На осколках мира (джен)

Холодное февральское солнце, поднимаясь, медленно уползало дальше к югу. По небу бежали легкие облачка, белые и пушистые, как овечки, иногда заглядывали в овраг, на маленькую девичью фигурку, ковылявшую вдоль ручья. Тейвен по-прежнему брела по дну лощины; сначала она почти бежала бегом, потом, когда раненый орк остался далеко позади, перешла на шаг, чтобы отдышаться и собраться с мыслями. В голове её то царила сумятица, то становилось пусто, как будто все мысли выдувало сквозняком; время от времени напоминал о себе браслет: глазки дракончика загорались, потом гасли, металлический обод нагревался и остывал... опять нагревался, и не обращать на него внимания с каждым шагом становилось труднее.

«Кто ты?» — наконец донеслось до Тейвен отчетливо: видимо, странная нить полностью установилась, и тот, кто находился на другом еë конце, был полон решимости продолжать прерванный разговор.

Тейвен сжалась. Кто этот неведомый собеседник — друг? Враг? Доверять сейчас кому бы то ни было казалось делом опасным. Ей хотелось затаиться, как мышке, съёжиться в траве, замереть и слиться с землей. Если бы она только могла прервать эту причудливую связь! Не открывать свое присутствие, не отвечать, просто не думать...

«Ты боишься, — задумчиво заметил собеседник, — и это правильно. Судя по всему, с магией тебе прежде дела иметь не доводилось. Я бы на твоём месте тоже испугался...»

Тейвен молчала. Голова у неё шла крýгом.

«Что ж, — спокойно добавил собеседник, так и не дождавшись ответа, — не стану тебе докучать... пока. — Он как будто печально вздохнул. — Хотя, пожалуй, мог бы помочь, если ты в беде».

Тейвен глотнула.

«А ты... кто?»

Она уже поняла, что для того, чтобы её услышали, нужно сосредоточиться и произносить фразы в уме ясно и отчетливо. С ней разговаривали мысленно, но, то ли её воображение, то ли неведомая магия облекали фразы внутренней речи в голос — глубокий, мягкий и бархатный, звучащий внутри её головы чистой музыкой; его хотелось слушать, ему хотелось верить, ему хотелось доверять несмотря ни на что. Интересно, а мои мысли этот... из браслета... тоже слышит, как голос? — спросила она себя.

Видимо, так и было.

«Девушка, — с задумчивым удивлением, словно бы самому себе сказал собеседник. — Лет двадцати, а то и меньше... Кто ты, дитя? Почему ты со мной говоришь?»

«Это ты со мной говоришь!» — с раздражением подумала Тейвен, хотя, по всей видимости, тот, кто находился на другом конце нити, был озадачен этим обстоятельством не меньше, чем она.

«Хм. — Собеседник призадумался. — У тебя должна быть какая-то вещь... украшение, ювелирное изделие... возможно, с темными камешками... Чаша? Кулон? Кольцо?»

«Браслет».

«А, вот оно что... ну, хоть что-то прояснилось. Но ты напряжена и испугана, дитя. С тобой что-то случилось? Как твоё имя?»

Тейвен всхлипнула. Голос незнакомца был (или казался?) понимающим, участливым, по-отечески добрым, и слышать его было усладой для её измученной души.

«Тейвен. А ты... кто?»

«Хороший вопрос... Как ты думаешь, кто я?»

«Откуда мне знать? Какой-нибудь... эльф?»

Ей показалось, что таинственный собеседник негромко рассмеялся.

«А ты сметливая, Тейвен. Впрочем, догадаться, конечно, несложно, браслет, судя по твоим словам — вещь явно не простой работы. — Он произнес несколько слов на непонятном, мелодичном, красивом языке, потом, помолчав, добавил: — Можешь называть меня Гаэрон».

Гаэрон?.. В голове у Тейвен по-прежнему царил сумбур — точно туда пробрался какой-то вор и украл большинство мыслей, оставив после себя хаос и жалкие обрывки. Она не знала, что сказать... Эльфы? Правда? Уж где-где, а в Дунхоллоу их не видели никогда, и большинство односельчан вовсе считали их сказками; говорить с одним из существ из давних легенд, да ещё таким странным образом, было настоящим чудом. Прекрасным или жутким — Тейвен никак не могла для себя решить.

«Гаэрон? А тот... второй... кто? Тоже эльф?»

«Какой второй?.. А, этот... — Гаэрон сделал паузу, точно подбирая слова. — Один мой старый приятель, у которого тоже есть говорящий камень. Не думаю, что ты его ещё когда-нибудь услышишь, он... достаточно далеко. Эльфийские мастера былых времен могли делать такие чудесные вещи, — добавил он, помолчав, — но секрет того мастерства давно утерян, говорящих камней остались единицы. Поэтому, разумеется, так внезапно тебя услышав, я не мог не заинтересоваться. Откуда он у тебя? Этот браслет?»

Тейвен судорожно втянула носом воздух.

«Отец... подарил. А ему отдал какой-то торговец...»

«Какой торговец? Откуда?»

«Не знаю».

«А где твой дом, дитя?»

«Нигде», — подумала Тейвен с отчаянием. Она вдруг ощутила себя ужасно несчастной и потерянной — одна, в овраге посреди холодных степей; страшное одиночество встало перед ней во всем своём отталкивающем обличии: мрачное, темное, стылое, как пустой погреб. Горло болезненно сжалось; она глотнула, пытаясь прогнать эту мучительную судорогу, но стало ещё хуже...

«Что с тобой произошло? — мягко спросил голос в голове. — Ты в беде?»

В беде! Судорога в горле Тейвен сделалась настолько сильной, что стало трудно дышать.

«У нас... тут... война! Мы — беженцы... На нас напали... разбойники... Убили... почти всех... Мою маму... Увезли меня... а потом... Я сбежала... — обрывки мыслей метались в голове Тейвен, словно сухие листья, подхваченные вихрем. — И теперь... Я одна... Одна! Я хочу домой! И... И... »

Она задохнулась, не в силах продолжать — ни вслух, ни даже мысленно...

Гаэрон, показалось ей, вновь вздохнул:

«Много же, я вижу, на тебя свалилось напастий... Бедное дитя...»

И столько понимания и сочувствия было в его ласковом голосе, что Тейвен не выдержала — горечь в горле стала вовсе невыносимой — и разрыдалась... Весь ужас, все потери, всё дикое напряжение последних часов — всё сплелось в ужасающий клубок, навалилось на неё и разбило её в хлам — так разбивается глиняный кувшин от меткого удара камнем...

Наверное, с ней случился припадок.

Её трясло. Сердце разрывалось от горя, рыдания теснили грудь, в глазах потемнело; она сумела сделать ещё несколько шагов, потом упала на склон оврага, скорчилась, обхватив себя руками, словно пытаясь удержать то, что колкими черепками рассыпалось внутри. Слезы неудержимо текли по щекам, капали на руки, смешивались с песком и землёй; перед глазами всё плыло, в ушах стоял гул — отголосок криков, лязг оружия, ржание испуганных лошадей, глумливый хохот разбойников, рев и треск пламени… Всё, что она так отчаянно пыталась забыть, похоронить в глубинах памяти, вдруг хлынуло обратно, поднялось из могил, уродливое, как полуразложившиеся мертвецы, затопило сознание, придавило к земле. Кажется, она кричала... или выла, как брошенный пес, рыдая, трясла головой, в бессильном исступлении впивалась пальцами в землю и била по ней кулаками...

Когда она пришла в себя, вокруг потемнело: видимо, солнце скрылось за набежавшую тучку. На дне оврага стало совсем сумрачно и уныло: там и тут поблескивали лужицы талой воды, из песка торчали клочья прошлогодней травы, сухой и жухлой, как пучки грубых волос, невдалеке по-прежнему беспечно журчал ручей...

Ком в горле немного рассосался, и, хотя горечь по-прежнему не уходила, стало немного легче; слезы всё ещё текли, и Тейвен вытерла их ладонью — вернее, размазала по щекам. Медленно села, повела вокруг взглядом. Её по-прежнему била дрожь, и мир вокруг был мутным и неприятным; браслет, нагревшийся было до такой степени, что обжигал кожу, как будто начал остывать, хоть и по-прежнему оставался теплым. Гаэрон... или как его там... ушел? Наверно, испугался её припадка, её ужаса и смятения... Или просто решил, что утешения тут бесполезны и лучше промолчать? Она была ему за это почти благодарна.

Впрочем, не успела она так подумать, как глаза дракончика вспыхнули снова:

«Тейвен? — сильный голос Гаэрона звучал совсем близко, будто он был рядом — здесь, с ней, на холодном краю оврага. — Утешься, дитя, теперь ты не одна. Я, по крайней мере, с тобой».

Наверно, он действительно хотел её подбодрить — но почему-то его слова звучали, как утонченное издевательство...

«Со мной? И что? — мысленно простонала Тейвен. — Я все равно не знаю, куда идти! Мой дом далеко! Кругом война! Орки, разбойники!.. У меня ничего не осталось!»

«Ты ещё жива, — мягко напомнил голос в её голове. — А это уже кое-что. И, может быть, я сумею тебе помочь?»

«Помочь? Как? Как? Где ты? Далеко?»

«Вряд ли я могу ответить, далеко я или нет, пока не узнаю, где ты...»

«Я... в Рохане».

«Рохан большой».

«Я... в Вестфолде! Где-то... у Фангорна. У южной опушки. Мой дом в Дунхоллоу!»

«Дунхоллоу? А, это деревенька недалеко от Бродов...»

«Откуда ты знаешь?»

Гаэрон, казалось, на мгновение смешался — но только на мгновение.

«Эльфы живут на свете долго, дитя, и им многое ведомо. Моя обитель спрятана от мира в уединенной долине во Мглистых горах, но много лет назад мне приходилось бывать в местах возле Врат Рохана... а эльфийская память крепка и не забывает ничего. Значит, ты родом из Дунхоллоу? Но сейчас ты далеко от дома... Около леса Фангорн? Южная опушка?»

«Д-да... Я в каком-то овраге! И...»

«Что?»

Тейвен зажмурилась.

«Ни... ничего. Мне страшно...»

Гаэрон был спокоен, как скала:

«Не бойся, Тейвен. Теперь я с тобой. По крайней мере, до тех пор, пока ты носишь браслет».

«Я его надела случайно! И не могу снять! Я хочу от него избавиться!»

«Я тебя понимаю. Ну, по крайней мере в этом наши желания совпадают».

Тейвен запнулась.

Голос Гаэрона по-прежнему звучал мягко и благожелательно, но... кто он вообще такой? С чего Тейвен взяла, что у него добрые намерения? Почему она так легко поддалась чарам этого вкрадчивого, проникающего в каждую частицу её души сладкого голоса и выболтала о себе почти всё? Рассказала, кто она, откуда, где находится сейчас... В самом ли деле этот Гаэрон, или кто он там, настолько далеко, что не сумеет дотянуться до неё каким-то другим образом, а не только через проклятую «цацку»?

«Зачем... ты здесь? — Мысли её были путаны и невнятны. — Зачем говоришь со мной? Я... я тебя не знаю!»

«Ты мне не доверяешь, это похвально. Но я хочу помочь».

«Почему? Зачем я тебе?»

Гаэрон вновь вздохнул. Видимо, её страх и тугодумие начали его утомлять.

«Буду честен, дитя — меня очень интересуешь и ты, и твой браслет. Думаю, ты это уже уяснила».

Тейвен стало не по себе. Всех интересует этот проклятый браслет... Разбойников, орка, теперь ещё этого мутного Гаэрона...

«Оставь меня! — отчаянно взмолилась она: ей нужна была передышка, чтобы обо всем подумать, всё взвесить и решить наконец, как себя вести. — Уйди! У меня... болит рука».

«Рука? Что с ней?»

«Браслет нагревается... и жжёт! Жжёт руку! Больно! Уйди! Пожалуйста, уйди!»

Гаэрон как будто пришёл в замешательство — но спорить не стал.

«Ладно. Будь по-твоему. Продолжим позже».

Он действительно ушёл: глаза дракончика погасли, браслет начал остывать, дергающая боль, которая пронизывала руку, отступила...

Тейвен сидела, тупо глядя прямо перед собой, на другую сторону оврага. И — не могла ни о чем толком думать. Мысли её крутились в голове вхолостую, как крутится на оси круглый точильный камень, разбрызгивая воду из деревянного поддона.

Что происходит? Кто таков этот Гаэрон? Откуда он? Чего хочет? Что ей теперь вообще делать?! Куда бежать, где прятаться? Или отбросить все сомнения и довериться Голосу из браслета? Принять на веру, что он не желает ей зла? Да по́лно — существует ли он вообще, этот Голос? Может, она попросту сходит с ума и разговаривает сама с собой?

В голову лезла какая-то ерунда: она думала о небе и об облаках, заглядывающих в овраг, о ручье, о сурчиной норе почти у кромки противоположного склона — судя по утоптанной площадке у входа, сурок уже проснулся и отваживался высовывать нос из норы, — о кустах тальника на дне оврага... О том, что дома, в Дунхоллоу, на старой ольхе уже наверняка набухли почки. Скоро весна...

При чем сейчас всё это?! Надо думать не об этом, а о том, что... О чем вообще?

Тейвен огляделась. Овраг был глубок, его почти отвесные песчаные стены смыкались высоко над головой, голубое весеннее небо виделось узкой полоской — и Тейвен вдруг ощутила себя в ловушке. Невольно вспомнился орк, оставшийся где-то позади, в этом же овраге. Конечно, он ранен и слаб, но что, если он пойдёт за ней следом? Ей некуда свернуть из этой лощины...

Надо выбраться отсюда. И как можно скорее. А потом... будет видно.

Тейвен поднялась, крепко схватила сумку. Торопливо зашагала дальше вдоль оврага, оглядывая воздвигавшиеся по сторонам желтовато-серые склоны: ну должны же они хоть где-то стать ниже и удобнее для подъёма! Ну должно же ей наконец повезти! Ей нужно вскарабкаться наверх и отбежать дальше, к лесу — там, по крайней мере, можно будет спрятаться в случае чего. Наверно, таинственные обитатели леса не слишком будут рады её появлению, но сейчас, при свете дня, они казались куда менее опасными, чем орк за спиной и странный голос в голове, от которого, впрочем, ей в любом случае нигде не укрыться...

* * *

За очередным поворотом оврага она увидела упавшее дерево.

Оно было большое и старое и, видимо, росло в чистом поле ещё в те времена, когда никакого оврага рядом не было и в помине. Но мало-помалу талая вода прорыла у корней крохотную канавку, по канавке побежал ручеек, с каждым годом отгрызая и унося с собой кусочек почвы — и через несколько десятков лет канавка превратилась в овражек, уходящий в ложбину меж холмов. Дерево крепко держало землю, и овраг долго не решался приблизиться, расширяясь вширь и вглубь — пока наконец не грянула буря с сильнейшим ливнем. Вся вода с окрестных пригорков хлынула в овраг, размывая берега — и старое дерево оказалось почти на краю. Ещё десяток лет оно сопротивлялось, цепляясь корнями за остатки осыпающейся под ним почвы, с каждым весенним половодьем сползая к обрыву ещё на несколько дюймов, и наконец очередной осенний шторм подкосил старого исполина; пласт земли отслоился, подался вниз, и огромный бук сначала повис над обрывом, а потом, кренясь все больше и больше, рухнул ветвистой кроной вниз. Корни его остались наверху, уходя глубоко в почву и цепляясь за край оврага, а огромная пышная крона оказалась на дне лощины, преграждая путь текущему по песчаному ложу ручью и образуя переплетением ветвей причудливые петли и арки.

Тейвен остановилась.

Ствол, лежащий под непривычным углом, и корни, всё ещё держащиеся за край обрыва, казались рукой захороненного в земле великана, тщетно пытающегося ухватиться узловатыми пальцами за земной разлом и выбраться на поверхность. Между корнями и склоном зияла глубокая трещина, в которой скопилась вода и комья земли; серая морщинистая кора бука поросла понизу зеленоватым мхом. Впрочем, умирать дерево не собиралось, даже в таком отчаянном положении: на стволе наливались соками новые побеги, на ветвях кое-где были заметны крохотные, набухающие в предчувствии весны зеленоватые почки.

Тейвен провела взглядом вверх по стволу: что ж, при некоторой ловкости взобраться наверх по нему, а потом — по свисающим с края оврага корням было не так уж и сложно. Она глубоко вздохнула и потерла друг о друга ладони, разминая пальцы; потом поудобнее умостила на плече сумку, примерилась и, ухватившись за первый, выступающий вперед и достаточно крепкий сук, принялась карабкаться.

Древесина была скользкой от мха и весенней прели, но кора, к счастью, оказалась достаточно шершавой для опоры. Ветви, за которые было удобно хвататься, вскоре закончились; перед Тейвен вздымался к небу толстый древесный ствол, и, нащупывая пальцами и мысками башмаков едва заметные выпуклости на бугристой коре, Тейвен поползла вверх (или вниз?) по стволу — туда, где корни, разрывая землю, нависали над пропастью. Земля отдалилась и ушла вниз, но страх падения был чепухой по сравнению со всем тем, что́ ей пришлось пережить за последние сутки; поднявшись почти до самого верха (оставалась самая сложная часть — отвесная стена оврага с переплетением корней) Тейвен на мгновение остановилась, чтобы перевести дух и собраться с силами. Смахнула рукой невесть откуда прилипший к потному лбу сухой лист...

Браслет вновь больно кольнул её запястье:

«Тейвен?»

Опять? Как невовремя!

Впрочем, этим всё и закончилось: глаза дракончика погасли, браслет даже не нагрелся. То ли Гаэрону что-то помешало, то ли неустойчивая нить вновь оборвалась...

Ну и славно. Тейвен схватилась за корень, выглядящий достаточно прочным, подтянулась, ища, куда бы закинуть ногу...

Что-то глухо ухнуло у неё над головой.

Тейвен вскинула взгляд: огромный пласт песка и глины, в который зарывались древесные корни, как-то просел, подался вниз — и медленно отслоился, отрываясь от края. Видимо, трепыхания Тейвен, карабкающейся по стволу, нарушили то хрупкое равновесие, в котором дерево пребывало после падения. Тейвен смотрела на край оврага, не в силах отвести взор, будто завороженная: на то, как неторопливо осыпается земля, как бегут по склону мелкие струйки песка, обнажая слепленные комья, как рвутся один за другим бледные, тонкие корешки. Теряя опору, она судорожно вцепилась пальцами в подвернувшийся корень, но он мягко поехал, вырываясь из рассыпающейся земли, стряхнул с себя Тейвен, точно котёнка — и она рухнула вниз, ударившись плечом о ствол, срывая ногти о кору, нелепо взмахивая руками, будто собираясь взлететь. Она упала на песок на дне оврага, и он немного смягчил удар — но нога её неудачно повернулась, и в лодыжке что-то ощутимо хрустнуло. Тейвен пронзила такая резкая боль, что потемнело в глазах...

О, нет! Только не сейчас!..

Несколько мгновений она лежала, оглушенная падением, не в силах шевельнуться — малейшее движение ногой вызывало боль и дурноту, — потом, стиснув зубы, медленно, упираясь ладонями в землю, приподнялась. Её сразу замутило; переждав приступ тошноты, она осмотрела ногу, осторожно попыталась согнуть её в колене. Лодыжка тут же отозвалась острой болью, и Тейвен охнула.

«Тейвен? — возник голос Гаэрона в голове. — Что с тобой?»

Она была так испугана и ошеломлена, что почти обрадовалась.

«Я упала. Упала! Хотела выбраться из оврага и упала... Подвернула ногу!»

Гаэрон как будто озадачился:

«Сильно? Можешь идти?»

Идти? Одна мысль том, что нужно как-то подняться и сделать шаг, бросила Тейвен в холодный пот. Нога горячо пульсировала болью и явно не желала принимать дальнейшее участие в происходящем.

«Нет! Не могу! Не могу!»

Она пришла в ужас.

Что теперь будет? Что ей делать? Как она выберется из оврага и вообще доберется до дома, если даже не сумеет подняться?! Глаза защипало, к горлу вновь подступили слезы...

«Успокойся, — сказал Гаэрон. Даже не сказал, а приказал: отрывисто, с холодной деловитостью. — Ты ничем себе не поможешь, если впадешь в отчаяние. Что у тебя надето на ноге? Сапог, башмак? Сможешь его снять?»

Тейвен взглянула на ногу: тяжёлую, как колодка, неповоротливую, налитую болью. Ей явно становилось тесно в кожаном башмаке.

«Н-не... не смогу! Нога распухает!»

«Отёк, — сказал Гаэрон задумчиво. — Возможно, не перелом, просто надрыв связок... Можешь пошевелить пальцами?»

Тейвен осторожно пошевелила большим пальцем на раненой ноге. Было больно, но терпимо.

«Могу...»

«Нога выглядит нормально? Стопа не вывихнута? Не торчит под нелепым углом?»

Тейвен судорожно перевела дух. От одной мысли увидеть собственную ногу вывернутой наподобие кочерги ей становилось нехорошо.

«Слушай меня, — быстро заговорил Гаэрон. — Я не всегда могу удерживать нить, она не настолько хорошо мне подчиняется, поэтому слушай внимательно и запоминай. Есть у тебя нож?»

«Д-да».

«Срежь башмак. Или хотя бы подложи что-нибудь под ногу, чтобы поднять её повыше — это уменьшит отёк. Хорошо бы приложить лед или холодную примочку... Есть что-нибудь подходящее на примете?»

«Тут... ручей... рядом».

«Хорошо. Намочи тряпицу и приложи к ноге. И нужно... сделать лубки...» — Голос Гаэрона ослаб и словно бы отдалился: видимо, нить опять терялась и исчезала. Нет, только не сейчас!

«Гаэрон? Гаэрон! — взмолилась Тейвен: слышать рядом хоть чей-то голос было ей сейчас отчаянно необходимо. — Не уходи! Что... что ещё надо сделать?»

«... две палки... длинных... от колена до пятки... одну с внутренней стороны, другую — с внешней... закрепить... в трех местах — над лодыжкой, под коленом и посередине голени... а потом... жди... где ты находишься?»

«Не знаю! В каком-то овраге! Чего ждать?»

Молчание. Голос пропал.

«Гаэрон!!!»

Тишина. Браслет остывал. Дракончик безучастно смотрел мимо Тейвен темными, мертвыми глазами. Тварь.

Она всхлипнула.

Он действительно сказал «жди»? Или ей послышалось? И чего ждать? Помощи? Спасения? Или просто «жди, пока станет легче»? Но станет ли?

Она осмотрелась. Едва сдерживая слезы, подтянула к себе сумку, достала нож. О том, чтобы снять с распухшей ноги башмак, не хотелось и думать, да и что она будет делать без башмака? На дворе не май месяц... Но найти и срезать подходящий сук казалось делом вполне выполнимым.

Подтягивая за собой больную ногу, она кое-как подползла к упавшему дереву, выбрала подходящую для её цели крепкую ветку и принялась отламывать её, помогая ножом. Ветка сопротивлялась, и Тейвен отчаянно, зло тянула её на себя, дергая и рыдая. Наконец оторвала её от ствола, примерила к ноге — ветка оказалась чуть длинновата, но ничего, сойдёт. Вторая нашлась тут же, чуть дальше, Тейвен потянулась к ней — и замерла.

Краем глаза она заметила движение неподалеку. Вспорхнула из кустов стайка испуганных пичуг, в ручей скатилось несколько камешков. Чья-то кряжистая фигура, прихрамывая, появилась из-за поворота оврага — и остановилась перед упавшим деревом, видимо, разглядывая неожиданное препятствие.

Орк! Она совсем про него забыла!

Он брел вдоль ручья, тяжело опираясь на палку, которую Тейвен для него и раздобыла. Видимо, дерево, преграждавшее дорогу, его рассердило и озадачило, он что-то глухо прорычал сквозь зубы. Несколько мгновений он стоял, опираясь на палку, что-то внимательно разглядывая на берегу ручья, потом поднял взгляд и посмотрел наверх, на осыпавшийся край оврага.

Жди, сказал Гаэрон. Вот она и дождалась — орка! Конечно, вряд ли Гаэрон имел в виду именно это, но... Тейвен медленно, едва дыша, опустилась ниже, забилась в песчаное углубление под ствол. Как перепуганный сурок в нору...

Она лежала с противоположной стороны ствола, и орк не мог её увидеть. Несколько мгновений она надеялась, что он её не заметит, что ей удастся спрятаться под стволом, а потом, когда орк пройдёт мимо, переползти под деревом на другую сторону... потом она поняла, что он разглядывал на земле её следы и, видимо, сообразил, что она пыталась влезть вверх по упавшему стволу — и не смогла.

Что теперь? Что этот урод станет делать?! Он действительно шёл по её следу — или просто, как и сама Тейвен, двигался вниз по течению ручья?

Орк стоял, о чем-то раздумывая, потом неторопливо приблизился к дереву, опираясь на палку. Он знал, что она здесь. Читал по следам. Остановился в нескольких шагах от Тейвен, прячущейся под деревом. Увидел её? Или нет? Она замерла; несмотря на холод, её бросило в жар, она сжала нож крепче, хотя понимала, что против него это жалкое оружие — всё равно что зубочистка против медведя.

— Вылезай, — прорычал орк.

Тейвен лежала ни жива ни мертва. Вдоль позвоночника разливался ледяной ужас.

— Не ссы, — процедил орк. — Я тебя не трону.

Ну да, конечно. Тейвен молчала. Сопротивляться было глупо — все равно он мог достать её в любое мгновение — но облегчать ему задачу и даваться ему в лапы добровольно она тоже не собиралась.

— Вылезай, — повторил орк. — Или я вытащу тебя за ногу. Так и будешь там лежать?

Буду, подумала Тейвен. Но её здоровая нога уже затекла, а от мысли, что орк может схватить её за больную, которую ей не хватило сил спрятать получше, ей стало дурно; она сделала неловкую попытку втянуть её дальше под ствол и невольно зашипела от боли.

Она не видела его лица, только стоявшие неподалеку ноги в кожаных, измазанных грязью сапогах, но была уверена, что он внимательно за ней наблюдает. Он сделал один шаг вперед, другой... Грязные сапоги остановились совсем рядом — но все же не настолько близко, чтобы Тейвен могла вонзить в один из них нож.

Что он делает? Стоит и ухмыляется? Примеряется, как вытащить её из-под дерева или достать мечом? Чуть помедлив, орк тяжело опустился рядом на песок — медленно, с кряхтением, вытянув раненую ногу. Заглянул под дерево. На его серой, осунувшейся физиономии по-прежнему не было никаких чувств — или Тейвен не умела читать орочьи физиономии.

— Вылезай, — прорычал он. — Коза. Все равно не убежишь.

Тейвен не нашла в себе сил для ответа. Впрочем, орк его и не ждал:

— Что с твоей ногой?

Тейвен съежилась.

— Н-ни... Ничего! Не подходи.

Орк не двинулся с места. Сидел, привалившись плечом к шероховатому стволу бука, смотрел на неё. Рожа у него была такая же серая и деревянная, как бок дерева, на который он опирался... Впрочем, оказавшись с Тейвен на одном уровне, он стал выглядеть не таким уж огромным и страшным — скорее больным, измождённым существом, которое тоже едва держится на ногах.

— Я не трону тебя, — проворчал он. — Сказал уже, повторять не буду... Я — Углук, воин Изенгарда, я держу свое слово.

Тейвен молчала. Замерев, смотрела на его лицо — мрачное, неподвижное, с провалами под глазами, — и пыталась понять, врёт он или нет... вернее — насколько он врет? Впрочем, орк не умел врать лицом, а в глазах его не было ни злости, ни раздражения — только безграничная, как степь, серая усталость. «Зачем я тебе?» — хотела она спросить, но он, видимо, не слишком нуждался в ответе — внезапно резко подался вперед и, сцапав её за капюшон куртки, рывком выволок из-под дерева.

Она взвизгнула от испуга и неожиданности, и он встряхнул её за шиворот, будто кутенка.

— Тихо! Не дергайся. Что с твоей ногой? — Он помолчал, разглядывая её злополучную, волочащуюся по земле, как мешочек с песком, разбитую щиколотку. — Надо снять башмак.

Он потянулся к ней лапой, и Тейвен взвизгнула от ужаса:

— Не надо! Не надо! Не трогай!.. Ты сказал, что не тронешь!

Углуку было наплевать на её вопли:

— Лечиться надо, дура. Терпи.

От страха у Тейвен мутилось в голове. Ножик всё ещё был в её руке, и она взмахнула им — неуклюже, нелепо... Орк легко перехватил её руку, сжал запястье — не сильно, но как-то так, что пальцы её разжались сами собой, — поднял выпавший нож. Тейвен заплакала от боли и беспомощности и рванулась, отбиваясь изо всех сил, размахивая кулаками, царапая орка ногтями по кожаному нагруднику, по шее, по роже — по всему, до чего могла дотянуться...

Углук зарычал от досады и раздражения:

— Сиди смирно! Или щас камнем по башке дам.

Он прижал её ладонью к земле, и держал не больно, но до обидного крепко, пережидая одолевший её приступ паники — вырваться из его мощных лап она не могла, все её крики и брыкания никакого впечатления на него не производили. Трепыхаться, как пойманная курица в руках кухарки, было глупо и унизительно, и, выбившись из сил, Тейвен затихла, содрогаясь от беззвучных рыданий, презирая себя от макушки до пяток: какой же она оказалась слабой и жалкой тряпкой! Орку ничего не стоит еë убить, тем более что он отобрал у неë нож и по-прежнему держал его в руке; впрочем, если бы он действительно намеревался причинить ей какой-то вред, то, надо признать, давно бы уже это сделал. Но у него явно были насчёт Тейвен иные соображения; убедившись, что она обессилела и не сможет ему помешать, он одной рукой крепко прижал к земле её раненую ногу, а другой распустил завязку на злосчастном башмаке. Вытянул прочный кожаный шнурок, потом надрезал само голенище — спереди, сверху вниз, от щиколотки до пальцев, — и, разведя его края, высвободил ногу.

Башмак, превратившийся в две половинки кожи, после легкого сопротивления соскользнул с распухшей стопы и упал на песок. Тейвен вскрикнула — боль была резкой, пронзительной, оглушающей, но, к счастью, недолгой; посиневшая, отекшая лодыжка пульсировала жаром, но узкое голенище, которое давило на ногу внутри башмака, наконец исчезло, и это было истинным облегчением. Тейвен опустила ногу на землю, зарыла её в холодный песок, и боль наконец неохотно притихла и отползла...

Углук смотрел на неё сердито, чуть исподлобья; он как будто хотел что-то презрительно рыкнуть — насмешку? ругательство? — но так и не произнес ни слова.

Тейвен глубоко дышала, стараясь справиться с пережитым потрясением и перевести дух. Слезы — горькие и злые — душили её по-прежнему, текли по щекам сами по себе, как ни пыталась она их удержать; она сглатывала их, пересохшим языком облизывая губы, но на их место тут же набегали и набегали новые... Она судорожно утерла лицо рукавом рубахи. В горле стоял колючий ком — страха, боли, облегчения? — она сама не могла понять. Наверное, надо было загнать страх глубоко внутрь, что-то сказать орку — дерзко, вызывающе, хотя бы «чего уставился?», — но язык у неё был будто деревянный, да и ком в горле мешал...

Впрочем, орк вряд ли хоть чего-то от неё ждал. Взял ветку, которую Тейвен уже обломала, примерил к её ноге, потом отложил. Мечом отрубил от древесного ствола другую, подходящую, подровнял её к первой. Полез в сумку, висящую у Тейвен на плече, — она дёрнулась, но он уже бесцеремонно вытряхнул на песок содержимое, вытащил ком тряпья и шерстяное одеяло и, что-то прикинув, отрезал от него полосу ткани.

— Надо... в трех местах... п-привязать, — заикаясь, пробормотала Тейвен, вспомнив советы Гаэрона. Казалось диким говорить всё это орку, но другого выхода не было. — Под коленом, на голени и в-возле щиколотки. Чтобы крепко держалось.

Углук опять промолчал. Скупился на слова... как будто за каждое из них вынужден был платить по серебряной монете.

Завернул её опухшую ногу в одеяло, потом принялся какими-то тряпичными обрезками приматывать лубки к её ноге — не слишком умело, зато прочно. Пальцы у него были грубые и сильные, перепачканные глиной и засохшей кровью; Тейвен смотрела на них, кусая губы, изо всех сил стараясь вновь не расплакаться от боли и признаваясь себе, что совсем перестала что-либо понимать. Всё это казалось происходящим не наяву и не с ней, а с горемычной героиней какого-то странного, затянувшегося, лихорадочного кошмара...

— Зачем? — прошептала она. — Зачем... ты?.. Зачем?

Он наконец неохотно разжал губы:

— Мне нужно дойти. До Изенгарда. — Он закончил с лубками и поверх этого сооружения упаковал ногу Тейвен в кусок кожи, срезанный с голенища её башмака. Подвязал его кожаным шнурком. Посмотрел на Тейвен и добавил отрывисто, сквозь зубы: — И тебе — тоже.