перед металлическим зеркалом, которое принесли ему накануне, а затем водрузил на голову шлем. Он увидел себя в полном облачении средневекового воина. Доспехи сидели идеально, не стесняя движений, но при этом обеспечивая полную защиту. Кипелов поднял руку, сжал кулак, почувствовал, как металл отзывается на каждое движение. Это было странное, но приятное чувство — словно он стал частью чего-то большего, чем он сам.

— Отлично, — сказал Валерий, снимая шлем. — Спасибо. Вы оба проделали потрясающую работу.

Портной и кузнец улыбнулись, явно довольные похвалой.

— Рад, что вам понравилось, сударь. — вновь заулыбался Юрий. — После того ужаса на площади, мы работали для Вас как для самого Царя. В благодарность за спасение наших дитяток.

Валерий кивнул, но в душе он понимал, что настоящие испытания ещё впереди. Доспехи были лишь началом для них. Впереди его ждала встреча с князем Радомысловым, его хрустальным шаром и, возможно, с чем-то гораздо более опасным. Но сейчас, глядя на своё отражение в зеркале, он понял, что полностью готов. Лучшей экипировки уж точно не сыскать.

Безусловно, этот образ ему шёл. Он вновь проследил некую связь между воспоминаниями из своего времени. Вспомнил картинки на футболках, рисунки поклонников — слишком часто его изображали в подобных нарядах. Настолько часто, что отражение в зеркале не стало для него неожиданностью. Новые доспехи казались ему деталью чего-то заранее предначертанного. С каждым мигом он верил в это всё сильнее.

Спустя пару дней все приготовления были завершены. Лошади были подкованы, седла тщательно осмотрены, а дорожные припасы уложены в кожаные мешки.

В день отъезда утро выдалось ясным, но морозным. В конюшне пахло сеном и лошадиным потом. Воротынский с Валерием, укрывшись меховыми плащами, проверяли снаряжение. По старинной примете, перед дальней дорогой нужно было присесть, что они и сделали, опершись на деревянные скамьи.

— По моему счёту, — произнёс Воротынский, вставая, — если тронемся до заутрени, то к вечеру доберёмся до вотчины Радомыслова. Дорога утоптана, снегу немного, но зима — обманщица, может ударить буран. Надобно торопиться.

Валерий молча кивнул, поправляя меховую опушку на перчатках.

— А что дальше? — спросил он, когда уже садился в седло.

— Близ вотчины Радомыслова имеется ямская станция, — проговорил Воротынский, аккуратно пришпоривая коня. — Там переменим лошадей. А после ещё полчаса ходу — и будем проситься на двор к князю.

— Он нас примет?

— Куда денется, — усмехнулся Воротынский. — Не по-божески отказать путнику, тем паче боярину. На Руси так не принято. К тому же, я у него уже бывал. Пару лет назад он был гостеприимен. И, что самое главное для нас, он не любит держать в доме много прислуги. После трапез она расходилась по своим избам, оставив княжеский терем.

— А охрана?

— Стража бережёт частокол по кругу, а в доме её нет. Ну... нечасто она там бывает.

Воротынский надеялся, что привычка Радомыслова к уединению не изменилась, а с возрастом только усилилась, и им удастся беспрепятственно обследовать терем с наступлением темноты, чтобы найти хрустальный шар или другие признаки ворожбы.

Валерий слушал внимательно, стараясь запомнить каждую деталь. Воротынский объяснил, что они должны придерживаться легенды, дабы нелюдимый Радомыслов ничего не заподозрил. Согласно этой легенде, после ночёвки в вотчине они должны были сразу отправиться к следующей ямской станции, где их ожидал отряд охраны и специалисты по фортификации из Мурома. С этой свитой, как ранее уже рассказывал Воротынский, они якобы поедут в Тулу с целью исполнения поручения царя — осмотра и укрепления оборонительных рубежей на южных границах государства.

Большего Радомыслову знать не требовалось. Легенда была вполне вменяемой, да и лжи так таковой не было. Воротынский действительно должен отбыть по этому поручению, но он планировал сделать это позже. Сроки подорожной грамоты позволяли свободно распоряжаться временем.

— А если шара нет? — осторожно спросил Валерий, поглаживая шею своего коня. — Беглый холоп мог придумать эту историю, чтобы найти приют в церкви и избежать наказания.

Воротынский задумался на мгновение, затем кивнул.

— Может, и так. Да только я тому не верю. Слишком много было странного в поведении Радомыслова. Его омоложение стало последнею каплей. Кто знает, не он ли стоит за всей той чертовщиной, что творилась в Москве?

Валерий не стал спорить. Более того, Кипелов сам не верил в свой скептицизм. Хрустальный шар — ещё одна ниточка ведущая к песням, которые он когда-то записывал и исполнял на концертах. Если в прошлый раз образы из этих произведений оказались реальными, то с чего бы им оказаться выдумкой на этот раз?

Они седлали коней и вместе отправились к городским воротам. Утренний воздух был свеж и холоден, а небо на востоке начинало светлеть, предвещая скорый восход солнца. Вскоре ворота остались позади, растворившись в предрассветной дымке, словно портал в иную реальность. За стенами города царил иной мир.

Лошади двинулись ровной рысью, их дыхание белыми клубами растворялось в холодном воздухе, а мягкий, ритмичный скрип утоптанного снега под копытами наполнял пространство, словно то был беспокойный пульс самой земли.

Над горизонтом медленно разливался багрянец, расцвечивая утренний снег всеми оттенками золота. Высоко в небе парили вороны, кружась в неспешном танце — их силуэты на фоне светлеющего неба казались живыми письменами природы, знаками, несущими в себе неведомое послание. Всё вокруг дышало первозданной тишиной, той самой, что бывает только за пределами города, когда природа, затаившись, ожидает начала дня.

Валерий невольно задержал дыхание, охваченный видом и предвкушением путешествия, которое могло изменить его судьбу. Впереди лежала дорога, уводящая в белую бесконечность, и она манила, зовя идти дальше и всецело погрузиться в этот далёкий путь. Она простиралась широкой полосой, по её обочинам тянулись стройные заснеженные берёзы — их ветви, блестящие инеем, искрились под первыми лучами солнца, словно драгоценные кружева. За дальними перелесками, в мягком утреннем тумане, угадывались очертания крестьянских изб, крытых толстым слоем снега. Из труб, подобно тонким канатам, лениво поднимался извилистый сизый дым, медленно растворяясь в ясном небе.

Лёгкий морозный ветер пробегал по полям, поднимая крошечные снежные вихри, что кружились в воздухе, словно бесплотные духи, танцующие в утреннем свете. Вдалеке, на взгорьях, виднелись тёмные силуэты дремучих лесов, погружённых в зимнюю тишину. Даже птицы, казалось, безмолвно наблюдали за пробуждением дня — они кружили очень высоко и их криков не было слышно.

— Лепота, — негромко сказал Кипелов, не сводя взгляда с пейзажа. — Хороша земля наша.

Валерий испытывал восторг от открывшихся ему видов. Конь продолжал нести его вперёд, а Воротынский, ехавший рядом, казался таким же спокойным и уверенным, как и всегда. Глядя на всё это, Валерий понял, что вновь почувствовал себя живым. Он вдыхал морозный воздух, всецело ощущая, как им наполняются лёгкие. И неважно, что несёт ему этот день — он снова был в каждом моменте. Вот она — забытая свежесть жизни!

Удивительно, что, несмотря на все опасности и неопределённость, ему внезапно стало хорошо именно здесь, в этом времени. А ведь когда-то радость его любила даже в часы обычной прогулки по капотнинским улочкам. Каждый поворот сулил нечто новое, каждый день обещал счастье. С годами это чувство забылось, выветрилось. Но теперь, в этой эпохе, за сотни лет до его рождения, оно вернулось к нему с новой силой. Его душа снова обрела молодость.

Путь продолжался. Равнины, которые порою встречались всадникам, нередко простирались до самого горизонта, слепя чистотой девственного снега. Здесь, далеко за пределами крепостных стен, цивилизация исчезла полностью, оставляя место только беспредельной власти природы. В ночи этот мир превращался в царство теней и шорохов, где за каждым деревом могла скрываться тайна. На ночлег останавливаться было нельзя — нужно было успеть к ямской станции засветло, пока мир не погрузился в неведомую, затаившуюся во тьме угрозу. Ночь таила в себе множество опасностей — от диких зверей до лихого люда.

К середине дня погода начала меняться: солнце, ещё недавно заливавшее снег золотым светом, медленно скрывалось за тяжёлыми свинцовыми облаками. Воздух словно сгущался, становясь холоднее, а лёгкий ветер приносил с собой первые предвестники бездорожья — крохотные снежные хлопья, которые кружились в воздухе, словно не решаясь ложиться на землю. Со временем снегопад усилился, затянув небо белёсым муаром, в котором растворялись контуры дальних деревьев.

Путники сделали короткую остановку в сосновой роще. В её заснеженной тишине слышалось лишь тяжёлое дыхание коней да скрип упряжи. Валерий спешился, стряхнул снег с плаща, потянул руки, чувствуя, как ноют затёкшие мышцы. Мороз пробирался сквозь доспехи, но странным образом этот пронизывающий холод казался ему бодрящим.

Воротынский достал из седельной сумки ковшик и налил воды из фляги. Отпил сам, а затем протянул его Кипелову.

— Пей, — сказал он коротко. — Дорога ещё долгая.

Валерий с благодарностью принял ковшик и сделал несколько глотков. Вода была холодной, но освежающей — впервые за долгие годы он не побоялся за связки.

— Вроде успеваем. К сумеркам будем на месте, — сказал Воротынский, глядя на дорогу. — Осталось не так уж много.

Вскоре после короткого привала они продолжили путь. Морозный воздух, казалось, сгустился ещё больше, и каждый вдох обжигал лёгкие. Снегопад усилился, и крупные хлопья, словно пух, медленно опускались на землю, покрывая её мягким, но ледяным одеялом. Лошади шли осторожно, их копыта утопали в снегу, оставляя глубокие, но быстро исчезающие следы. Валерий, несмотря на усталость и ноющие мышцы, старался держаться в седле ровно, не подавая виду, что непривычная езда даётся ему с трудом. Он не хотел показаться слабым перед Воротынским, который, судя по всему, был опытным всадником и привык к долгим переходам.

Воротынский ехал рядом, его спина была прямой, а движения уверенными. Он время от времени поворачивал голову, проверяя, как держится его спутник. Валерий, чувствуя этот взгляд, старался не сбавлять темп, хотя каждая кость в его теле кричала о необходимости отдыха. Но отдыхать больше было некогда — до заката всего ничего.

Внезапно Воротынский остановился. Его конь замер, настороженно навострив уши. Князь приподнялся в седле, всматриваясь вдаль. Его лицо, обычно спокойное и уверенное, теперь было напряжённым, а брови сдвинуты в глубокой складке. Валерий хотел спросить, что случилось, но Воротынский резким жестом призвал к тишине. Князь спешно достал из седельной сумки изящную складную подзорную трубу, раскрыл её и поднёс к глазам. Несколько секунд он всматривался вдаль, затем опустил трубу и обернулся к Валерию.

— Впереди дорогу бревно загородило, — произнёс он хмуро. — И, судя по всему, не случайно.

Валерий нахмурился.

— Что ты имеешь в виду?

— Рядом с бревном, у самой обочины, в лесу, поднимается дымок от кострища, — пояснил Воротынский. — Едва его видно, а всё ж таки есть. Может статься, то засада лихих людей. Они часто промышляют на дорогах, особливо в таких местах, где путник поневоле сбавляет ход. Бревно — их излюбленный приём. Глупо, а действенно. Четверо подвох приметят да воротятся, а пятый зазевается — тут и попадётся.

— Может просто кто-то встал на привал? — пожав плечами, выдал Валерий.

— Тут не так далеко до ямской станции. Деревень и лесопилок поблизости я не припомню. С чего бы кому-то устраивать костёр именно здесь?

— Может, попробуем проскочить галопом? — предложил Валерий. — У нас быстрые кони.

Воротынский покачал головой. — Это неоправданный риск. У лихих людей могут быть пищали. Один выстрел — и наш путь закончится, не успев начаться.

— Тогда что будем делать? — спросил Валерий, чувствуя, как тревога нарастает.

— Вернёмся к предыдущему повороту, — решил Воротынский. — Там есть дорога в обход. Она не самая приятная, но сейчас у нас нет выбора.

Они развернули коней и поехали обратно. Снег продолжал падать, и следы, оставленные ими всего несколько минут назад, уже почти исчезли. Вскоре они добрались до поворота, который упомянул Воротынский. Дорога, ведущая в обход, была узкой и полузаросшей. Она больше напоминала звериную тропу, чем человеческий путь. Деревья с обеих сторон смыкались так плотно, что ветви почти касались друг друга, образуя тёмный, мрачный тоннель.

— Это и есть наша обходная дорога? — спросил Валерий, глядя на узкую тропу с недоверием.

— Да, — ответил Воротынский, его голос звучал спокойно, но в нём чувствовалась лёгкая напряжённость. — Двигаться будем осторожно. Кони пойдут друг за другом. Я впереди, ты за мной.

Они въехали на тропу. Кони шли медленно, их копыта с трудом пробивались сквозь снег и густой подлесок. Время, казалось, тянулось бесконечно. Деревья вокруг становились всё выше и толще, их тяжёлые ветви, покрытые снегом, нависали над путниками, создавая ощущение, будто они движутся где-то глубоко под землёй. Воздух был холодным и сырым, а тишина — почти кромешной.

— В былые времена дорога сия была широка и многолюдна, — вдруг заговорил Воротынский, нарушив молчание. — Её мостили белым камнем, а это и по нынешним временам великая редкость. Но после случилось нечто… Теперь те, кому ведом сей путь, зовут его «тропою отверженных».

— «Тропа отверженных»? Что это значит? — спросил Валерий, чувствуя нарастающую нервозность.

— Долгая история, — ответил Воротынский, его голос стал тише. — Но суть в том, что место стало недобрым. Даже лихой люд редко им пользуется. Оно внушает смердам суеверный страх. Говоря по правде, может и не зря боятся.

— А нам стоит бояться? — уточнил Валерий, стараясь звучать спокойно, хотя внутри него всё сжималось от тревоги.

— Не страшен нам этот путь, — твёрдо молвил Воротынский. — Мы едем ради дела богоугодного, а потому никакие незримые силы нам не страшны. Ничто тёмное не дерзнёт пойти против воли господней. Но будь готов к тому, что предстанет твоим очам. Место сие... особенное.

Они продолжали двигаться по заснеженной тропе. Деревья впереди встречались всё более старинные, высокие и с непомерным охватом. Их ровные стволы, стоящие вдоль тропы, казались Кипелову колоннами древнего амфитеатра. Ветви, сплетаясь над головой, создавали плотный навес, сквозь который едва пробивался свет.

Валерий не был сильно суеверным, но атмосфера этого места действовала на него угнетающе. Казалось, что каждый шаг вперёд приближает их к чему-то неведомому. Он хотел спросить Воротынского, что именно они могут встретить на этой тропе, но решил не раздражать князя. Вместо этого он лишь крепче сжал поводья и продолжил двигаться вперёд, следуя за ним.

Тропа становилась всё уже, а растительность — всё чаще. В какой-то момент Валерий понял, что они едут уже не по тропе, а по чему-то, что больше напоминает коридор, прорубленный в чаще. Ветви царапали его лицо и руки, а снег, падающий с деревьев, попадал за воротник, вызывая серьёзный дискомфорт.

Кипелов чувствовал, что Воротынский неспроста говорил об этой дороге, тщательно подбирая слова. Возможно, речь шла о чём-то деликатном, о чём-то таком, что не следует говорить прямо, особенно человеку его времени и статуса.

Впереди тропы забрезжил оранжевый свет предвечернего солнца — арка из ветвей была похожа на дверной проём кельи. Лучи, пробиваясь сквозь густую завесу, казались золотыми нитями, протянутыми во тьме. Валерий, едва успевая за Воротынским, почувствовал облегчение — скоро они выберутся из этого мрачного тоннеля. Но облегчение было недолгим. Тропа резко оборвалась и перед ними открылась широкая поляна. Валерий посмотрел вперёд и невольно вздрогнул, увидев то, что предстало перед его глазами.

Исполинские идолы, вырезанные из многовековых деревьев, возвышались над поляной, словно громадные баллистические ракеты, которые приходилось сторожить Кипелову во времена своей срочной службы. Их размеры казались поистине огромными — каждый ствол мог бы вместить в себя небольшой загородный дом. Лики и предметы одежды дохристианских богов были мастерски выструганы на стволах, но время не пощадило их. Краска, некогда яркая и живая, давно смылась, оставив лишь бледные следы. Древесина, изъеденная сыростью, морозами и иссушающим зноем, потемнела, придав ликам мрачный и недобрый вид.

Валерий, затаив дыхание, всматривался в эти лица. Они были разными — одни выражали надменность, другие — скорбь, третьи — холодное равнодушие. Но все они, не смотря на разрушение временем, казались пугающе живыми в контрастном свете предвечернего солнца. Трещины на их лицах напоминали морщины, а тени, падающие от соседствующих ветвей, создавали иллюзию движения. Казалось, что эти божества наблюдают за путниками, оценивая их с высоты веков.

Некоторые из исполинских идолов давно упали и лежали на земле, медленно погружаясь в почву. Их огромные «тела», покрытые мхом и лишайником, напоминали останки древних великанов, павших в незапамятных сражениях. Вокруг пантеона, на взгорьях, виднелись руины каменных строений. Валерий понял, что перед ним не просто поляна с идолами, а святилище, которое когда-то точно было одним из видных центров языческого культа.

— Сие капище стояло здесь ещё прежде крещения Руси, — тихо сказал Воротынский, будто опасаясь потревожить тишину. — Много раз его хотели разобрать, да древние деревья, из которых сотворены идолы, оказались слишком велики. В итоге от тех попыток отказались, решив, что время само довершит начатое.

— Как они могли устоять так много лет? — спросил Кипелов, не в силах оторвать взгляд от исполинских фигур.

Воротынский пожал плечами.

— Не ведаю. Быть может, древесину как-то обработали, а быть может, есть здесь и нечто иное... нечто такое, чего нам не уразуметь.

Валерий покачал головой:

— Не могу поверить, что на Руси когда-то росли столь огромные деревья. Как всё это дошло до наших дней? Их не тронули лесные пожары… Ты только посмотри какие они, их же вдесятером не обхватишь!

— Деревья были всякие, — ответил Воротынский. — И леса горят из года в год. Таков уж неизбежный порядок природы. Но место, где мы ныне стоим... оно каким-то непостижимым образом остаётся невредимо.

Он замолчал, словно размышляя о чём-то, а затем продолжил:

— По устной быличке сказывают, что жилища волхвов при сем капище были преданы пламени после разорительного набега. Говорят, своей страшной мученической смертью волхвы навеки затворили огню путь к своим богам. Погибая, они совершили нечто вроде жертвенного обмена. Проверять сию легенду я не дерзну, но уверен: идолов этих огнём не взять.

— Кто казнил этих волхвов? Люди великого князя? — спросил Валерий.

Воротынский взглянул на него недобрым взором.

— Ты гляди, слово не воробей! Думай, что молвишь, чужеземец! — внезапно резко ответил Воротынский. — Уж не намекаешь ли ты, будто Владимир Святославович был душегубом? Нет. Я вхож в царскую библиотеку и, в отличие от подлых наветов, которые распускают о нас враги, ведаю правду. Крещение огнём — подлый и лживый миф. Даже в те тёмные времена к таким казням прибегали редко и лишь против лиходеев — тех, кто пытался поднять мятеж и идти с оружием на столицу. И слава Богу, немного их тогда сыскалось.

— Да ни на что я не намекаю! Ты знаешь, я сам человек православный и не хотел обидеть тебя. Уж прости, если чем-то задел. Просто спрашиваю, чтобы знать. — Валерий не смог унять любопытство, хоть и понимал, что говорит на крайне чувствительную тему. — Так кто же казнил здешних волхвов?

— А шут его ведает! Пятьсот лет минуло! Но уж точно не Владимир Святославович. Всё тогда само собою так складывалось, что городища, отвергавшие новые устои, отказывались и от защиты княжьих дружин. Так уж выходило. Кто Христа не принимал, тот, по сути, сам себя от прочих отсекал. Брали они на себя не только быт да духовные дела, но и собственную оборону. А для малых поселений такое нередко кончалось худо. В те времена дикого люда хватало: часто набегали на слабо защищённые городища. Без хорошо вооружённой княжьей дружины мало кто мог долго выстоять. Сила всегда была в единстве.

Валерий ещё раз окинул взглядом медленно разрушающийся пантеон. Несмотря на запустение, капище потрясало своим величием. Оно словно напоминало о том, что всё в этом мире имеет свой конец, даже то, что когда-то казалось незыблемым.

Руины были интересны многими деталями. Из уроков истории Валерий имел представление, что в дохристианской Руси не было распространено каменное зодчество, однако остатки многих крупных построек просто кричали об обратном. Было любопытно и мастерство резчиков по дереву — лица божеств были созданы с невероятным изяществом, не уступающим работам античных римских скульпторов.

— Не смотри им в глаза, — снова заговорил Воротынский. — Думаю, эти идолы видят в нас предателей. Они намолены, и в глубине их стволов ещё трепещет сила веры людей прошлого. Лучше не оставаться здесь надолго.

Валерий кивнул. Он вновь окинул взглядом поляну, стараясь запомнить каждую деталь, а затем повернулся к Воротынскому.

— Пойдём, — сказал он. — Мы уже задержались.

Кипелов резко выдохнул и потянул поводья, выравнивая коня. Вскоре дорога вновь вынырнула из лесной чащи, и теперь перед ними опять расстилалась основная магистраль. Оставшаяся позади тропа, залитая последними лучами солнца, выглядела почти приветливо, но тревожный осадок от вида заброшенного капища, заставлял покидать её с облегчением.

— Наконец-то, — пробормотал Воротынский, выпрямляясь в седле. Он указал вперёд. — Ещё немного, и доберёмся до ямской станции. Там сменим лошадей.

Кипелов кивнул, но не ответил. Он ощущал нарастающую усталость, однако впереди ещё был путь. Они пришпорили лошадей, и животные послушно рванули вперёд, вытягивая шеи, словно чуя скорый привал. Снег на дороге был утоптан и искрился в сгущающихся сумерках, приобретая сине-серые оттенки. Небо над головой постепенно темнело, наполняясь обещанием скорой ночи.

Воротынский резко поднял руку, указывая вперёд. Валерий прищурился и увидел вдали тёмные очертания высокого терема с прилегающими постройками. Это была ямская станция — спасительное место, где можно было передохнуть и поменять лошадей.

— Почти на месте, — произнёс Воротынский.

Они подъехали ближе, и Кипелову стало заметно, что станция вовсе не ветхая и грязная изба, которую он ожидал увидеть. Напротив, здание выглядело добротным и ухоженным. Это был высокий терем с роскошным фронтоном, богато украшенным резными наличниками. Навершия наличников были вырезаны в виде двуглавых орлов, они застыли в хищной, атакующей позе — так, словно были готовы в любой момент защитить вход. Над крышей возвышался массивный охлупень в виде коня, вставшего на дыбы.

Кипелов замедлился, любуясь неожиданно величественным видом ямской станции с постоялым двором.

— Добро пожаловать, — усмехнулся Воротынский, примечая выражение его лица. — Наши ямщики — люди не только работящие, но и любящие красоту. Ямская станция — не просто место для передышки, но и частица нашего государства. Негоже такие важные строения возводить аки хлев. Правда, чего греха таить, чуть дальше от Москвы дела обстоят похуже... Но и это мы исправим.

Они достигли двора станции, и к ним тотчас поспешили конюхи. Воротынский ловко спрыгнул с седла, достал из-за пазухи подорожную грамоту и передал её встречавшему их старшему ямщику. Тот быстро пробежался глазами по документу, поклонился князю, и, не теряя времени, скомандовал менять лошадей.

Пока свежие кони подводились к подворотне, Воротынский повернулся к Валерию:

— Отдыхать некогда. Здесь мы задержимся ненадолго. Через полчаса мы должны достигнуть вотчины Радомыслова.

Кипелов только кивнул, не желая спорить. Лошади уже были готовы, и вскоре путники вновь понеслись навстречу ночи. Тьма сгущалась, мир вокруг становился холоднее и тише. Только их кони, несущиеся во весь опор, нарушали этот безмолвный покой.

На горизонте, в последних отблесках солнца, показался частокол вотчины Радомыслова. Широкие, крепкие бревенчатые стены, увенчанные остриями, тянулись на несколько саженей в высоту, словно пытаясь вонзиться в небо.