Тени умирают дважды (гет)

…

— Насколько Они далеки от того, что может оказаться за гранью? Прошлые поколения видели это — и последствия были для Них более губительными, чем для будущих. Первопроходцам часто не везёт, но при этом люди из будущего готовы проклясть за то, что «очевидно» уже в Их времени. — Вполголоса рассуждал Странник, не убирая улыбки с лица, Его взгляд опущен в пучину огня камина. — Какое любопытство, страх и ужас испытывали Они… Прелесть! — На придыхании сказал Он с удовольствием. — Люди Сами по Себе не готовы идти против Системы. Как там говорится? — Призадумался молодой человек, перевёл взгляд на путника, и тут же Его осенило: — Ах, да: «Если Ты плюнешь на коллектив, коллектив утрётся, а если Он плюнет на Тебя — Ты утонешь»…

…

— Бомба заложена, а сапёров — нигде не найти. Провод любой перережешь — и взрыв произойдет. Только чего Ты захочешь: мгновенной или отложенной беды? — Заулыбался Странник от какого-то предвкушения и потаённого знания. — Люди ограничены в собственном познании, Путник. Изменить что-то — значит потратить много усилий, а потому решают видеть Свой мир так счастно-фальшиво. — Он открыл книжку и вёл пальцем по тексту, беззвучно читая. — История не ограниченна, Она вечно хранит в тёмных углах все события, но люди только посмотрят на известные случаи. И эта история не ограничена одним кланом и одним сорванцом.

…

Прохладная погода плавно сменялась тёплой, а тучи незаметно пролетали над городом.

Микири той ночью не спалось, всё на сына смотрела с неоднозначными чувствами. В темноте Он казался совсем иным, и Она не посмела прикоснуться к Нему, ощущая в местах предыдущих контактов воздушные, больные иголки.

…

На утро Госпожа провожала Господина до выхода. Остатки или подобие туч затмевали ясное небо и тёплое Солнце, а ветер кое-как заставлял покачиваться волосы.

— Я зайду к Вам с заходом Солнца, — сказал Тамакацу, по традиции держа руки за спиной. — Ты без Меня не скажешь это Такео в лицо.

— Я справлюсь, пап, — Микири держала руки перед Собой, сплетя из Них замок. — Он должен прийти в Себя после всего, что пережил.

— Твой сын не может признать ничью власть, кроме Твоей, — отец медленно развернулся к выходу, но перед тем, как уйти, Сёгун встал в проёме и положил руку на косяк. — И ещё, — добавил тише мужчина и посмотрел на Неё через плечо, — не держи в Себе чувства. Расскажи Ему о Них. Может, в Нём совесть проснётся.

После ухода Тамакацу неожиданно воцарилась тихая атмосфера тяжести, холода и неосязаемой влаги.

…

Время близилось к обеду.

Ватанабэ сидел на заднем дворе, читая книгу. Ветер был несильным, затяжным в моментах, что не мешало ему.

Его внешний вид не удручал: кожа была почти бледно-серой, под кимоно скрывались едва зажившие, не кровоточащие ранки, царапины… Тело заметно схуднуло, а под глазами — очевидные мешки. Глаза еле переключались с одного объекта на другой, словно на Них оковы или, банально, нежелание менять фокус.

Он не интересовался литературой, ведь большую часть сил направлял на оттачивание навыков владения мечом, нежели чем на общее познание мира. В библиотеке Микири нашёл одну любопытную книгу…

— Как Ты Себя чувствуешь? — Спросила мягко Микири, приближаясь к сыну и садясь осторожно рядом. Сначала Она посмотрела в книгу, а уже потом сыну в глаза.

После Её прихода Он закрыл книгу и вздохнул. — Всё хорошо, мам, — негромко ответил Такео, уклоняясь, ведь Сам не понимал Своего состояния. Внутри всё казалось пустырём, мокрым и давящим. Он сразу перевёл тему: — У Японии так много таинств. Столько заговоров, столько междоусобиц… — Парень показал Ей книгу, на чёрной кожаной обложке которой большими буквами высечено: «Тени на горизонте». — От таких мыслей тяжело, невозможно уйти…

— Иногда этот мир Сам приоткрывает завесу Своих тайн, Такео. Человеку трудно постичь… — Вздохнула Она на последних словах. Девушка осторожно взяла у сына книгу и рассматривает обложку. Запах такой привычный, запах старых книг, аж руки еле сжали от воспоминаний. — Странник приложил огромные усилия, чтобы собрать записи со всей Японии. Он не спрашивал только один класс, сословие, и это Мне нравится в книге, — улыбнулась Микири.

«Тени на горизонте» — сборник различных записок и историй от лиц различных людей: от самураев, ронинов, мещан, монахов… Нередко встречались иные написания, такие как: шифры, ломаные предложения и небольшие иллюстрации после оглавлений. Автора не узнать, ведь Его имя было зачёркнуто несколько раз и капли чернил затмили пару букв.

— Нашла после войны у отца в библиотеке, — продолжила Она монолог. — Он рассказывал Мне, что купил у одного молодого торговца, который был посредником Самого автора.

Такео, с любопытством в глазах, слегка наклонился к матери. — Я только начал, предисловие не успел даже дочитать, — наклонил голову вбок, чтобы видеть лучше Её личико.

— Книга пронизана темой предательства, измен и недовольством после реформ бывшего Сёгуна Японии. Даймё и другие ниже по иерархии не могли договориться между собой, что по итогу вылилось в крупную раздробленность между префектурами, округами, городами, поместьями… — Отдалённым и негромким голосом говорила Ватанабэ, с головой окунувшись в период Своей жизни, когда была война. — Тогдашнее формирование стали называть «Акебоно-тё». Не знаю, почему и откуда такое обращение, но Оно ушло в народ, — брови Её еле заметно приподнимались и опускались от пережитого, и в моменте сжала книгу в руках, прижала к груди.

— Чем Я полюбила книгу, так это за иллюстрации и за тайны, которые в Ней есть, — девушка открывает наугад страницу. На странице была изображена иллюстрация между абзацами: кроваво-красные пятна на белом льду, сверкающие клинки катан, искаженные болью лица, битва между Акебоно-тё и кланом Ватанабэ. Само изображение заставило губы Микири сжаться, глаза малость прищуриться от знакомого покалывания.

— Художник был искусным человеком, наверное, — решила разбавить затянувшуюся, некомфортную тишину, а после снова наугад открыла страницу. Вторая иллюстрация оказалась в конце одной из глав книги: там представилась картина того, как бандиты грабили продовольствие и поджигали деревню. Жители рыдали, другие на коленях стояли, а разорители выглядели агрессивными, угрожали расправой. От этого глаза прищурились сильнее, губы поджались, и брови перевелись к переносице, а большие пальцы надавили на страницы.

Парень видел перемены в матери, однако не посмел слово проронить, лишь с насильным сочувствием взглянул, изогнув в том же сочувствии брови. Пару минут затишья со стороны Микири, чтобы прогнать быстро эти мысли. Вздохнув, Она переводит глаза на сына.

- В общем, книга очень интересная. Я пробовала различные шифры разгадать и надписи, но у Меня ничего не получилось. Может, у Тебя получится, — улыбнулась Микири. — У Меня в библиотеке где-то валялись мои попытки перевода, ориентировалась по словарям, — Микири закрыла книгу и посмотрела на сына. — Сегодня Твой день, Такео. Ты готов?

Такео на мгновение задумался. — В смысле?

Микири улыбнулась. — Пойдёшь со Мной? Прогуляешься со Мной вечером на природе,Я давно хотела показать Тебе кое-что, — Микири ушла в дом. Такео же повернулся в сторону выхода со двора и поднял голову на небо. Ветер стал тише, а тучи, на удивление, быстро летели, но никак не давали открыться синеве и Солнцу.

Непонятное, нарастающее гудение в груди появилось у Такео, что впоследствии также давило и на голову. Словно предчувствие, говорящее быть осторожным, предвещая неизвестно-грядущее.

Он встал с места и пошёл до матери. Не зная, куда идти, на автоматизме направился к Её спальне. Девушка вышла на него, и Они столкнулись. Оба удержались на ногах, но руки Микири сразу обхватили Его, чтобы тот не упал.

— Всё такой же неугомонный, — тёплым голосом сказала брюнетка, пока юнец осторожно отстранялся. — Я отошла всего на мгновение, а Ты уже Меня ищешь.

Парень ничего не мог сказать, только потупился и отвернул голову, уперев взгляд в пол.

— Я не стыжу Тебя, Такео, — стала мягче говорить мама, наклонившись к Нему. - Я рада, что Ты дома, живой. И… — Микири поджала губы и посмотрела в сторону, будто сказанное могло быть понято неправильно. Вместо этого добавила: — Я очень дорожу Тобой, правда.

Такео насупил брови, Они задёргались. Внутри было ощущение, что любые эмоции и чувства вытягивали, как длинного паразита из-под кожи, медленно наматывающегося на железный прутик.

— Я… — тише шёпота сорвалось с Его губ. Дыхание перехватило, воздух в горле застрял. — Я тоже… — только эти слова получилось сказать. Из-за давления в затылок и междуглазье ничего другого не вышло. Он перманентно вжался в Неё, в подобие объятия.

— Мой мальчик, — прошептала ласково Микири, погладив юношу по волосам. - У Нас не так много времени… — притихла Она, чтобы не торопить сына.

Сын держал крепко, как окаменевшая статуя. Горячее и сбитое дыхание нагревало Её грудь, а руки всё никак не могли ослабить хват. Мама продолжила гладить Его по голове, и для Него это сглаживало углы неосознанных чувств.

…

Замок Ватанабэ выглядел мирно: никого во дворе не было, никто и нигде не суетился. Сёгун, поднимаясь по лестнице, натыкается на Масато, который стоял у входа.

— Тамакацу-сама, Вы нужны прямо сейчас, - произнёс Мори сдержанно, хотя выдавалось некоторое беспокойство по глазам. Он почтительно поклонился. — Послушайте.

Старший остановился перед гокэнином и вытащил руки из-за спины. Его лицо приняло серьёзную маску, глаза едва сузились. — Я тебя слушаю, Масато-сан.

— Некоторые дворяне ночью были весьма озабочены собранием, и Я, боюсь, Ваш авторитет хотят снова поставить под сомнения, — говорил Масато спокойно, без претензий, даже наоборот, очень осторожно. — Они говорили об обещаниях, Господин, но Я не слушал Их. Мне неведомо, что творится у Вас, но попрошу обратить внимание на это.

Господин свёл брови к переносице и промычал низко, почти бесшумно. — Спасибо, Масато-сан, — тот сложил сразу несколько кусочков пазла воедино и выдал чётким, приказным, но не жёстким тоном: — Приготовь гонцов, чтобы отправить. Они должны выйти к другим феодалам и военачальникам. Дзюнъитиро Канэмару нужно перенаправить в Мацумото. — Мужчина сделал полуоборот в сторону конюшни, а после повернулся полностью к Мори: — И попроси конюха подготовить Чио.

— Есть, — самурай ответил бойко и кратко, а затем удалился вглубь замка.

Тамакацу, проводив Его взглядом, на выдохе говорит под нос: — Колебаться — значит проиграть.

…

Такео и Микири сидели в гостиной. Первый завтракал так, словно готов был съесть посуду или даже мебель, а вторая с тихим благоговением смотрела на Него. Параллельно Она вела записи в дневнике.

— Не торопись, подавишься, — тихонько произнесла Микири, при этом умиляясь неопрятности сына. И Её слова в действительности заставили Его сбавить темп и есть осторожнее.

— Мам, Я спросить хотел, — начал говорить Такео, пережёвывая еду, — а зачем Тебе та тоненькая книжка? — Юнец проглотил еду и запил Её чаем, сëрпая. — И куда столько Их?

Ватанабэ-старшая легонько улыбнулась. — Они помогают увидеть мир шире и глубже, Такео. Без Них Мы не узнаем ничего. — Девушка с тихим хлопком закрыла дневник и положила Его на столик. — А та книжица помогает узнать глубину человека. То, что Он чувствует, о чём Он думает и чем Он движим. Когда человек не может выразить речью то, что внутри, и начинает творить, изливая душу в текстах, в мелодии, на бумаге.

Младший, съев рис и мясо, со стуком ставит миску посередине чабудая и садится обратно, вытирая краем рукава губы.

— А что непонятного? — спросил Он с некой дерзостью, так как не понимал, к чему все сентиментальности. С Его уст сорвалось резкое: — Мне лично всё понятно и без этого. — Однако, сказав эти слова, в груди стал наматываться колющий, горьковатый узелок.

Матерь же осторожно хихикнула, улыбка стала чуть шире. — Ты часто не находишь слов, когда Тебя накрывают чувства, — Она встала с места и взяла грязную посуду. — Ты ни разу не пробовал творить, Такео. Давай попробуем? У Тебя всё получится, — искренне и нежно улыбнулась сыну, прикрыв глаза. — Возьми из Моего шкафчика книжку на нижней полке, Она должна быть пустой, — и брюнетка ушла на кухню.

Младший, залпом выпив остатки чая, встал и быстро пошёл в Её спальню. Вещицу Он нашёл сразу же, глаза чудом зацепились за Неё. Когда подходил к шкафу, посреди книг обнаружил бумажку, которая была сложена в квадратик. Сын наклонил голову вбок от любопытства, ведь в последний раз Он не видел этого… Трогать не стал, кончиками пальцев ощущая невидимое пламя вокруг квадратика. Желание отбилось.

— Уже нашёл? — спросила Микири, зайдя в комнату. Её взгляд изредка и быстро переводился то на бумажку, то на Такео.

— А?.. — растерянно оглянулся на Неё сын, тогда ослеплённый любопытством. Рука Сама нашла книжку и взяла Её, чтобы затем подняться и показать матери. — Д-да-да, Я нашёл, — стеснительная улыбка натянулась на Его лице.

— Тогда начнём, — с тихой радостью усмехнулась Она, пройдя вглубь помещения и садясь за чабудай. Девушка похлопала по полу рядом с собой. — Садись, чего боишься?

Подумав, Он, отрывая ноги от пола, подошёл к Ней и устроился рядом, не слишком близко.

- А если… — вдруг начал Ватанабэ-младший. — А если не знаю, о чём писать? — Его взгляд аккуратно встретился с Её. — Что тогда?

— Можешь попробовать вспомнить о том, что пережил или что гложет, — полузадумчиво отвечала Микири. — Мы можем посидеть с Тобой в тишине. В такие моменты приходит всё Само. Иногда не нужно искать что-то, когда Оно Тебя найдёт.

Такео увёл глаза в сторону вазы с клинопсисами. Они не завяли за Его отсутствие, даже наоборот, благоухали и выглядели куда прекраснее. Он заострил внимание на нежно-лиловых лепестках. Затем глазами пробежался по комнате — глаза зацепились за какэмоно, а после свитка взглянул на Микири.

Она смотрела на цветы. Глаза Её, казалось, стали живее от слоя тонкой влаги, от приопущенной линии губ и нечитаемого выражения лица.

Её вид вызвал у Такео давление в голове и завязывание колющих, горьких и пустотных узлов. Он пытался что-то выжать из Себя, только это вышло резкой болью в голове и в глазах. И в этом пришло странное осознание.

Вспоминая стихи, прочитанные давно, сын берётся за перо и начинает писать. Матерь сразу переключилась на Него, как услышала знакомый скрежет по бумаге.

«Пустой шум поля гудит.

Дом бесшумно кричит.

Чувствую тяжесть пустоты»

Брюнет плавно протянул ей работу, Она Её приняла. У Ватанабэ появилась лёгкая улыбка. — Молодец, Такео. Красиво пишешь.

Сын на мгновение улыбнулся, однако мышцы будто коротнуло или защемило, потому мигом перестал.

— Придумай название для книги, Такео, — девушка вернула теперь личную вещь Такео. — Ты можешь писать обо всём, неважно о чём. Главное — не оставлять чувства необработанными.

…

Лесная дорога вела через густые деревья и хвою, куда подальше от цивилизации и тех, Кто хочет найти семейные тайны, реликвии…

Двое всадников на лошадях шли в ногу, направляясь за тем, что скрыто. За тем, что недолго таилось в земле.

— Могу задать личный вопрос, Тамакацу-сама? — решился в пути задать вопрос Мори. Голос звучал естественнее, любопытнее и искренне, но с той же осторожностью.

— Я Тебя слушаю, — сразу сказал сосредоточенно Господин.

— Почему Вы взяли Меня с Собой, а не Микири? Я думаю, что более разумным было Меня оставить в замке, а взяли бы Её, — устно выразил рассуждения гокэнин, смотря на профиль лица мужчины.

Растянутое, тихое урчание создало буфер между словами, а после Него Ватанабэ ответил на серьёзных тонах: — Потому что, Масато, Мне нужны глаза и уши здесь. В замке и в Её округе ещё осталась охрана, — Их глаза встретились, закрепились. — У Микири Свои дела. Тут нужна бдительность, Масато. И, в конце концов, Я перед Тобой тоже в долгу.

Масато понимающе кивал головой на слова Сёгуна, а упоминание долга заставило глаза мельком блеснуть. — Но Вы единственный, Кто знает каждую травинку в «Айдзури но Киба». Думаете, Они что-то знают, найдут раньше Нас?

— После взрыва анаманта — неизвестно. Самураи под предводительством Канэмару могли найти это, даже было в планах найти преступника. Иметь такое у Себя в руках — значит иметь силу над большинством, — Сёгун с каждым словом мрачнел, представляя Себе картину: некто мог воспользоваться властью, о которой и не снилось бы никому… Но… Он тут же выровнялся. — Они не могут знать, как этим пользоваться. Самое худшее, что могут сделать — это сжечь или выкинуть в другом месте находку.

…

Тамакацу, как только узнал местность, останавливает Чио и слезает с Него. Он погладил Его по белой, блестящей шерсти, а потом взял малую штыковую лопату от бокового крепежа в седле.

— Не волнуйся, Чио, Я буду рядом, — сказал тихо Ватанабэ коню и отклонился от дороги. Масато же так же спешился и последовал за Ним, расслабленно держась за ножны.

Они шли через кустарники ягод, через тонкие деревья, мимо нор и убежищ животных. Сёгун поглядывал на кору деревьев, редко замечая на Них следы когтей.

Оба, в скором времени, вышли на маленькую поляну в лесу, где посреди Неё стоял тернистый камень, который был почти до колена, а рядом с Ним примерно такой же по размерам муравейник.

Оказавшись ближе, Сёгун оглянулся через плечо и поднёс указательные пальцы к глазам, а затем указал на глаза гокэнина. Он после бесшумно подошёл, присел, сразу огляделся. У подножия камня стал понемногу копать яму. Пришлось также сдвинуть камень в сторону, чтобы раскопки велись лучше.

Прокопав достаточно неглубокую яму, штык упёрся во что-то твёрдое, послышался глухой стук о дерево. Тамакацу немного воодушевился и стал раскапывать быстрее, чтобы найти очертания закопанного. Провозившись, Он наконец-таки достаёт из ямы сундучок.

— Всё-таки Ты здесь, — с облегчением прожурчал Ватанабэ, отряхивая находку от прилипших кусков земли и пыли.

…

Послеобеденное время. Поздний день проходил скоротечно. Лучи солнца порой прорывались сквозь облака, пелену и тучи, оставляя на земле длинные, искажённые тени, похожие на растянутые призраки. Ветер стал сильнее и частым явлением, снося с крыш последнюю пыль прошедших дней, но не в силах сдуть тишину, что висела между Ними.

Мать и сын двигались через малолюдные улицы, от чужих взглядов подальше. Она вела Его, выходя немного вперёд. Её спина перед Ним была прямая, почти негнущаяся, но в складках зелёного хаори у плеч угадывалась чуть заметная дрожь — не от холода, а от сжатой в кулак воли и чего-то уязвимого, тайного, что могло заставить остановиться в моменте и сорваться.

Они вскоре вышли на набережную.

Широкая, свинцово-серая лента Сумиды тянулась из прошлого в будущее, не оглядываясь. Вода текла не спеша, но неумолимо, унося с собой осколки неба, обрывки облаков и тонкую золотую нить солнца, что постепенно, едва заметно тонуло на западе. На том берегу курились вечерними огнями бани и постоялые дворы, жизнь шла Своим чередом. На этом — Они стояли вдвоём, как потерянная деталь картины, как разлученные, уже несколько лет не видевшиеся на этом месте.

Ветер здесь был полновластным хозяином. Он гулял по воде, вздымая мелкую рябь, сшивая в единое полотно запахи — сырости, водорослей, далёкого дыма и горьковатой пыли с высохших плотов. Он трепал прядь волос, выбившуюся у Микири из пучка, и это было единственное живое, непослушное движение во всей её застывшей фигуре.

Такео, никогда не видевший рек, с изумленным видом смотрел на воду. Она не отражала Его ясно — только смазанное пятно цвета грязного жемчуга, без черт, без лица.

Микири обернулась. Солнце, пробиваясь сквозь облака, ударило Ей прямо в лицо, и на мгновение Она вся будто вспыхнула изнутри — золотым контуром по краю силуэта, влажным блеском в глазах. А потом тень накрыла снова.

— Видишь? — Её голос был тише шороха камыша у Её ног, но отчётливый. — Она всё заберёт. Всё унесёт. И сгладит. Камни, палки, слова, кровь… Даже память.

Она сделала паузу, дав ветру донести до него шелест Её слов.

— Но берег останется. — Она повернулась к нему, и теперь её лицо было в тени, читалось только напряжение линии губ. — Берег всегда остаётся. Даже если вода поднимется, подточит его или унесёт кусок, он просто станет другим. Но Он будет.

На реке безмолвно проплывала лодка. Человек в ней грёб, не глядя по сторонам, устремлённый куда-то туда, по течению. Он будто единственный, Кто знал, куда плывёт. Были пару лодок, которые оставались на месте, но так или иначе плыли по ходу воды.

Микири почувствовала странный укол от внезапного вопроса. Он был с Самой первой секунды, с последнего взмаха меча на экзамене. Её голос приобрёл некую глубину, но глубину чего?..

— Почему ты убил Сэдзо? — Спросила свойственно Себе прямо, но будто не так, как делают это многие. Брюнетка посмотрела на Такео, до сих пор впечатлённого открывающимся видом.

Глаза парня прикованы к воде. Прочистив горло, он поднял голову на мать. — Я не мог иначе… — Руки слабо сжали штанину, голова на несколько мгновений опустилась вниз, затем снова поднялась на Неё. Внутри стало скрести и так наболевшее, но пустое. — Он… Лгал, очень больно и очень грязно.

— Что Сэдзо говорил? — Девушка терпеливо ждала ответов от сына. В душе заныло, тянуло куда-то вниз, к животу.

С ответом Он повременил, но было неприятно даже косвенно говорить о таком. — Китамура называл Тебя… Падшей женщиной. — Едва ли громко выдавил из Себя. Посреди пустоты появилась искра, словно Он снова переживал тот день: унижения Сэдзо, дуэль, давящее общество… Она тихонько подожгла сушёную траву. Голос стал резче. — Я не мог вот так оставить… Это была последняя капля терпения. Он последние пару лет то и делал, чтобы сделать Мне хуже, унизить… — Взгляд перевёлся на лодочника, уходящего уже за пределы видимости.

Микири изменилась в лице, надела маску расстройства после лёгкого удивления. Чувство, ушедшее к животу, неожиданно поднялось к горлу — острый и горячий воздух задержался, собравшись в комок. Она сдержала громкий голос внутри, что вышел всхлипом и лёгким кашлем.

— Я думала, Мы всё уладили… — Себе пробормотала девушка. Её укололи в Самое сердце. Облегчения Она не ждала, но внутри всё разгуделось. Она нежно погладила Такео по плечу и оставила там же руку. Вновь прокашлявшись, та заговорила не громче полуголоса: — Мне часто снится, что Мы с Тобой неразлучны, Такео. Вижу, как Ты ладишь… — Её губы сомкнулись на секунду, но после продолжила: — …Мы ладим… Эти сны так душу греют, но каждый раз просыпаюсь в постели с осознанием, что теперь… Это невозможно. Нельзя вернуть то, что ценила, даже когда мир ощущался жаровней, когда находилась между наковальней и молотом. — Микири старалась говорить громче, но каждое мгновение повышения голоса сопровождалось кочками, резким съеданием букв. — И… Я так болела за то, что смогу всё исправить… — Голос к концу задрожал.

Пустырь Такео наполнился холодной водой по края. Её представления вызвали нечто тяжёлое в сердце, напоминая также о Его мечтаниях. Тело стало сдавливать от боли и страданий матери.

— Мам… — Тихонько обратился сын, наконец переведя взгляд на Неё. — Ты… — Найти слова для сокровенного или утешительного Он не мог. Паразиты всё сидели там, даже глубже, отчего парень дрогнул и неровно вздохнул, простонал. Руки дрожали, тело словно окунули под замёрзшую реку… Но, сжав последние силы перед слабостью боли, Такео охватывает Её талию руками и быстро, громко проговаривает: — Ты будешь для Меня самой лучшей! Никогда, никогда Я Тебя не брошу! — И руки заключили Её куда крепче, безболезненно.

Ватанабэ-старшая замерла, дёрнувшись от объятий Такео. Его слова вызвали тёплое гудение в сердце и слабо ощутимое давление на глаза. Она еле заметно и искренне улыбнулась, положив руку на затылок брюнета.

…

Солнце горело оранжевым, свет Его с каждым уходом становился всё более жёлтым. Облака на протяжении всего того времени не мешали видеть красоту звезды.

В Замке Тамакацу, в гостиной, собрались даймё. Все Они сидели намного тише, были более покладистыми и только шептались между собой.

Сёгун зашёл к Ним, следом — гокэнин.

— Добрый вечер, господа. — Со спокойной вежливостью начал Ватанабэ, а Ему в ответ хор: «Здравствуйте, Тамакацу-сама!» — и уважительный поклон Ему в меру возможностей. — Сегодня Мы поговорим о беспорядках в Мацумото. — Господин сел за Своё место и сложил руки на коленях. Масато встал в стороне, но рядом с Ним. — В последнее время участились случаи нападения лиц в фиолетовых одеяниях по причине нестабильности в регионе.

— Тамакацу-сама, — влез Мацуда в короткую паузу Сёгуна, — Их нападения были и до войны, и начались после всеобщих междоусобиц. — Его голос звучал аккуратно, почтительно.

— Они действуют везде и бегают как крысы в лабиринте, — продолжил речь Тамакацу, — поэтому Я отправил отряды Канэмару и Его Самого в Ваши владения. Ему был отдан приказ атаковать на поражение, если встретят Их.

— Благодарю Вас за помощь, Господин. — Харуто немного поклонился.

Кайоши, даймё средних лет с лысиной на голове, поднял Свой ровный, но уловимо обеспокоенный голос: — Тамакацу-сама, что Вы решили насчёт малолетнего преступника в Эдо? О Нëм ни слова, а люди боятся, особенно после того взрыва.

Все сразу обратили на Тамакацу зоркие взгляды и уставились.

— Преступник пытался скрыться среди отрядов Канэмару и позже сбежал в лес, украв Его оружие. Мне удалось найти Его с Масато на опушке рядом с оврагом. — Серьёзно констатировал Сёгун. — Сейчас Он под арестом. И хочу сейчас заявить тем, Кто боится. Негодяй отправится по реке в другой клан, чтобы сеять у Них беды. Нам повезло Его укротить сейчас. — Он сделал паузу, а после добавил: — Сегодня ночью будет публичное изгнание.

Даймё, словно дети, получившие желаемую сладость, начали как можно сдержаннее аплодировать. Ватанабэ-старший только кивнул, и с затишьем хлопков ответил им: — Благодарю Вас, господа. А теперь начнём с другого вопроса. — Перевёл тему резко, но плавным тоном. — Я давно знал о военных заслугах Семьи Кийоши и других семей. Войны уничтожили любое понятие принадлежности других регионов, поэтому Мы займёмся перекраской внутренних границ. Многочисленные мелкие образования интегрируем к крупным, а также рассмотрим спорные территории.

…

Перекраивание карты — это всегда кровь, золото и новые долги. Глаза Харуто Мацуда, только что такие почтительные, сузились на долю секунды, когда Он ловил взгляд человека напротив — того Самого, в буром кимоно с лепестками. Между Ними пробежала молния понимания, быстрая, как удар языка змеи.

— Это мудрое решение, Тамакацу-сама, — подал голос даймё постарше, с лицом, изрезанным шрамами не столько от мечей, сколько от лет. — Но интеграция — это вопрос не только земли, но и людей. Их лояльности.

— Лояльность, — произнёс Сёгун, делая паузу и обводя взглядом всех присутствующих, — как река. Её можно направить, либо осушить, если течение стало отравленным. Крестьян не касаются Наши дела, но должны перераспределить души между собой. Мы обсудим детали с каждым из Вас отдельно. Послезавтра. Свободны. Жду Вас на церемонии.

Даймё стали подниматься, кланяясь. Тамакацу оставался сидеть, Его лицо было каменным. Только пальцы, лежащие на коленях, слегка постукивали по белой ткани хакама — медленный, ровный ритм, словно отсчитывающий последние секунды перед боем.

Когда зал опустел, и лишь запах дорогих благовоний да пылинки, танцующие в последних лучах солнца, напоминали о недавнем скоплении власти, вышла фигура Масато Мори в Его поле зрения.

— Вы выглядите задумчивее обычного, Тамакацу-сама. — Сказал Он тихо.

Тамакацу медленно поднялся. Суставы слегка хрустнули — не от старости, а от долгого сидения в неподвижности.

— Крысы чуют ужин. — пробормотал Он Себе под нос, а затем, уже громче, обратился к гокэнину: — Пойдём. Наверху чище воздух. И прикажи принести чаю. Не для гостей. Для Нас.

…

Тамакацу стоял у перил смотровой площадки Замка, взирая на погружающийся в сумерки Эдо, практически тёмное небо опустилось на город. За Его спиной, посреди площадки, в почтительной, но не рабской позе застыл Масато. На столике дымились две пиалы простого, крепкого зелёного чая.

— Ты предупредил Их, чтобы были готовы, Масато? — Спросил сухим и уставшим голосом Сёгун, не оборачиваясь.

— Всё к предстоящему мероприятию готово, Господин. - С тем же оттенком усталости ответил Масато. — Прошу Вас присесть со Мной.

Мужчина медленно обернулся и отошёл к чабудаю. Они оба поклонились, сели. Гокэнин, после, перешёл на более неформальный тон: — Вы с каждым днём берёте на Себя больше, чем нужно. Возьмите хотя бы на пару дней отдых.

Ватанабэ взял пиалу, за Ним — Мори. — Если Я отойду на перерыв, без Меня успеют наделать делов, как с этим сорванцом. — Голос был опущенным, почти расслабленным.

Самурай глубоко вздохнул. — Знаете, Тамакацу, на Наших землях некоторые бандиты и мародеры покушались на святые места, многие из которых были разрушены, словно Их не было. — Едва почесал Он бороду, а затем отпил немного чая. Крепкий, горько-сладкий вкус ощутился на языке. — Природные места также остались без внимания. Я думаю, что стоит обратить взгляд на эту проблему. Клану не нужны курильщики и пьяницы.

Брюнет с проседью приложил руку к подборотку и опустил глаза на тёмно-синий чайник с узором дракона. — Пока не станут довольными, Они не возьмутся крепко за такие дела. - Их взгляды вновь встретились. — После перемирия вообще не думают о благополучии окружающего мира и о том, что создали Наши предки.

— В чертах Эдо хотя бы стоит начать, и другие подловят Вашу идею. — Прикинул вдумчиво-непринуждённо Масато. — Как бы о Вас ни думал, Тамакацу, Вы — авторитет, Наш отец. — На Его лице от последних слов вышла искренняя улыбка.

Старший от приятности хмыкнул, на секунду слегка поднял края губ. — Сыновья распоясались, приходится порой учить Их жизни.

Тишина опустилась на Них Сама. Атмосфера была не той, что заставляла держать ухо востро и готовить слова наперёд, а растворялась в предчувствии тишины и покоя перед Кем-то почти близким. Тамакацу и Масато не вставляли слова, лишь время от времени переглядывались, пили чай и наливали Его в пиалы друг другу.

…

Не слишком долго продолжалось немое чаепитие, и Ватанабэ-старший негромко произнёс: — Пора закругляться. Нас ждут, пойдём.

Они спустились в кабинет. Там, на низком столике, уже лежало парадное хаори с гербом клана — тёмное, как ночь перед грозой. На спине был изображен символ: круглый мон. В центре — водоворот. Вокруг Него обвивается дракон Риндзю, стремящийся вверх. Надевая хаори, Тамакацу почувствовал не вес шёлка, а тяжесть предстоящего действа. Он поймал взгляд Масато в полированной поверхности цубы Своей катаны. — Они — на Тебе, а Я поеду за Микири.

— Да, Тамакацу-сама, — поклонился гокэнин и в умеренном темпе направился за даймё.

…

Такео сидел у окна спиной к комнате. Он не смотрел на приготовления. Он смотрел на первую робкую звезду, проступившую в тёмно-синей проруби между тучами. Странная звенящая пустота находилась рядом. Казалось, все чувства — стыд, ярость, даже боль от ран — утекли вместе с водой Сумиды, оставив после Себя лишь холодную гладкую раковину, в которой эхом отдавалось только одно: «Никогда не брошу…» Но гудение в груди ни на секунду не затихало, но Оно ощущалось куда тише.

Дома пахло травами и воском. Микири, перебирая в Своей комнате книги, наткнулась на плоский бумажный квадратик. При Его виде в груди сразу нечто жгучее на мгновение парализовало сердце, в голову остро ударило чем-то, и Она резко повернула голову в сторону окна.

— Нет… — сорвалось Само Собой с Её губ отрицание от резко переполняющего чувства. Девушка оглянулась снова на бумажку и с резкой тяжестью вздохнула. Та сосредоточилась на Себе и на последнем глубоком выдохе сфокусировалась.

Ватанабэ-младший услышал поспешные глухие шаги в сторону Его комнаты, которые стихли перед раздвижной дверью. Она осторожно приоткрылась, оттуда показалась мама.

— Такео, — осторожным мягким голосом начала старшая, — помню, Ты очень давно интересовался, что носили с Собой самураи в поход, — брюнетка плавно проскользнула в комнату и стала медленно приближаться к Нему, а Такео повернулся к Ней. Выражение лица выдавало скромный, тугой интерес, — и хотела бы показать Тебе. Хочешь? — Её вопрос прозвучал более тревожно, нервно, хотя матерь выглядела безмятежно.

— Конечно, хочу, — чуть повеселел младший. Его ответ вызвал чарующую улыбку у Микири.

— Тогда давай достанем вещи из Твоего сундука.

Микири вместе с Такео разложили на татами несколько необходимых вещей: прочное дорожное кимоно, новый пояс, тот самый кошель с монетами и Его книжечкой с первым стихом. Движения Её были точными, быстрыми, как у целителя перед операцией. Только безымянный палец левой руки мелко и беспрестанно дёргался.

— И как же самураю без Него? — тихо сказала Она, словно повторяя голос ночного ветра. — Подожди здесь, Я сейчас, — маменька осторожно поднялась с колен и перед уходом погладила сына по голове, а от ласки Он прильнул к прикосновению. Она вернулась к Нему через несколько секунд, спрятав руки и вещь за спиной, а потом, сев обратно перед Ним, представила…

Чёрная матовая поверхность ножен сразу зацепила взгляд юноши. На цубе красным контуром были изображены пятилепестковые цветы сакуры, оплёт рукояти была того же цвета, как и темляк с бусиной глубокого мятного цвета в месте узла на навершии.

(Сноска: Темляк — крепление к навершию рукояти)

— Да это же… — Такео засиял и потерял дар речи. Он неосознанно приоткрыл рот, рука потянулась к сая и на полпути застыла. — Это же… Твой меч.

— И Я передаю этот меч Тебе, мальчик Мой, — ласково и бархатно сказала Микири, протягивая теперь Ему оружие.

— Мам… — брюнет по привычке стал возразить, приуменьшить, но замолчал, поджав губы на миллисекунду. — Я ведь… Не достоин… — пролепетал мальчишка.

— Ты достоин Самого лучшего, Такео. Ты достоин великой чести, — таким же бальзамовым голосом ответила ему, нанося мазь на тени сомнения.

Внутри Такео, посреди той пустоты, что-то йокнуло. В груди йокнуло резко, с таким приятным ощущением пролития питьевой воды из дырявого ведра.

— Ну, мама… — голос Сам по Себе задрожал от подступившего кома, глаза закололо от облегчения. Он начал быстро моргать, жмурить глаза. Тонкие солёные воды потихоньку выступали из глаз.

— Ты Мой хороший, — вновь улыбнулась Она и положила оружие рядом с деревянным рюкзаком. Девушка села ближе к юноше, со стороны нежно обняла. Тот же положил голову на плечо матери, и Его тело чуть дёргало от былой сдержанности. Тишину нарушали тихие, рваные вздохи и всхлипы. Она аккуратно, с той же нежностью сказала Ему: — Я принесу Нам чай и ужин, а то весь день ходишь голодным, — ещё немного посидев с Ним, мама поднимается на ноги и плавно вышла в коридор.

Микири обожгло холодом после взгляда на парадную дверь, но Она подошла и открыла…

Перед входом стояла высокая фигура в тёмном одеянии, занимающая почти всё свободное пространство, свет фонаря осветил только слабо хаори. У Ватанабэ младшей при Его виде возникли в сердце и в мозгу холодные, многочисленные и маленькие лезвия, что заставили покрыться мурашками. Послышался сразу низкий, холодный бархатный голос: — Время вышло, Микири, — от Его слов девушка инстинктивно отпрянула назад, фигура же прошла внутрь. Это оказался Тамакацу. — Где Он?

— В комнате… — смиренно и неохотно ответила вполголоса дочь. Сёгун сразу двинулся в сторону Её спальни, гэты стучали чётко и громко. Она пошла следом.

Ватанабэ-старший, уже в спальне, спокойно в личной библиотеке искал предмет, который Он быстро нашёл и протянул Ей, когда Она подошла к Нему сбоку.

…

Такео собрал рюкзак так, что Его готовность показала странное лёгкое эстетическое наслаждение. Лишь после этого услышал окончательно стук дерева о дерево, воинские шаги приближались в комнате. В комнату без промедления зашёл мужчина вместе с мамой.

От внешности и Самого Его появления появилось чувство примороженности тела к ледяному металлу. Дыру в сердце заткнули пробкой.

— Здравствуй, Такео, — сухо сказал старший и обратил внимание на собранный рюкзак. Он повернул голову к матери. — Уже собрала Его? Умница, дочка.

Юношу накрыло тупым глухим непониманием, вместе с тем вновь наполняемым чем-то неопределённым. Но тот с беспокойством и надеждой спросил, с тем же содержанием в глазах: — Мам?..

Маменька медленно, с едва уловимым колебанием, сделала несколько шагов в Его сторону. — Такео… — втихомолку обратилась Она к сыну, голос звучал с оттенком вины и стыда. — Я должна Тебе признаться…

Взгляд мальчика переводился то на лицо Микири, то на стойкого серьёзного Тамакацу, то куда-то вниз, на её убранные руки за спину. Он ощущал за Ней знакомое пламя, отчего внутри субстанция наподобие воды стала нагреваться не лёгким теплом.

Девушка показала Ему сложенную в квадрат бумажку, кисть руки почти незаметно дрожала. Младший без задержек взял, теперь обжигая пальцы в невидимом огне, но терпел.

Осторожно раскрывая находку, Он встречает аккуратно написанный красивый текст:

УКАЗ ОБ ИЗГНАНИИ

(Печать камон клана Ватанабэ)

Всем самураям, вассалам, чиновникам и свободным жителям провинций, подчинённых дому Ватанабэ, — знать да будет.

От лица Сёгуна Тамакацу Ватанабэ, верховного военачальника и главы клана, объявляется:

Некто по имени Такео, прежде находившийся под покровительством сего дома, совершил деяния, порочащие дух бусидо и поправшие устои, на коих зиждется мир в Наших землях.

Обвиняется в следующем:

• Убийстве наставника. В день экзамена в додзё Судзуки, презрев священный обет ученика, в слепом гневе лишил жизни Своего учителя, Сэдзо Китамуру, почтенного воина и наставника.

• Бегстве и сокрытии. Не явившись с повинной и не исполнив сэппуку, что предписано обычаем, бежал, усугубив проступок бесчестьем.

Посему верховный суд клана, выслушав свидетелей и взвесив обстоятельства, постановляет:

▸ Такео отныне и навеки изгоняется из всех земель, находящихся под властью и защитой клана Ватанабэ.

▸ Он лишается покровительства клана и всех прав, с ним связанных. Имя Его более не упоминается под кровом сего дома.

▸ Ему предписывается покинуть провинцию до восхода солнца последнего дня сего месяца. Отсчёт ведётся с момента оглашения сего указа.

▸ Всем и каждому запрещается под страхом суровой кары давать Ему кров, пищу, помощь или служение. Ослушавшийся будет признан соучастником.

▸ Если его ступня вновь ступит на нашу землю — любой, Кто узрит Его, имеет право и долг предать Его немедленной смерти без суда и следствия, как врага клана и нарушителя мира.

Дано в главной цитадели Эдо, в год Огненного Змея, в шестой месяц.

(Личная подпись Сёгуна)

Тамакацу Ватанабэ

Сёгун Канто, глава клана

(Оттиск большой печати клана)

…

С каждым прочитанным словом глаза Такео расширялись, руки в дуэте с ногами тряслись. Эта бумажка вызвала не то что разогрев, а ощущение броска раскалённого шара в уже горячую воду, заставляя мгновенно вскипеть. Чайник постепенно начинал свистеть, кожа стала живее, естественнее.

Его тело Само отступило резко от Них, ближе к окну.

— Мам… Это не Мне, это ошибка, — голос колебался от перемешанных чувств, заметно вклинилась горькая ярость отрицания. Смотря на матерь, у Такео возникла тошнота, лёгкое головокружение. Он ничего не получил в ответ, только тот взгляд, пропитанный виной и стыдом.

Внутри стало всё перехватывать давно знакомым ярким и мощным импульсом, который так и бил в голову от лишней сдержанности. Юноша какое-то время только трясся, зажмурив с силой глаза и напрягшись всем телом. Распространялся повсеместно жар.

— Ты знала… — сказал Такео, имитируя голос тяжёлого воздуха, стараясь держать спокойный тон, что прозвучал лишь тихой угрозой. — Ты знала! — процедил Он, разорвав тишину в клочья. Чайник громко и оглушительно засвистел. — Ты всё время знала, но молчала! Почему?! Я думал, что Ты на Моей стороне! — Его рука небрежно и резко отбросила указ, который спокойно и плавно полетел на пол.

Микири дрогнула от сыновьего говора, но сделала незаметный шаг в Его сторону. — Такео, послушай… — заверила Она юношу. — Я хотела сказать об этом раньше, но Ты сбежал…

Такео не дал Ей договорить и перебил: — Я не хочу Тебя слушать! Я поклялся Тебе всем, а Ты плюнула в Меня ещё давно! — Ярость смешалась с краткими воспоминаниями за весь этот день, вновь придавая речи неровность. От такого огня паразиты словно исчезли и даже позволили сорваться. — Я люблю Тебя! Я!.. Ненавижу Тебя! Ты всё время лгала Мне!

Слова повисли в воздухе, острые и окровавленные, как осколки разбитого сосуда. В комнате стало тихо, лишь тяжёлое, сдавленное дыхание Такео разрывало тишину. В Нём горели огни, что пытались сожрать друг друга Своим напором, сливаясь в непонятный фронт, позади которого была боль в сердце, пронзённого насквозь мечом.

Микири стояла, будто Её ударили катаной в грудь. Лицо побелело, губы беззвучно шевелились. В глазах — бесконечная, леденящая пустота, словно в Неё вылили всю ту холодную воду, о которой Она говорила на набережной.

И тогда раздался голос Тамакацу. Негромкий, ровный, без единой ноты эмоции. — Довольно, — сказал Он. Он не повысил голос, даже не сделал шаг вперёд. Просто констатировал как факт. — Твоя истерика ничего не изменит, — продолжил Он, медленно переводя взгляд с Микири на отпрыска. — Ты можешь визжать, как щенок, можешь ломать мебель. От этого Твоя судьба не станет иной.

— Такео… прости… — прошептала не громче шелеста листьев брюнетка, взгляд вновь остановился на сыне. — Я хотела спасти Тебя от… — Её голос не послушался, и Она затихла. Взгляд уже говорил за Неё.

Слова мужчины подействовали на Такео, как удар плетью. Юноша резко обернулся к старику, глаза полые, горящие диким, животным огнём.

— Ты… Ты всё подстроил! — выдохнул Он, уже не крича, а почти шипя. — Ты хотел этого с Самого начала! Чтобы избавиться от Меня! — Юноша сделал несколько громких и твёрдых шагов в сторону Сёгуна, успел слепо схватиться за ножны и встал близко к Нему.

В Микири что-то съёжилось от нагнетания, и Она обернулась на Них. — Такео! — воскликнула Она с хрипотцой от кома в горле.

Тамакацу сразу оголил лезвие меча и подставил клинок к руке юноши, что уже готовился сделать превентивный удар. От этого Такео застыл.

— Ты не признаешь ни чью власть, но Ты — слабее Её. Позор на Мою и голову Микири. — Грозно прожурчал Сёгун, почти не двигая губами. — Либо Ты идёшь добровольно-принудительно, либо Я пущу Твою кровь здесь и сейчас.

— Ты Мне не указ, старик, — повторил интонацию наглец, огрызаясь, а хватка на ножнах окрепла.

— А Ты Мне не помеха, — не замедлил мужчина с ответом.

Оба стояли твёрдо, но тело юнца теперь от напряжения тряслось. Он был готов сорваться. — Попробуй убей Меня, псарь. — И после этих слов Такео отступил на шаг и смог выпустить катану из ножен. Тамакацу, в Свою очередь, быстро убрал Свой клинок и с той же скоростью сблизился с Ним, чтобы затем резким и сильным ударом ребром ладони попасть в сонную артерию. Микири ахнула, рука Сама потянулась к сыну, но застыла в воздухе — обученное тело отца сработало быстрее Её чувств.

Юноша почувствовал сильную боль и головокружение и сразу же упал без сознания.

— Я обещал не убивать, Микири. Я это помню. — Тамакацу наклонился и взял оружие Микири, убрал меч в ножны. Затем, спустя паузу, Он проговорил мягче: — Возможно, Ты успеешь с Ним проститься. Либо же сочтёт Тебя вечным предателем. С другой стороны, мальчишка причинил Тебе больше вреда.

…

Время очень медленно подходило к ночи.

Микири и Тамакацу были верхом на лошадях, а Такео закинули на Сору. Он до сих пор был в отключке, но сёгун связал Ему запястья верёвкой. У Ватанабэ-старшего был рюкзак и клинок дочери.

— Мам?.. — послышался хриплый, дезориентированный голос юноши. Последовала бесшумная суета с верёвками и напряжённые вздохи. Затем снова подал голос, более твёрдо, но с нарастающим беспокойством: — Мам… Мама! — Он практически ничего не видел, лишь опирался на звук перебирания копыт. Потом снова послышалось обращение, уже громче и с большим отчаянием. — Мама!

Госпожа только сейчас обратила внимание и на мгновение посмотрела на Него через плечо. — Я здесь, — сказала Она спокойно. — Всё хорошо. Я рядом с Тобой до последнего.

Господин посмотрел на дочь. В Его взгляде читалось не столько осуждение, сколько уважение и понимание. Он не стал что-либо говорить и лишь с безнадëгой вздохнул.

…

За стенами замка, у причала на Сумиде, уже собралась толпа. Факелы бросали прыгающие тени на лица горожан — любопытные, испуганные, злорадные. Даймё были первыми в этой массе и ждали Сëгуна, а Масато стоял в стороне от Них, у дороги, которая ведёт сюда.

Гокэнин встретил прибывших господ и изгнанника. Он взял на Себя вещи Такео, а Тамакацу передал готовый свиток.

Люди расступились, когда Мори вёл за Собой юношу, что спотыкался, стараясь держать тот же темп. Они встали посреди помоста, у Самой воды.

Ветер с реки трепал чёрные волосы Такео, но Он не двигался, будто пустил корни в дерево настила. Юноша не горел тем, чтобы смотреть на людей позади. Взгляд неожиданно зацепился за торговое судно, запах морской соли и рыбы ударил в нос, но Он даже не скривился, не на этом сейчас был фокус…

А из темноты, освещённая факелами свиты, к помосту уже приближались прямые, негнущиеся фигуры. Одна в мятном хаори, а вторая — в тёмном. Микири и Тамакацу. Тишина, наступившая при Их появлении, была громче любого крика.

Девушка встала ближе к сыну. Сёгун же развернулся и встал шире к народу. Затем, раскрыв свиток, Он начал провозглашать: — С вчерашнего по сегодняшний день был пойман преступник, глумящийся над традициями и кодексом чести. Такео не обладает ни смирением ученика, ни дисциплиной воина, ни преданностью вассала. Его дух необуздан, Его действия сеют Хаос, Его присутствие стало «корнем всех бед», разъедающим устои изнутри. Пусть Его уход очистит землю, как буря очищает небо перед затишьем. Пусть Его судьба станет уроком для всех, Кто усомнится в силе закона и цене чести.

Последние слова Сёгуна утонули в рокоте прибоя. Он кивнул Масато. Тот развязал верёвку на запястьях и, не глядя в глаза, толкнул Его в спину — несильно, но достаточно, чтобы тот сделал шаг к краю сходней, ведущих к утлому, тёмному силуэту рыбацкой лодки. Такео обернулся. Его взгляд скользнул по каменному лицу Ватанабэ-старшего, по толпе, жадно ловящей зрелище, и на мгновение задержался на Микири. В Её глазах не было ни слёз, ни просьбы о прощении. Только та же леденящая пустота, что и в воде Сумиды. Он развернулся и Сам шагнул в темноту, Ему в спину подкинули рюкзак и оружие. Лодка качнулась, приняв груз.

Он сел на скамью, и судно оттолкнули от причала. С последним толчком что-то упало к Его ногам. Маленький свёрток. Развернув дрожащими пальцами, Он увидел сушёную сливу умэбоси и горсть риса, туго завёрнутые в лист бамбука. Последняя пища из дома.

…

Лодка растворилась в ночи. Толпа, получив Своё зрелище, начала расходиться. Микири стояла неподвижно, пока последний огонёк факела не скрылся за поворотом. Только тогда Её колени подкосились, и Она опустилась на мокрые доски причала. Тамакацу подошёл и положил руку на Её голову.

— Экипаж должен знать Своё дело, Он не пропадёт, — пробормотал отец расслабленным голосом, и к словам добавил нежную, шероховато-грубую поглажку по голове. — С Ним всё будет хорошо. Пойдём. Нам нужно поговорить. Не на улице.

Он ещё раз взглянул на пустующую реку и медленно направился к замку, Его тёмный силуэт сливался с тенью крепостных стен.

…