На осколках мира (джен)

Отец пришёл с деревенского схода мрачный, как ночь.

В округе уже давно было неспокойно. Говорили, что Белый маг — изменник, предавший дело Света и переметнувшийся ко злу, говорили, что он разводит в Изенгарде орков и волков и творит прочие бесчинства, говорили, что у Бродов Изена собирается враждебное воинство, и вот-вот грядет жестокая битва. Жизнь в Северном Вестфольде замерла... Не шли торговые караваны, не навещали друг друга родичи из Рохана и Дунланда, все старались сидеть по домам, подозрительно поглядывая на каждого чужака; по дорогам разъезжали вооруженные всадники — то ли порубежные дозоры, то ли разбойники; двигались к Изену ратники Теодреда, гнали запасных лошадей табунщики, рыскали шайки какого-то сброда — не то дунландцев, не то орков, не то вовсе пришельцев с неведомых краев... Отец, поджимая губы и ничего не объясняя, качал головой. Мать волновалась.

Село Горшки находилось в дюжине миль от Бродов, на тракте, и потому в ближайшее время вряд ли могло считаться особенно безопасным местом. (Вообще-то его полное название было Звонкие Горшки, но слово «Звонкие» как-то затерялось за давностью лет). Несколько дней назад в село прискакал вестник на взмыленном коне, передал старосте приказ Эркенбранда — немедленно собирать ополчение, готовиться по первому сигналу выступить к Бродам, — и умчался дальше, в следующую деревню, нести недобрую весть соседям... Бабы завыли. Мужики сделались угрюмыми и неразговорчивыми, разошлись в мрачных раздумьях: одни принялись вынимать из схронов оружие и править оставленное до лучших (вернее, худших) времен боевое снаряжение, другие прятали нажитое добро по мешкам и сундукам и закапывали на огородах. Все проклинали наступившие дурные дни, сумасшедшего колдуна и его орков; толком никто ничего, конечно, не знал, но кого-то проклинать было надо.

Отец помалкивал — он был не местный, прозвище имел Рагнар-гондорец, и склонностью к скоропалительным суждениям не отличался. По молодости, лет тридцать назад, он некоторое время жил в Минас-Тирите, отданный в подмастерья к хорошему кузнецу, и успел превосходно выучиться кузнечному делу. Встретил на гондорской ярмарке миловидную золотоволосую девушку-роханку и, женившись по большой любви, уехал на родину жены, в Вестфолд. Купил у местной общины старую, оставшуюся без хозяина кузню...

Дела пошли в гору, до прошлого года село не бедствовало: через эти места проходили торговые пути в Изенгард и Дунланд, и здесь, невдалеке от Врат Рохана, всегда было шумно и оживленно. Изенгард вёз в Рохан льняные ткани, стекло, металлы, скобяные изделия, красители и чернила, Дунланд бойко торговал лесом, пенькой, пушниной и медвежьими шкурами, Рохан снабжал соседей солью, мёдом, хлебом и фуражем. Рагнара-гондорца все хорошо знали, и его изделия с именным клеймом — ножи, кинжалы, ажурные кованые подсвечники и каминные решетки, даже простые серпы и сошники — покупали охотно и в Рохане, и в Дунланде. Но полгода назад всё изменилось: в Эдорас буквально с неба свалился Гэндальф Грейхем, Серый маг, два месяца томившийся в изенгардском плену, и открыл Теодену глаза на все непотребства, происходившие на западном берегу Изена. Сотканный коварным сарумановым чародейством покров дружбы и благожелательности был сорван и развеян вмиг; Белого мага объявили тем, кем он и являлся — двуличным предателем, и иметь с Изенгардом хоть какие-то дела стало сродни измене. Хорошее и относительно дешёвое железо, которое местные кузнецы для своих работ заказывали в крепости, отныне нельзя было достать ни за какие деньги. В Рохане добычей железа толком не занимались, а возить добротное сырье из Гондора было дорого... Отец тихо ругался сквозь зубы.

Ещё через пару дней у Бродов что-то произошло. Под утро в село явился всадник в окровавленной одежде, принёс недобрую весть: ночью отряд Теодреда перешёл Изен, чтобы вступить в битву с погаными сарумановыми тварями, но отчаянная вылазка закончилась трагически: смельчаков разбили, а сам Теодред пал в жестоком бою. Впрочем, оркам тоже досталось изрядно — их отогнали далеко за Изен, и в ближайшие несколько дней они вряд ли нападут, но Белый маг хитер и злопамятен, и че́м теперь всё это закончится, один Творец ведает...

Не надо было быть семи пядей во лбу, чтобы понять, че́м всё это закончится.

— Собирайся, — сказал отец матери. — Завтра поутру уезжаете — ты и Тейвен. Поедете к твоей сестре в Истемнет. Нельзя дольше тянуть, опасно.

Отец был родом из Южного Гондора (по крайней мере, он сам так утверждал), но крови бабушки, урожденной харадрим, в нем явно было больше, чем крови гондорца-деда. Да и Тейвен удалась скорее в отца, чем в светловолосую роханку-мать: была смуглокожая и темноглазая, с каштановыми волосами, отливающими на солнце рыжеватым золотом; среди светлых, белолицых подруг она выглядела уткой-чернавкой, по недоразумению затесавшейся в стаю нежных белых лебедей. В детстве её так и дразнили — чернавка...

— Клив, сосед, тоже завтра семейство прочь отправляет — с ними и поедете, вместе безопаснее, — пояснил отец. — Сыновья Клива, средний и младший, тоже едут, будут вам заместо охраны. Старший остаётся.

— А ты?

— Я тоже остаюсь. И Эорейн. Если уж совсем нужда припрет, в ополчение пойдем. Мужики мы или кто?

Мать охнула:

— Ты же вроде не охотник воевать...

— Не охотник. А куда деваться-то? — пробурчал отец. — Что же нам — за бабьими спинами отсиживаться, коли война начнётся?

Мать заплакала. Эорейн был старшим братом Тейвен, любимцем матери, похожим на неё и лицом, и нравом; статный, светловолосый и сероглазый — типичный рохиррим. Девушки на него заглядывались, но он в свои двадцать лет не помышлял о женитьбе, хотя и мать, и отец уже прозрачно намекали; Эорейн помогал отцу в кузнице, но втайне (Тейвен знала) мечтал уехать в Эдорас и поступить на службу в королевскую дружину. Может быть, даже в эотеод Эомера. Все свободное от работы в кузнице время он проводил на пустыре за домом, упражняясь во владении мечом, который сам для себя и выковал; увы, обучить его боевым искусствам по-настоящему в Горшках было некому, а в Эдорас отец его отпускать не желал — не на кого было оставить кузню.

— Не реви, дуреха, — буркнул отец матери. — За хозяйством-то кто будет смотреть? Сама же говорила... — не досказав, он досадливо крякнул и махнул рукой.

Многие уехали раньше, ещё несколько дней назад, но мать Тейвен сопротивлялась до последнего. Не хотела уезжать, бросать хозяйство — коня, корову с телком, овец, кур. Тейвен тоже было не по себе — тревожно и тошно; в другое время она обрадовалась бы неожиданной поездке, но сейчас за горло хватали душная тоска и страх, а от неминуемого расставания с отцом и братом саднило в груди, точно от вколоченного под ребра гвоздя. Заставив себя уложить в дорожный сундучок платья, рубахи, гребни, ленты, незаконченное рукоделье и прочий немудреный девичий скарб, она поспешно вышла на улицу. Видеть мать, которая бродила по дому как потерянная, брала одну вещь, другую — и тут же ставила их на место, поводила рукой по лавкам, трогала углы печи, перебирала посуду на столе, как будто желая попрощаться с каждой чашкой и каждой тарелкой, было невыносимо.

В деревне царила нервная суета. Большинство дворов уже стояли пустыми и запертыми; те из соседей, кто ещё не уехал, спешно собирали пожитки. Старуха Неррен грузила на телегу единственное свое богатство — оставшиеся от мужа-гончара глиняные горшки и кувшины: крепкие, ровные, как на подбор, в самую ярую жару сохраняющие молоко холодным и свежим, покрытые затейливой росписью, принадлежавшей её, Неррен, руке. Зачем ей сейчас, когда надо было хватать самое необходимое и спешно уезжать, тащить с собой всё это тяжёлое и громоздкое добро, никто не знал, да и сама Неррен вряд ли сумела бы это объяснить, но в последние годы старуха сделалась слегка с сумасшедшинкой и расстаться с этой глиняной роскошью явно было выше её сил. Видимо, кувшины напоминали ей об ушедшей молодости — о тех временах, когда они с мужем, полные сил и надежд, работали в гончарной мастерской, муж — за гончарным кругом, она, Неррен — рядом, за столом, с кистью и красками в руках.

— Помочь, бабушка? — спросила Тейвен. Она, как и другие соседки, иногда заходила к Неррен, чтобы принести воды из колодца или прополоть огород. Иных помощников у старухи не имелось.

Неррен подслеповато щурилась:

— Ты ещё не уехала, дочка?

— Завтра уезжаем...

Глаза старухи увлажнились. Она затрясла головой:

— Уезжать, уезжать. Все говорят — надо уезжать... А куда уж мне кости по дорогам таскать, да и кому я, старая, нужна? Ну, поеду к дочке в Лысые Холмы, так у неё там своих ртов и забот хватает, чтоб со мной ещё тешкаться...

В соседнем дворе Бранн-бондарь и его семейство резали гусей — ошпаривали, ощипывали тушки и коптили их тут же в саду. Над улицей плыл вкусный аромат копчёной гусятины. Чуть дальше Клив с двумя сыновьями — Фреймом и Брандом, возились возле телег, осматривали оси; проходя мимо, Тейвен вежливо поздоровалась. Мать, обеспокоенная тем, как бы Тейвен в свои неполные семнадцать лет не осталась старой девой, советовала ей приглядеться к какому-нибудь из братьев попристальнее, и Тейвен добросовестно приглядывалась. Не то чтобы ей очень уж хотелось замуж, но, в целом, в том, чтобы назвать своим супругом работящего, всегда серьёзного Фрейма или весёлого вихрастого Бранда, она не возражала — конечно, не в этом году, и, надеялась она, не в следующем, но когда-нибудь потом. А вообще сердце её уже давно и безвозвратно было отдано другому... Впрочем, он, этот другой, был далеко и вряд ли подозревал не только о грезах Тейвен, но и о самом её существовании, а обзаводиться мужем и детьми рано или поздно было необходимо где-нибудь поближе.

Она вздохнула. А ведь Фрейму и Бранду родители тоже наверняка советовали приглядывать себе будущих невест, и, вполне возможно, чернавка Тейвен в их число и вовсе не входила. Впрочем, если Клив и его жена решат, что кузнецова дочь — вполне подходящая партия для какого-нибудь из братьев, мнения последних никто и спрашивать особо не будет...

В конце улицы дорога, иссякнув, заворачивала за крайний дом и узкой стёжкой сбегала к берегу речки Безымянки, впадающей в Изен. Наверное, сейчас было не лучшее время в одиночку гулять по окрестностям, но берега этой скромной речушки занимали в сердце Тейвен особое место, и уехать, не навестив напоследок милые душе места, она не могла. Она спустилась к воде и немного прошла вверх по течению, до излучины, где берег порос кустами тальника и огромными, седыми от старости серебристыми ивами. Тейвен любила бывать здесь летом, когда на мелкий речной песок падала кружевная тень от листвы, в густой мягкой траве мирно гудели шмели и темнели ягодки ежевики, а над водой метались яркие, как детские свистульки, стрекозы. Здесь можно было собирать ягоды, или ловить на удочку пескарей, или купаться, скинув платье, в одной исподней рубахе, или просто сидеть на берегу с вышивкой в руках... Сейчас же вокруг было серо и грязно, в мокрой глине у берега застыли отпечатки коровьих копыт, в сухой стене камыша шуршал ветер, в темной февральской воде вперемешку с ледяной кашей колыхалась соломенная труха. В низинке ещё лежал осевший снег, но на солнечной стороне, у корней деревьев, земля была мягкая, жирная, набухшая новой жизнью; вот-вот здесь должна была начать пробиваться молодая травка. Тейвен некоторое время стояла, кутаясь в плат, глядя на реку, смахивая непрошенную слезу, скользнувшую по щеке от щемящей, теснящей грудь грусти; провела рукой по морщинистой коре старой ивы, чтобы попрощаться — когда теперь ей вновь доведётся увидеть эту старушку и тихонько помолчать с ней наедине, послушать её негромкий голос — шелест листвы, помечтать о несбыточном под прохладной уютной сенью?..

Приближался вечер. Начинало смеркаться, и Тейвен заторопилась домой: надо было покормить кур, подоить корову, помочь матери приготовить ужин и собрать оставшиеся вещи... День селянина полон забот и хлопот и летом, и зимой, и весной, перед началом сева. Справится ли отец в одиночку с большим хозяйством? А если им с Эорейном и в самом деле придётся пойти в ополчение, что станется со скотиной? Лошадь и корову мать и Тейвен уводили с собой, а деревенских овец старый пастух, дед Вельм, и его подпаски отгонят на дальнее пастбище, находящееся в стороне от тракта, наверное, раньше обычного, хотя и свежей травы ещё толком нет... Впрочем, если орки прорвут рубежи и перейдут через Изен, даже самый дальний и тайный лог деревенскую отару от разора вряд ли спасет.

Поднявшись на откос, ведущий к деревне, Тейвен замедлила шаг. У дальнего выгона, облокотившись на ограду, в компании двух незнакомых мужиков, что-то прихлебывающих из кожаных фляжек, стоял местный вертопрах и задира Хормунд, и, завидев его, Тейвен растерялась, не зная, продолжать путь или вернуться назад — встречаться с сомнительной троицей ей совсем не хотелось. Но было уже поздно: её заметили, и отступать ей показалось постыдным и глупым. Хормунд что-то негромко сказал своим дружкам, и все трое уставились на Тейвен нахальными оценивающими взглядами, неприятно ухмыляясь.

— Эй, чернявая! — крикнул Хормунд. — Что за суета в деревне? Уезжаете завтра, что ли? И ты, и матушка твоя — а старый брюзга Рагнар остаётся, роханских вояк тут ждать? Ну-ну.

Его дружки весело скалили зубы. Какое этому хмырю вообще дело, кто и куда уезжает, а кто и зачем остается? От хамства и нахрапистости Хормунда Тейвен всегда терялась и не находила подходящих слов для ответа. Лучше всего было сделать вид, что она и вовсе ничего не услышала; с каменным лицом Тейвен шла мимо, глядя прямо перед собой. Всего лишь несколько шагов, сказала она себе — и можно будет свернуть в ближайшую улицу...

— Слушай, чернявая, зачем тебе уезжать? Лучше выходи за меня замуж! — Хормунд, хрюкая от смеха, скорчил издевательски-просительную рожу. — Прямо щас, пока орки до тебя не добрались! Хочешь? Кто тебе, кроме меня, предложит?

Тейвен стиснула зубы. До поворота было уже недалеко — она торопливо шмыгнула прочь, невольно ускоряя шаг. Все трое ржали ей вслед.

— Ишь, недотрога, гордая какая! — донесся до неё гогочущий выкрик Хормунда. — Ну ничего, это дело поправимое, не таких горячих кобылиц под седло обламывали...

Хормунд был родом из соседнего села, которое стояло почти у Врат Рохана, на границе с Дунландом, и родичей-дунледингов его жители имели едва ли не больше, чем роханцев. Впрочем, Хормунда не слишком жаловали ни в Рохане, ни в Дунланде, он не был ни фермером, ни коневодом, ни каменщиком, ни лесорубом, не держал коз, не ремесленничал, не работал по найму, занимался чем-то невнятным: разъезжал по соседним селам и торговал то тканями, то посудой, то пряностями и благовониями, то ношеной одеждой (Тейвен все это добро представлялось краденым, или, во всяком случае, добытым нечестным путем: уж больно у Хормунда был мерзкий прищур и разбойничья, вечно заросшая крупной щетиной физиономия). Тейвен он не давал проходу уже пару лет, хотя, чем она его привлекала, она не могла понять: ни особенной красавицей, ни искусницей она не была, не отличалась ни бойким нравом, ни острым языком, но, завидев её на улице или на крохотном деревенском базарчике, Хормунд неизменно присвистывал, причмокивал, подмигивал и норовил выдать какую-нибудь скабрезную шуточку. Наконец Эорейн, потеряв терпение, хорошенько взгрел его за сараем, и после этого Хормунд присмирел и некоторое время обходил Горшки десятой дорогой. А сейчас, надо же, опять объявился, да с какими-то дружками...

Тейвен ускорила шаг и постаралась побыстрее обо всем забыть. Хормунд и его приятели-пьяницы явно не стоили того, чтобы долго держать их в памяти.

* * *

Опираясь на обломок копья, Углук медленно тащился к лесу, не оборачиваясь.

Оборачиваться было ни к чему. Покончив с невеселыми делами, лошадники уехали. Несколько коней, оставшихся без всадников, они вели за собой в поводу. Опушка леса опустела, и дробный перестук копыт вскоре затих в отдалении; Углук остался один — наедине с насаженной на палку орочьей головой, которая, казалось ему, пристально глядит ему в спину.

К запаху дыма, стелившегося над землей, примешивался едкий смрад горелого мяса. Огромная куча дерева и не-дерева, сваленная лошадниками неподалеку от опушки, просела и вяло дымилась, мертвая и страшная, как отвал пустой породы. Углук брел бездумно — все равно куда, лишь бы подальше и с наветренной стороны. Он доверял своим ногам, и ноги сами несли его — на север.

Через пару сотен ярдов путь ему преградила река.

Она была не особенно велика и, как все равнинные реки, течение имела плавное и неспешное, и переплыть её, пожалуй, не стоило бы большого труда — но сейчас у орка даже на это не было сил, да и купание в студёной февральской воде представлялось делом малоприятным. Углук постоял, отдыхая, тупо глядя на воду, потом медленно пошёл вдоль берега то ли в слабой надежде набрести на брод, то ли просто потому, что двигаться сейчас представлялось жизненно необходимым. Точно затейливой шагающей кукле, которую показывал в Изенгарде кто-то из краснорожих морийских гномов: кукла ощущает себя живой, пока она способна передвигать ноги, пока крутятся внутри неё шестерни и колеса, пока не лопнула туго затянутая пружина; сто́ит кукле остановиться и замереть, как она тут же падает и умирает, превращается в серый бездыханный кусок деревяшки...

На пути Углука, в траве неподалеку, что-то темнело.

Это был Грышнак... вернее, труп Грышнака, копьё одного из лошадников пригвоздило его к земле. Он лежал чуть в отдалении, почти у кромки леса — видимо, поэтому коневоды не нашли его и не бросили в кучу к остальным. Подлая тварь! Эвон куда удрал, спасая шкуру, чуть ли не к лесу, а толку? Углуку хотелось раздробить ему череп сапогом — это было все, чего Грышнак заслуживал, — но вместо этого он наклонился, опираясь на палку, и кое-как обыскал труп. Оружия не нашел, но обнаружил пару завернутых в тряпицу серых сухарей и снял с пояса орка мешочек с огнивом и трутом. Из-под кольчуги Грышнака торчала грязная холщовая рубаха, и Углук некоторое время размышлял, не порвать ли это отрепье на повязки — глубокая рана у него на бедре всё ещё кровоточила. Грязное грышнаково шмотьё выглядело мерзко, но Углук был не брезглив: оторвал от подола рубахи длинную полосу и сунул её за пазуху, решив заняться врачевательством позже.

Сейчас его вниманием завладело кое-что другое, более интересное — в жухлой траве неподалеку от трупа валялись обрезки веревок. Тут же рядом нашлись обломки ножа, которыми, судя по всему, эти верёвки и разреза́ли.

Эге. Выходит, этот мордорский урод пытался не только сбежать, но и недомерков с собой прихватить? И где же они теперь? Удрали? Или попали в лапы коневодам? Судя по полосе примятой травы, тянущейся от веревочных обрывков, недомерки, избавившись от пут, поползли к лесу, чтобы там спрятаться. Ну, вполне ожидаемо... П-пес, да если бы не эта гребаная рана...

Припадая на больную ногу, Углук медленно шёл по следу, тянущемуся вдоль высокого речного берега. Вот здесь недомерки ползли... а здесь остановились и, видимо, сели перекусить — на земле орк нашёл несколько хлебных крошек. Ну да, только эти мохноногие кролики могут спокойно сидеть и жрать чуть ли не на трупах посреди бранного поля... Потом они двинулись дальше — вверх по течению реки, к лесу.

Дойдя до первых деревьев, Углук остановился. Прислушался, всматриваясь в разлитый под лесной сенью сумрак. Он не любил леса.

И лес отвечал ему взаимностью.

Он был темный, недружелюбный, настороженный. Как будто пялился на орка из чащи тысячью невидимых глаз — нехорошо пялился, злобно. Под деревьями стояла духота — стылая, неподвижная, затхлая, как в брошенном доме с наглухо закрытыми ставнями. Не слышалось пения птиц, не шелестел ветер в ветвях, ни малейшего движения не ощущалось под пологом темных крон, даже комары не зудели; плотную, как рогожа, тишину порой нарушал лишь скрип старого дерева из чащи — глухой и протяжный, точно кто-то, невидимый во тьме, большой и грузный, яростно скрежетал зубами.

Лесное безмолвие не было мертвым. Оно было — неживым.

Углук брел, тяжело опираясь на обломок копья, подволакивая ногу, которая вновь налилась болью и начала мерзко неметь. Его знобило, кружилась голова, не в лад трепыхалось сердце. Идти становилось всё тяжелее — неторная тропа взбиралась на холм, и чем дальше, тем подъем становился круче; справа тянулась глухая, залитая серым туманом лесная чаща, по левую руку в неверном рассеянном свете поблескивала река. След, едва заметный, тянулся по берегу, то пропадая, то появляясь вновь — видимо, зайдя в лес, недомерки перестали таиться и живо продвигались вверх по течению. Старое скрипучее дерево в глубине чащи наконец утихло, и сгустившаяся тишина неприятно давила на уши; только сухо шелестели под ногами Углука прошлогодние листья да хрустел прелый валежник. В лесу было много бурелома, там и сям валялись поваленные грозами и ветрами трупы деревьев — древние, морщинистые, с вывороченными корявыми корнями, обросшие мхом. Их пока ещё живые сородичи мрачно толпились в сумраке, окружали Углука — такие же древние, замшелые, неподвижные, переплетающие высоко вверху руки-ветви, настороженно наблюдающие за пришельцем и как будто недовольные его появлением...

В какой-то момент ощущение смутной угрозы, исходящей из мрака, стало настолько острым, что ощущалось почти физически, как лезвие ножа, прижатое к горлу.

Углук остановился. По загривку его побежали мурашки, точно от лихорадочного озноба.

Он не чувствовал страха. После утренних событий он вообще ничего особо не чувствовал. Но ощущать неясную и оттого ещё более опасную угрозу было неприятно.

Неподалеку, в чащобе, кто-то был. Кто-то темный, огромный, неведомый… Не волк, не олень, не медведь. «В Фангорн лучше не заходить без особой нужды, — говорил Шарки, давая Углуку последние указания перед рейдом. — Этот лес не любит незваных гостей и может быть опасен. Держитесь опушки». Шарки, как всегда, оказался прав... Углук никогда не был паникером и трусом и не отступал перед врагами, но то, что скрывалось в лесу, было опасностью незнаемой, колдовской, а от всякого невнятного чародейства орк благоразумно предпочитал держаться подальше. Особенно от такого — лесного, дикого, дремучего.

Он внимательно осмотрелся, пытаясь понять, откуда исходит угроза: иметь дело с видимым и осязаемым врагом было куда проще и привычнее, чем с мутной лесной нечистью. Впереди, среди плотной стены деревьев забрезжил просвет, и Углук, хромая, побрел туда — на открытом месте он чувствовал себя увереннее. На небольшой поляне вздымался высокий, поросший мхом скалистый утес — на вершину его вели огромные каменные ступени, выдолбленные в камне скорее самой природой, нежели руками разумных существ. По камням карабкались сухие плети плюща и зеленоватого мха, но верхушка была лысой, как плешивая голова; кто-то сложил на ней друг на друга горку плоских, точно зачерствевшие лепешки, серых камешков.

Куда делись паршивые недомерки? Их след обрывался у подножия утеса. Они взобрались по каменным уступам? Или этот поганый лес их поглотил? Втянул в себя, переварил и выблевал вонючей отрыжкой? Надо было собраться с силами и подняться наверх, на каменную лысину, чтобы осмотреться — тогда, возможно, что-нибудь и прояснилось бы...

Что-то темное двигалось между деревьями чуть в отдалении. Медленно, переваливаясь с боку на бок, хрустя валежником. Оно надвигалось из чащобы прямо на Углука, и орк замер. Потянул из ножен меч, стараясь не обращать внимания на боль в ноге... Тьма под деревьями ожила, поднялась; лес зашелестел бурой листвой, зашуршал жухлой травой, заскрипел старыми корягами, зашептался высоко вверху темными кронами. Что-то окружало Углука, подбиралось ближе, справа, слева — и против того, что́ скрывалось в лесу, меч был бессилен...

Он отступил. Попятился, подволакивая ногу, по-прежнему держа меч в руке. Он стоял возле утеса, у начала каменной «лестницы», у кромки невысокого обрыва — внизу, в паре десятков локтей, неторопливо несла темные воды река, куда менее широкая и более бурливая, чем ниже, на равнине. На берегу показалась странная фигура — высокая, серовато-коричневая, поросшая по «телу» мхом и суковатыми ветвями, всем видом напоминающая длинный, обрубленный в пятнадцати футах над землей пенек на кривых ножках. Она стояла, свесив до колен руки-ветви и смотрела (кажется, смотрела. Есть ли у этих чудищ вообще глаза?) на Углука в упор — потом медленно качнулась вперед. Сделала шаг.

— Хр-р-ум-м... Грру-ум! Ур-р... Ор-р-рк! — разнеслось по лесу гулкое утробное уханье. — Бру-у-ум-м... Ху-у-ум-м...

Уханье звучало сердито, даже зло — Углук был здесь явно незваным гостем.

Зов чудища был услышан: ещё одна древообразная фигура появилась из леса чуть в отдалении и встала возле утеса; она не двигалась, просто стояла, как стоит сломанная сосна на обрыве, но ни обойти, ни обежать её на узкой тропинке, тянущейся обочь утеса, было невозможно, да и не больно-то Углук мог сейчас бегать, с подрезанной-то ногой. Он чуть передвинулся, встал так, чтобы позади него оставалась каменная стена утеса, почти прижался к ней спиной... Возвращаться назад было поздно. Отступать — некуда, разве что прыгать с высокого берега вниз, в ледяную речную воду. Видимо, оставалось только ждать, когда эти лесные коряги окончательно его окружат и прижмут к скале, а потом принять бой и погибнуть, как подобает воину, с оружием в руке и крепкой бранью на устах. Что́ может сделать обычный меч против этих огромных трухлявых пней?..

Углук процедил ругательство сквозь сжатые зубы. Решительно вогнал клинок в ножны:

— Ладно, твари... Радуйтесь, что у меня сейчас лапы коротки, а то нарубил бы вас на дрова, чтоб горело лучше...

Что-то едва слышно зашуршало обочь, и Углук успел краем глаза уловить движение на каменной «лестнице», но не стал дожидаться, пока до него доберётся очередное замшелое пугало — быстро шагнул вперед и сиганул с невысокого обрыва вниз, в реку.

Уезжали на рассвете.

Прощание далось тяжело. Многие слова были сказаны, и многие слезы выплаканы, но, как оказалось, не до конца, и Тейвен не сдерживала рыдания — до боли горько было покидать отца, брата и родные места. Мать тоже украдкой утирала слезу; она, пожалуй, с большей охотой осталась бы дома, но не могла отпустить Тейвен в далёкий путь одну, да и отец был против. «Женщинам тут не место, — угрюмо сказал он. — По крайней мере, в ближайшее время. Да и нам будет спокойнее, если вы уедете, и мы будем знать, что вы в безопасности. А там неизвестно, как дела повернутся... Может, ничего и не случится. Дай Творец, всё закончится хорошо, и мы все скоро свидимся».

Все хотели в это верить — в то, что дело не затянется, что расставание ненадолго, что через пару недель дурацкая заварушка закончится, и к началу сева все успеют вернуться по домам... Все знали, что надежды на это слабы и почти несбыточны, но уезжать совсем безо всяких надежд было и вовсе невыносимо.

В обозе, который вышел из Горшков ещё затемно, насчитывалось всего-то несколько телег: первыми на двух повозках ехало семейство Клива, за ними тянулись две телеги Бранна-бондаря с грузом домашнего скарба и копченых гусей, за ними лошадка старухи Неррен тащила двуколку, в которой бряцали глиняные горшки, и замыкающей была крепкая, крытая рогожей повозка Тейвен и её матери. Чуть поодаль позади обоза пастух Берм и его сын — отрок тринадцати лет — гнали небольшое стадо из полудюжины коров. Клив, Фрейм, Бранд и двое сыновей Бранна ехали верхами, несли дозор и охранение, вооруженные кто мечом, кто топором, кто острогой. У селения Клинцы к обозу присоединилась ещё пара телег — местные, опасаясь пускаться в путь через степи в одиночку, ждали оказию.

Мирно топали лошади, скрипели повозки. Был конец февраля, и кое-где в оврагах ещё лежал снег, но степь уже пробуждалась от зимнего сна: среди жухлой прошлогодней травы пробивались свежие зелёные ростки, там и сям на солнечных пригорках жизнерадостно желтели головки первоцветов, и по обочине дороги прыгали греющиеся в мягком весеннем тепле жаворонки. В придорожных канавках журчали ручьи; ночью неподвижные лужицы затягивались тонкой корочкой льда, но днем ледяной хрусталь таял, и над землей висела плотная сизая дымка весенних испарений.

Незадолго до полудня сделали небольшой привал возле встретившегося на дороге озерца, напоили лошадей и коров, накормили скотину и поели взятой в дорогу снеди сами. Бранн и его жена угостили всех копчёной гусятиной. Мать сходила к пастухам проведать Рыжуху, отнесла ей пару вареных морковин. Чуть отдохнув, вновь пустились в дорогу, надеясь добраться до Сырого Луга, небольшого городка на берегу Энтавы, засветло — ночевать в чистом поле никому не хотелось. Повернули на Южный тракт...

Места вокруг были пустынные, дикие, почти безлюдные — одинокие хутора, стоявшие чуть в стороне от дороги и обнесенные частоколом, как на Эдорасском тракте, здесь почти не попадались, люди опасались селиться поодиночке. Во все стороны простиралась бесконечная, чуть всхолмленная равнина, лишь на севере, по левую руку, далеко на краю земли виднелась едва заметная темная полоса — опушка Фангорнского леса, в котором — это было всем известно — жили лесные чудища и всякая нечисть. Мать знала множество былей и небылиц и рассказывала маленьким Тейвен и Эорейну: про лесовиков, про блуждающие огни, про причудливых зверей и про говорящие деревья, по ночам выходящие из чащи... Зимним вечером, при неверном свете свечей и масляной лампадки эти сказки звучали особенно впечатляюще; сердце Тейвен замирало от восторга и страха и, ложась спать, она со сладким ужасом прислушивалась к скрипам старого дома и шумам, доносящимся снаружи: в завываниях ветра ей чудились шаги и грубые голоса, в смутных тенях во дворе угадывались силуэты огромных, склоняющихся к окнам чудовищ, а редкий стук веток по крыше и вовсе вгонял в дрожь с головы до пят...

Полдень давно миновал; солнце лениво ползло по небосклону, порой скрываясь за рваной пеленой туч. Клив, единогласно выбранный за старшего и ехавший во главе колонны, что-то хрипло выкрикнул и поднял руку раскрытой ладонью вверх. Возчики придержали лошадей, и обоз остановился. Мать Тейвен тоже натянула поводья. На гребне ближайшего холма показались несколько всадников в кожаных шлемах и кольчугах, надетых поверх стеганых поддоспешников; Тейвен сразу узнала стяг с изображением вздыбленного коня. Воины Марки...

Сердце Тейвен затрепетало. Конечно, надежда была почти невероятной, но... может, это ратники из эотеода Эомера? Поскольку Горшки были селением почти приграничным, третий сенешаль Марки со своей дружиной наведывался туда нередко, и Тейвен несколько раз доводилось видеть его воочию. Высокий, статный, красивый, с золотистыми, рассыпающимися по плечам локонами, Эомер любил промчаться на ухоженном гнедом жеребце по главной улице, вздымая тучи пыли и пугая кур, рисуясь перед глазеющими на него деревенскими зеваками. На коне он держался так, точно родился в седле, и его изяществом и искусством верховой езды невозможно было не залюбоваться; он прекрасно понимал силу своего обаяния, и девицы, которые бросали к ногам его коня цветы и которым он небрежно салютовал в ответ раскрытой ладонью, краснели, как майские розы, поймав его взгляд. Тейвен тоже краснела, подглядывая за Эомером в щели забора. Однажды она набралась храбрости, выбежала на обочину дороги, приветствуя королевскую дружину, и бросила под копыта эомерова коня букет садовых ромашек. Она надеялась на благосклонную улыбку или хотя бы на мимолетный кивок, но, должно быть, выскочила с подношением как-то слишком внезапно, и конь Эомера испугался: захрапел, сбился с ноги, сделал «свечку»... Эомер натянул поводья, едва справляясь с возбужденным жеребцом.

— Эй, дуреха, куда лезешь, с ума сошла? Щас затопчу...

С полдюжины сопровождающих его парней дружно захохотали. Тейвен попятилась, багровая от стыда, и поспешно юркнула во двор, за калитку. Единственным её желанием было тотчас же на веки вечные провалиться сквозь землю.

В общем, с Эомером у неё как-то не складывалось. Ей оставалось только вздыхать, глядя ему вслед, и предаваться мечтам, которые ни при каких обстоятельствах не имели возможности осуществиться; конечно, Фрейм или Бранд тоже были сами по себе неплохи, но до блистательного королевского племянника им было далеко...

Заметив обоз беженцев, всадники подъехали ближе, о чем-то заговорили с Кливом и его сыновьями. По повозкам прошелестело неприятное слово: «Орки». «Где?» — спросил Клив. Один из дружинников рукой указал на дальние, вздымавшиеся на полудень холмы.

— Южнее, у леса Фангорн. Ночью целую ватагу зарубили, сотни две, не меньше. Да и вообще на дорогах неспокойно, чужаки, разбойники, лихой люд и нелюд... Так что держитесь кучнее и глядите в оба. Впрочем, вы на юг едете, там, вроде, потише.

— Потише... — Клив устало утер рукавом лицо. — Только в это и вера. К вечеру надеемся до Сырого Луга добраться, там заночевать. Но путь ещё далек, а охрана-то у нас — я, да он, да вон тот парень, сами видите.

Один из дружинников покачал головой:

— Дали бы вам сопровождение, да не можем, срочно едем к Бродам по приказу Эркенбранда. Но местные с Сырого Луга за безопасностью дорог стараются следить, дозорами по округе ходят. Вот, — дружинник вынул из-за пазухи и протянул Кливу простенький охотничий рожок на кожаном ремне, — коли нужда случится, трубите что есть силы, вдруг кто и услышит. А ежели дозор вдруг окажется поблизости, так, глядишь, и на подмогу придёт.

— Спасибо, люди добрые. — Клив вздохнул. И, чуть помедлив, добавил: — Что в столице слышно? Старик Теоден войско супротив чародея собирает или как? Теодреда, говорят, у Бродов убили...

Дружинники, темнея взорами, переглянулись.

— Коли так, вести совсем дурные... Теоден плох, в Эдорасе Гнилоуст всем заправляет. И господин Эомер ему как кость поперек горла. Смута...

Клив, поджимая губы, обеспокоенно покачал головой. Нервно погладил пальцами охотничий рожок, словно порываясь прямо сейчас позвать на подмогу неведомые силы.

Надежда и впрямь оставалась только на чудо.

* * *

Углук не помнил, как выбрался из леса.

Вода в реке была ледяной, и на несколько мгновений у орка, погрузившегося с головой, перехватило дыхание, но он сумел кое-как выплыть и встать на ноги — река была не так уж и глубока, Углуку по горло. На воде лежало бревно, старое, лишенное коры, обросшее зелёными шматьями тины, Углук уцепился за него и, подталкивая перед собой, точно плот, где вплавь, где нащупывая ногами дно, добрался на противоположного берега. Выкарабкался, стуча зубами, по камням и корягам на твердую землю. От холодной воды ломило все тело, но зато мерзкое дергающее нытье в ране слегка поутихло, и какое-то время, прежде чем боль вернулась, орк бежал вниз по течению рысцой, прихрамывая, придерживая рукой висящий у пояса и бьющий по бедрам меч — а позади него кто-то хрустел валежником, клубился серой тенью, утробно гудел и шелестел невнятными голосами. Потом в памяти Углука образовался провал...

Он пришёл в себя лежащим на берегу реки невдалеке от опушки.

Солнце уже пересекло полуденную черту и катилось к закату. Углук проследил за ним взглядом — там, в той стороне, был Изенгард. До него оставалось с полсотни миль — напрямик, по лесу, сквозь душную мертвую чащу и бурелом, кишащий лесными чучелами. А если тащиться вдоль опушки? По пустой февральской степи, без еды и припасов, раненым и практически безоружным, по землям враждебных коневодов... Сколько времени пройдёт, прежде чем Углуку удастся добраться до крепости? Седмица, две?..

Да и стоило ли оно того? Углук не выполнил приказ, упустил недомерков, потерял весь отряд, провалил задание... Вряд ли Шарки вообще будет рад его возвращению. Вот только идти, кроме Изенгарда, орку было некуда.

Рана на бедре вновь начала кровоточить. Углук не обращал на неё внимания; он вымок с головы до ног, и его трясло от холода. Обломок копья он потерял, но главное — меч — остался при нем, как и фляга на кожаном ремешке, и кое-какая мелочевка, спрятанная в мешочек у пояса. Мордорские сухари размокли в серую кашу, и орк разложил вязкое месиво на камнях, чтобы дать ему чуть-чуть просохнуть. Стуча зубами и передвигаясь практически на карачках, набрал на берегу более-менее сухого плавника, принесенного рекой, и попытался развести костер. Трут, найденный в загашнике Грышнака, безнадежно подмок, и его пришлось выкинуть, но после нескольких попыток высечь огонь сухой тростник, собранный для растопки, всё же вспыхнул, и костер нехотя разгорелся. Углук стянул с себя кожаный гамбезон и нательную рубаху, бросил их на ветви ближайших кустов, чтобы хоть немного просушить, потом, поудобнее умостив больную ногу, долго сидел возле огня, пытаясь согреться, склонившись над пламенем так низко, что оно почти обжигало кожу. Зуб на зуб у него не попадал то ли от холода, то ли от озноба, голова была тяжелой и одновременно пустой, точно набитой прошлогодней соломой, которая время от времени неприятно хрустела и шелестела в висках. И мысли были такие же вялые, прелые, ломаные, как старая солома, грозящие вот-вот рассыпаться в гнилую труху... Кое-как обсохнув, Углук промыл рану на бедре остатками воды из фляги и перетянул глубокий разрез обрывком грышнаковской рубахи, потом заставил себя пожевать кусок серого мордорского сухаря. Лес по-прежнему был рядом, за плечом, злобно смотрел ему в спину, и выдерживать этот раздражающе-мрачный взгляд было невыносимо до зубовного скрежета. Собравшись с силами, Углук с горем пополам поднялся, не без труда натянул недопросохшее одеяние и наполнил флягу талой водой, ручейком бегущей с ближайшего холма. Показал лесу презрительный жест. Выломал в зарослях прибрежных ив более-менее подходящую ветку, которая могла бы послужить ему опорой, и в несколько ударов обтесал её мечом.

Выбор у него был невелик: либо ложиться и подыхать на месте, либо продолжать трепыхаться и попытаться-таки дойти до Изенгарда... Углук решил — идти, пока ноги держат, сдохнуть тем или иным способом он всегда успеет. Времени до темноты оставалось ещё порядком, и орку не хотелось терять его зря, с каждым часом его и без того призрачные шансы добраться до безопасных земель таяли; он отковылял от стены деревьев чуть дальше в степь, чтобы лесные уродцы не могли до него дотянуться, и, хромая, опираясь на палку, побрел к западу, вдоль опушки.

* * *

Скрипели повозки. Чавкала под колёсами кое-где не просохшая весенняя грязь. Клонило в сон, почти непреодолимо смыкались веки, но дорожная тряска не позволяла уснуть крепко, по-настоящему.

Мать Тейвен пересела на одну из телег, выехавших из Клинцов — поболтать со знакомой. Умная светлогривая кобылка, запряженная в повозку, шла сама, и Тейвен даже не нужно было держать поводья. Она намотала их на крепление на передке, и, устроившись на деревянной скамье поудобнее, достала из заплечной сумы кожаный мешочек, который перед отъездом дал ей отец.

В мешочке лежал серебряный браслет — небольшой, но притом странно тяжелый, изящной и искусной работы, поражающей замыслом и тонкостью исполнения. Он был выполнен в виде крупной ящерицы (или маленького дракона?), и концы его, слегка разомкнутые, представляли собой искусно сработанные драконьи голову и хвост. Тейвен долго разглядывала затейливую чеканку на поверхности, изображающую драконью чешую, поводила пальцем по изящному тельцу и голове, совсем как настоящей, стреловидной, с круглыми глазами под выпуклыми надбровьями, раздвоенным языком и острыми клычками, видневшимися в приоткрытой пасти. Глаза серебряному дракону заменяла пара темных, почти черных камней — агатов, — и ещё пять таких же камешков, поменьше, тянулись вдоль драконьего хребта, поблескивая среди чешуек серебра. Тейвен никогда не носила подобных украшений и сомневалась, что браслет будет уместен в сочетании с простым домотканым платьем — слишком уж он казался вычурным, слишком чужеродным, слишком неподходящим для скромного одеяния обычной селянки. Он требовал богатых одежд и пышных нарядов, шелков и бархата, золота и драгоценных камней, королевских приёмов и роскоши белокаменных палат... Тем не менее Тейвен примерила вещицу на руку; концы браслета сошлись, соприкоснулись, и, к её удивлению, серебряный дракончик тут же заглотил собственный хвост — совершенно бесшумно, без малейшего щелчка. Тейвен восхитилась: надо же, какая хитроумная застежка!

Браслет, до сих пор казавшийся не слишком-то для неё подходящим, тем не менее плотно обхватил её запястье, сел так красиво и удобно, словно был сделан точно для неё по особому заказу. Тейвен повертела рукой так и этак, полюбовалась поблескиванием темных камешков — под лучами солнца в их глубине рождались алые искры. Казалось, дракон внимательно посматривает на неё строгими чёрными гла́зками. Какая красивая и наверняка ценная вещь! По́лно — да не эльфийская ли это работа? Уж больно тонка и искусна... «Делал пару лет назад меч на заказ для одного заезжего купца, и в качестве платы он отдал мне эту вещицу, — пояснил отец. — Я собирался подарить его тебе на семнадцатилетие, но, знаешь, возьми-ка лучше сейчас. До твоего дня рождения ещё несколько месяцев».

«И неизвестно, удастся ли нам увидеться, или нет», — этого он все-таки не сказал, но Тейвен прочитала это в его глазах и услышала в его голосе. Горло у неё сжалось...

Она вздохнула.

Как ни до́рог и красив был отцовский подарок, держать его на виду было не слишком благоразумно. Тейвен поискала застежку, чтобы его снять, и — не нашла. Браслет сидел как влитой, и не желал расстегиваться, как Тейвен ни дергала за драконий хвост, надеясь выдернуть его из драконьих же зубов, и как ни ощупывала браслет, пытаясь найти искусно спрятанный рычажок. Она попыталась стянуть его с руки через ладонь, но он внезапно оказался слишком узок и больно впивался в основание большого пальца.

Да что же это такое?! Заколдован он, что ли? И серебряный дракончик не только выглядит как живой, но и словно становится то больше, то меньше...

Тейвен стало не по себе. В сказках и древних легендах, которые так любила рассказывать мать, частенько фигурировали разумные животные, а также всякие зачарованные вещицы: всевидящие зеркала, самозавязывающиеся верёвки, волшебные кольца, говорящие кошельки и прочие странные штуки. Что, если браслет тоже... зачарован? И не покинет руку носителя без соответствующего заклинания? Какая глупость...

Или браслет и впрямь — эльфийский? То есть по-настоящему чародейный? Кто́ знает, откуда тот странный купец его взял...

Впереди кто-то закричал.

Тейвен подняла голову. Возчики на головных повозках всполошились. На гребне ближайшего холма вновь показались несколько вооружённых всадников в темных одеяниях верхом на лохматых дунландских лошадях. Очередной пограничный разъезд? Но при них не было никакого стяга...

Она отыскала взглядом Клива-старшего, но тот, сидя верхом на приметном соловом мерине, никаких знаков не подавал и всматривался в появившихся незнакомцев с тревожной внимательностью: новых встреч на пути он сейчас явно не ожидал. На дороге возник небольшой затор: видимо, передние возницы тоже пришли в замешательство. Белогривка, лошадка Тейвен, забеспокоилась, тревожно прижала уши. Всадников было около дюжины; в следующий миг они с воплями ринулись с холма вниз, к дороге, на ходу обнажая мечи, оглашая окрестности пронзительным свистом и горланя во весь голос что-то воинственно-угрожающее. У одного из них в руках оказался лук; что-то пронзительно свистнуло в воздухе — и весёлый вихрастый Бранд, младший сын Клива, взмахнув руками, всем корпусом повалился назад, на лошадиный круп, и остался висеть в седле вниз головой.

Тейвен остолбенела. Что происходит?!

В обозе раздался душераздирающий женский крик. Клив-старший издал яростный, надрывный вопль, больше похожий на отчаянный рык; он взмахнул рукой, и в этой руке оказался топор...

Тейвен ничего не могла понять. В них стреляют? Кто, зачем?!

...на дорогах неспокойно, чужаки, орки, разбойники...

Орки? Разбойники?!

Звонкий, пронзительный звук охотничьего рожка прорезал чуткую степную тишину, разнесся над холмами и пустошами: Клив трубил громко, яростно, изо всех сил. «Местные за безопасностью дорог стараются следить, дозорами по округе ходят». Услышит ли кто-нибудь этот отчаянный зов, придёт ли на помощь?..

Ответа не было.

В обозе возникла неразбериха, переходящая в панику. Заржали кони, испуганно закричали женщины. Где-то на повозках Бранна-бондаря заплакал младенец. Мужчин-защитников, способных обращаться с оружием, и так было немного, к тому же все они — обычные фермеры и мастеровые — в первые мгновения растерялись, нападения — здесь, в глубине Рохана, вдали от рубежей, — да ещё настолько внезапного и жестокого, никто не ждал, и оно всех застало врасплох. Щит был только у Фрейма, а простые деревенские стёганки, набитые щетиной и паклей, защитой от стрел служили неважнецкой, и, прежде, чем стало окончательно ясно, что́ происходит, несколько разбойничьих выстрелов нашли свои цели. Упал с простреленным горлом один из сыновей Бранна, тут же и сам Бранн рухнул с коня со стрелой в глазу. Разбойничий стрелок бил без промаха... Лиходеи не дали никому времени опомниться, составить повозки в круг, занять за ними оборону: они налетели вихрем, с бранью и воплями, разя саблями и дубинками направо и налево, убивая мужчин, топча лошадьми перепуганных детей и женщин. Сколько их было — десяток, дюжина? В первую секунду Тейвен обмерла в ужасе; кругом лязгало железо, клубилась пыль, ржали кони, истошно кричали женщины, пытаясь забиться под телеги и закрыть собой детей.

— Пощадите! Детей... Пощади.. те...

Рог все трубил и трубил. Резкий звук ввинчивался в уши, разносился над степью, возвращался невнятными отголосками... Возвращался? Или это был ответ? Их услышали? К ним спешат на подмогу?.. Или что?!..

Тейвен схватила поводья. Она почти ничего не соображала от страха, единственная мысль крутилась в голове: хлестнуть Белогривку и мчаться прочь, галопом, все равно куда, лишь бы подальше... прочь, прочь! Но мама! Где мама?!

Вокруг стоял крик и стон. Звенела сталь. Разбойники никого не щадили и щадить не собирались, ни старух, ни детей; они кружили вокруг, точно коршуны над стайкой воробьёв, выискивая тех, кто пытался спрятаться или убежать, и лица их до самых глаз были закутаны в темную ткань. Орки? Люди?.. Старую Неррен за волосы выволокли из двуколки; она даже не сопротивлялась, только плакала, корчилась в пыли и умоляла не убивать... Жена Бранна лежала на обочине дороги, зарубленная мечом, и тут же распласталось тельце младенца со вспоротым животиком... Пение рога умолкло; между Кливом и каким-то ражим темнолицым мужиком завязалась короткая схватка: разбойник размахивал кривой саблей, Клив, взбешенный и потрясенный происходящим, яростно орудовал топором, глаза у него были круглые и совершенно безумные, как у ошалевшего пса. На глазах Тейвен другой разбойник, подскочивший к Кливу со спины, обрушил ему на затылок деревянную булаву, и череп бедняги треснул, словно спелый орех...

Охотничий рожок упал в пыль и хрупнул под копытом косматого разбойничьего коня.

За плечом Тейвен кто-то громко заорал, хрипло заулюлюкал:

— Лови девок!

Испуганная каурая лошадь во главе обоза понесла, с грохотом таща за собой повозку, за которой волочилось зацепившееся за брошенную вожжу тело женщины. На какую-то секунду Тейвен увидела мать — та бежала к Тейвен, что-то крича и взмахивая руками. За её спиной вырос всадник, взмахнул мечом — заходящее солнце ярко блеснуло на взметнувшемся лезвии...

— Мама! — закричала Тейвен. Бросила поводья, привскочила на повозке, чтобы... что? Спрыгнуть на землю, бежать на помощь, защитить мать, отбить удар меча? Как, чем?..

Она не знала. И ни о чем не думала. Не могла ни о чем думать.

В следующий миг на неё пала чёрная тень — кто-то из разбойников подъехал ближе, схватил под уздцы храпящую Белогривку. Перед глазами Тейвен мелькнула замотанная темной тканью физиономия, перекошенная мутной яростью, и Тейвен в ужасе отшатнулась. Повозка дернулась, дно её ушло из-под ног — и Тейвен упала, ударилась грудью о деревянную переборку так, что перехватило дыхание, тяжело перевалилась через бортик. Она нырнула лицом в грязь, и рот её наполнился песком и кровью, но в последний миг, прежде чем потерять сознание, Тейвен услышала — или ей показалось, что услышала, — как в отдалении тонко пропел боевой рожок, и земля задрожала под тяжелым приближающимся дроботом многих лошадиных копыт...

* * *

С каждым шагом ему становилось хуже.

Нога вновь налилась болью, точно расплавленным свинцом, и волочить её стало неудобно и тяжело. В ушах звенело, навалилась слабость — ленивая и вязкая, тело сделалось слабым и бесформенным, будто наспех слепленным из подтаявшего воска. Одолевал сон — впрочем, в предыдущие несколько суток спать Углуку почти не довелось, поэтому в том, что сейчас он то и дело задремывал на ходу, ничего удивительного не было. Даже орочьей выносливости приходил конец; надо было найти какое-то относительно безопасное убежище и наконец как следует отоспаться, иначе совсем скоро Углук будет ни на что не годен...

Начинало смеркаться. Солнце уходило на запад, за горы, и от деревьев по траве потянулись длинные тени — лес протягивал к орку длинные лапы, точно надеясь схватить его за ногу, опрокинуть в траву и утащить под свою мрачную сень. «Грабки у тебя коротки, тварь, — висела в голове Углука единственная мысль, порой прорывавшаяся сквозь мутную завесу горячечной сонливости, — не достанешь... Вот у урода Грышнака лапы были куда длиннее — и что? Напоролся он на коневодское копье, как драная курица...»

Он бесконечно долго поднимался на вершину оказавшегося на пути длинного пологого косогора — и, наконец одолев гребень холма, остановился.

Перед ним открылась небольшая долина, отделенная от леса невысоким взгорком, и внизу, под склоном, темнело несколько построек — дом под двускатной крышей, несколько сараев вокруг двора, загоны для скота, огороженные изгородями из жердей и кольев. Углук замер под защитой торчащих у вершины холма хилых безлистных кустиков, внимательно вглядываясь — встреча с лошадниками, пусть даже простыми фермерами и скотоводами, ему ничего доброго не сулила, и по-хорошему человеческое обиталище следовало бы обойти по большой дуге, но...

Ни в доме, ни во дворе не было света, не замечалось никакого движения, не мычали коровы, не гоготали гуси, не лаяли собаки — дом стоял темен и мрачен, и казался пустым и покинутым хозяевами. Казался?.. Или таким и был? Если так, то, вероятно, там даже можно было чем-нибудь поживиться... Впрочем, совсем уж заброшенным жилище не выглядело, несмотря на покосившийся частокол и вросшие в землю дворовые постройки: вокруг царило запустение, кое-где на крыше отвалилась дранка, в заборе не хватало нескольких кольев — но калитка не заросла травой, к ней даже тянулась едва заметная тропка, сбегающая со склона холма, и это настораживало.

Некоторое время Углук сидел на корточках под жидким, ничего не скрывающим кустом, вглядываясь в предвечерние сумерки, но вокруг все было тихо. Никакого движения, никакой жизни... Тем не менее орк дождался, пока темнота вокруг станет гуще, и тогда принялся осторожно спускаться с холма, останавливаясь на каждом шагу, внимательно осматриваясь по сторонам и ловя ухом каждый звук — но ничего подозрительного по-прежнему не замечалось...

Он подошёл к дому со стороны леса. Вновь замер, прислушиваясь...

Тишина.

Сумрак.

Серые тени на жухлой траве возле забора.

Что-то едва слышно стукнуло в напряженном безмолвии, и Углук, вздрогнув, положил руку на эфес меча... но это была всего лишь незапертая калитка, негромко хлопнувшая под порывом ветра. Дом по-прежнему молчал — темный, ко всему безучастный, равнодушно наблюдающий за незваным пришельцем. Где хозяева? Уехали? Умерли? Спят? Впрочем, какая разница... Углука это не интересовало: главное, до того, что происходит на заднем дворе их жилища, хозяевам, по-видимому, никакого дела не было. Вот и славно... Ноги едва держали орка, и лихорадка наваливалась с новыми силами; спотыкаясь от слабости, он в сгущающейся темноте пробрался вдоль изгороди, сложенной из неошкуренных жердей, до старого сарая, задняя дверь которого выходила на выгон. Она была не заперта, только привалена камнем, и пробраться внутрь не составило труда.

Когда-то здесь был сеновал, и терпкий, чуть горьковатый запах сухой травы до сих пор едва заметно витал в воздухе. Из полумрака выступали темные слежавшиеся кучи старого сена, смётанного на деревянных настилах — явно никому не нужного и давно позаброшенного. У двустворчатой двери с противоположной стороны сарая, выходящей, видимо, во двор, стояло пустое деревянное ведро с подгнившем днищем, старые вилы, лопаты и ещё какой-то садовый скарб, но у Углука уже не было ни сил, ни особого желания этим интересоваться; из предосторожности он вынул из ножен меч, чтобы в случае нужды оружие сразу оказалось под рукой, потом повалился на ближайшую, достаточно большую кучу соломы, источающую едва заметный аромат прелой травы, зарылся поглубже в её мягкое шелестящее нутро и мгновенно уснул сном младенца.

Тейвен пришла в себя перекинутой через седло.

Она лежала на животе, и голова её свешивалась ниже уровня плеч; длинная коса, выпроставшись из-под сорванной с головы шали, чуть ли не волочилась по дороге. Тейвен трясло и мутило, лошадь шла крупной рысью, из-под копыт порой летели брызги жидкой грязи, и от едкого запаха лошадиного пота к горлу подступала дурнота. На зубах хрустел песок, во рту ощущался привкус крови...

— С-сука... Вовремя мы смылись... Под самым носом у лошадников проскочили...

Голос, раздавшийся над головой, показался ей смутно знакомым, Тейвен где-то слышала его, причём совсем недавно, но была сейчас не в состоянии вспоминать, где именно. В голове её стоял туман. Сильно болели руки... она почему-то не могла ими пошевелить... они были завернуты за спину и даже, кажется, связаны...

Что произошло? Они ехали через степь по дороге... мать была рядом... и соседка... а потом...

Тейвен вдруг вспомнила — внезапное нападение, крики, Бранд со стрелой в горле, пробитый череп Клива, «лови девок»... Резкие вопли охотничьего рожка, паника, неразбериха... Она, Тейвен, упала с повозки и... что? Кто-то из вражин тюком взвалил её на лошадь и теперь куда-то везёт, как разбойничий трофей? А... остальные? Что сталось с другими? Мать, старуха Неррен, соседи? Тейвен смутно помнила, что как будто слышала ответный звук рожка и приближающийся топот копыт... или это было всего лишь игрой её уплывающего сознания?

Она в ужасе вскинулась, рванулась, не отдавая себе отчёта в своих действиях, желая только одного — вырваться из пут, броситься назад, к матери...

По затылку ей прилетела крепкая затрещина.

— Не дергайся, ты, коза! Говорил я, и не таких горячих кобылиц обламывали!

Над головой заржали.

Это был Хормунд! И, наверно, его вчерашние дружки, те два мужика с фляжками — Тейвен слышала рядом перестук копыт по меньшей мере трех лошадей. Но напавших на обоз было намного больше, не меньше десятка... где они все? Их перебили те, кого хордмуновы дружки называли «лошадниками»? Роханцы? Порубежный дозор? «Вовремя мы смылись...» Значит ли это, что остальных разбойников прогнали или уничтожили? И её мать может быть жива? Может, кому-то из соседей тоже удалось спастись?

Тейвен не знала. Ей-то спастись явно не удалось... Видимо, Хормунд и его дружки прихватили и её, и свою часть добычи до того, как появился роханский дозор, и поспешили «смыться»...

Тейвен закричала бы от ужаса, если бы могла, но горло её сжал сухой спазм, и с губ сорвался лишь слабый хрип. Пленница! Она — пленница в руках разбойников, которые тащат её неведомо куда! Мама, мама, отец, где же вы, помогите, помогите мне! Я вас больше никогда не увижу!.. Слезы боли, отчаяния и бессилия текли по щекам Тейвен и капали в грязь, под ноги коня; она задыхалась, тоже желая скатиться вниз, под копыта — пусть её затопчут лошади и избавят тем самым от уготованной ей участи! — но чужая рука крепко держала её за пояс, не позволяя соскользнуть с лошадиной спины.

— Погоди, сучка, скоро за все расплатишься — и за гордыню, и за взгляды косые, и за те зубы, которые мне твой братец выбил...

Хормунд был полон намерений сполна отыграться на беззащитной жертве за все свои настоящие и мнимые обиды, и поделать с этим Тейвен ничего не могла. Ребра её тягуче ныли, плечи сводило судорогой, голова беспомощно моталась из стороны в сторону, и точно так же мотались в голове мысли, побрякивая, будто черепки на дне расколотого глиняного горшка — такие же битые и бестолковые, — а к горлу подступал удушливый ком тоски и неуправляемого животного страха...

Скакали долго — или, по крайней мере, Тейвен так показалось. Солнце закатывалось за западные отроги Мглистых гор, и лошади бежали, топча собственные длинные тени, которые прыгали по траве перед всадниками: разбойники держали путь на восток. Глухо стучали копыта, шелестела трава, над головой беспечно посвистывал жаворонок. Порой на небо наплывали облака, и всё вокруг погружалось в сумрак — а возможно, у Тейвен просто темнело в глазах...

— Далеко ещё? — прохрипел один из хормундовских дружков. — Седло задницу натерло...

— Недалеко, — буркнул Хормунд. — Вон за тем холмом. Отличное местечко, чтобы переждать пару дней, пока пыль не уляжется.

— Стоило ли вообще гоношиться из-за девки и какого-то скарба? — проворчал другой. — Ты говорил — беженцы едут, сундуки всякого добра с собой везут, золото-драгоценности... Ну и где оно, твоё золото? Где драгоценности? Тряпье одно...

— Ты совсем, что ли, ничем не поживился, Гриб?

— Ну, поживился парой кошелей... Едва десяток золотых наберётся, одни медяки — не деньги, а смех... Пару серёг взял и ожерелье с молодухи той... По сундукам некогда шарить было, лошадники, гады, появились... Скажи спасибо, что сами задницы унести успели... Из шайки Гнилого всех перебили, что ль?

— А хрен знает, я не приглядывался, кто там кого перебил... Ну, кого не перебили, те, глядишь, тоже позже подтянутся, как хвосты сбросят.

Тейвен, наверное, в очередной раз ужаснулась бы, если бы еще была в силах хоть чему-то ужасаться. Значит, это Хормунд сообщил своим дружкам-разбойникам о том, что беженцы покидают деревню и везут с собой деньги и ценности. «Уезжаете, завтра, что ли? И ты, и матушка твоя?» Тварь, тварь, мерзавец! Тейвен никогда ему не доверяла, но даже подумать не могла, что он способен на такую подлость и гнусность! Значит, он растрезвонил обо всём своим дружкам-лиходеям, а те позвали на подмогу «шайку Гнилого» и устроили на пути беженцев засаду... И ради чего? Ради каких-то побрякушек? Ради глиняных горшков старухи Неррен?

Она вспомнила Неррен, рыдающую в пыли, жену Бранна с перерезанным горлом, распоротый трупик младенца на обочине... Зачем, зачем было это всё?!

— Тпр-р-ру, стой! — процедил Хормунд. — Приехали...

Всё трое придержали коней на вершине очередного холма — видимо, осматривали окрестности. Тейвен ничего видеть не могла — перед глазами её была лишь нога Хормунда в кожаном сапоге, продетом в стремя, да клочок земли под копытами лошади. Один из дружков Хормунда прохрипел:

— Это что, и есть твоё убежище?

— Не нравится — ищи другое, Сипатый, — буркнул Хормунд.

Он вновь тронул коня и направил его по узкой тропе, вьющейся вниз по склону холма; остальные потянулись за ним. Сбоку мелькнул темный частокол; лошади остановились, устало фыркая; Хормунд спешился. Заскрипели отворяемые ворота. Разбойники завели коней за ограду, и Гриб, присвистывая, подозрительно огляделся:

— Ну и берлога. Откуда ты о ней пронюхал, Синяк?

Хормунд, чьё прозвище, видимо, и было Синяк, ухмыльнулся:

— Оттуда. Хрыч тут у меня жил знакомый, со своей хрычовкой и хрычатами. Угол здесь глухой, лес рядом, лошадники сюда не больно суются... В общем, Хрыч с лихими ребятами знаться не брезговал, краденым и сам приторговывал, и дальше на восток, в Истемнет, табак и пушнину переправлял — ту, что по горным тропам в обход роханских застав везли. Только он жил-жил, да год назад и помер в одночасье, нечист, видать, был на руку, вот на чей-то ножичек и упал ненароком.

— Это на чей? — хмыкнул Гриб. — Уж не на твой ли?

Хормунд отмахнулся:

— Да какая теперь разница... В общем, хрычовка его живо хрычат забрала и к родне уехала, а хату мне оставила в счёт старых долгов, всё равно по-хорошему продать её невозможно, место дурное... Развалюха развалюхой, но пару ночей при нужде переждать можно. — Он ножом перерезал верёвку, которой были связаны руки Тейвен, потом схватил её за пояс и, стащив с седла, поставил на ноги. — Вставай, коза, прибыли на новоселье! Давай, обживайся.

Гриб и Сипатый обменялись гнусными ухмылками.

Тейвен медленно выпрямилась на дрожащих ногах. Её мутило и шатало, колени подгибались от страха и слабости. Она с трудом огляделась: двор, когда-то просторный и чистый, сейчас зарос травой и был окружён полуразвалившимися постройками; по правую руку темнела громада дома с покосившимся крыльцом. Ни огонька, никакого движения не замечалось ни в доме, ни вокруг, лишь чуть поодаль негромко постукивала под ветром незапертая калитка. Посреди двора возвышался бревенчатый, поросший понизу мхом сруб колодца, и Тейвен, спотыкаясь, добрела до него и опустилась на холодный приставок для вёдер, чтобы справиться с головокружением.

Хормунд, снимавший с лошади поклажу и седло, поглядывал на неё масленым, неприятным взглядом кота, поймавшего наконец особенно увертливую мышь:

— Смотри в колодец не нырни, а то доставай тебя потом...

Тейвен вздрогнула. А может, и правда, мелькнула мысль: чем служить игрушкой этим уродам, лучше вот так — в колодец, вниз головой?..

Сипатый, поглядывая на пленницу, кривил губы:

— Велика драгоценность — не девка, а кошка драная... Далась она тебе!

Гриб заржал:

— А других и не было.

— Были! Две белобрысые в соседней телеге и ещё какие-то, кажется... Их, наверно, кодла Гнилого ухватила.

«Две белобрысые», видимо, были дочерьми Бранна-бондаря, возрастом одна помладше, другая постарше Тейвен на пару лет. И, кажется, были ещё какие-то девушки в тех повозках, что выехали из Клинцов... Тейвен вспомнила крик: «Лови девок!» — и ей стало совсем худо.

— Да ну их. Роханки! Они все бледные, как моль, — буркнул Хормунд. — И посмотреть не на что.

— А эта что — яркая, что ли? Прямо бабочка? — Сипатый ухмыльнулся. — Чернявка, да ещё тощая, как дрын. Ладно, — он бросил в сторону Тейвен плотоядный взгляд, — и такая сойдёт. На сеновале все равно темно...

— А я тебе и не предлагаю, — окрысился Хормунд. — На сеновал-то. Лошадьми лучше займись, а на сеновал успеешь.

— Ну-ну, — угрожающе сказал Сипатый, — девка общая, понимать надо. И делиться с ближними, в свое время зачтется. Один хрен потом её в овраг. Поди-ка сюда, красотка! — Ухмыляясь щербатым ртом, прячущимся в космах сивой бороды, как изгарная яма в кустах, он резко шагнул вперед и схватил пленницу за руку, заставляя подняться. Тейвен передернуло от отвращения, и, вскрикнув, она невольно рванулась... Сипатый загоготал:

— Гляди, брыкается! Стой, дура, все равно не убежишь!

— Куда лапы тянешь? Девка моя, я первый буду! — крикнул Хормунд.

— Смотри, какая у неё цацка! — сказал Гриб.

Браслет-дракончик по-прежнему был надет на руке Тейвен, но до сих пор ему как-то удавалось скрываться от глаз разбойников под длинным рукавом платья. Теперь же и Сипатый его разглядел — и дернул Тейвен за руку так, что она едва сумела удержаться на ногах:

— Снимай цацку!

— Не могу! Она не снимается! — прорыдала Тейвен.

— Я тебе руку ща топором отрублю, коза! Хочешь?

Тейвен отшатнулась. На мерзкой роже Сипатого намерения были написаны самые кровожадные. Ужас Тейвен стал ещё больше, если только это было возможно... Пусть браслет волшебный и не разомнется без нужного заклинания — но что́ разбойникам мешает взять топор и попросту отрубить ей руку? Живой или мёртвой... Неужели последним, что она увидит в своей жизни, будет этот грязный, заросший сорной травой двор и гнусные хари отпетых головорезов?

— Ну ты, полегче! — прохрипел Хормунд. — Топором успеется... Не сбежит она никуда, некуда здесь бежать, пустошь кругом.

Некуда бежать... Это было правдой: Тейвен даже не знала, где находится, не говоря уж о том, чтобы строить какие-то осуществимые планы побега. Чуть поодаль, едва видимая в сгущающихся сумерках, стучала о забор незапертая калитка, и, возможно, при удачном стечении обстоятельств Тейвен удалось бы выбраться со двора и затеряться в темноте... Но что дальше? Куда идти по диким, пустынным землям? Где искать помощи и приюта? Или лучше сгинуть в лесу и стать добычей диких зверей, чем позволить надругаться над собой этим мерзавцам?

Под напором Хормунда Сипатый слегка ослабил хватку, и Тейвен, вырвав свою руку, попятилась. Прижалась к стене сарая. Неподалеку, возле забора, стояли кони, ждали, когда им нальют воды в колоду; один был даже не расседлан. Если бы пленнице удалось добежать до него и вскочить в седло... Как все роханские девушки, Тейвен неплохо ездила верхом и наверняка сумела бы справиться даже с незнакомой лошадью. Но ворота двора были закрыты, а через высокий частокол не перепрыгнет и могучий меарас, не то что эти утомленные долгой скачкой дунландские кобыленки... Если только заставить коня промчаться в незапертую калитку...

Хормунд по-прежнему не спускал с неё глаз:

— Что замолчала, коза? Удрать мыслишь, а?

Тейвен трясло от страха. Она никогда не могла похвастаться быстротой соображения, а сейчас думать и действовать надо было надо было отчаянно и решительно — так, как ей никогда не удавалось, разве что в дурацких детских мечтах.

— Я... н-нет, — пролепетала она; зубы у неё стучали, и она едва могла принудить к повиновению постыдно обмякший язык. — Я не убегу и... — она собрала всё свое мужество и выдавила бледную улыбку, — и буду покорной, если... вы сохраните мне жизнь.

— Конечно, будешь! — Сипатый осклабился. — Ещё бы ты была непокорной! Только снулая рыбина нам тут тоже не нужна, учти. — Впрочем, такой поворот дел разбойников устраивал куда больше, они переглядывались, выразительно ухмыляясь.

— А вот мы щас и проверим, хочешь?

Тейвен заставила себя стоять прямо. Разбойники, скаля зубы, приближались полукругом, обмениваясь сальными подмигиваниями, забавляясь её ужасом и отчаянием. На поясе Гриба, который, растопырив руки и отвратительно причмокивая губами, медленно подходил с правой стороны, висел длинный кривой нож в кожаных ножнах...

В детстве Тейвен до умопомрачения любила рассказы матери о храбрых девах-воительницах, ни силой, ни умом, ни удачливостью не уступающим доблестным воинам-мужчинам, а то и превосходящим их благодаря особой, сугубо женской хитрости и изворотливости. Несомненно, окажись сейчас на месте Тейвен одна из них, она не тряслась бы от страха, как глупая курица; она воспользовалась бы своей красотой, обольстительностью и мнимой слабостью, усыпила бы бдительность головорезов и подпустила их совсем близко, а потом выхватила бы кинжал у Гриба из ножен и вонзила его бывшему владельцу в горло... рванулась бы к лошадям, вскочила в седло и, заставив скакуна перемахнуть через невысокую калитку, умчалась в ночь... А что могла сделать Тейвен? Хватило бы у неё духу и отчаянности отважиться на побег и осуществить что-то подобное? Хотя бы попытаться осуществить? Мои шансы на успех близки к нулю, шептала она себе, но ведь это все равно лучше, чем смириться со злой судьбой, ублажая этих мерзавцев и покорно ожидая неминуемого конца. Ведь лучше, правда?.. В любом случае уповать на спасение извне Тейвен не приходилось, и итог для неё оставался один — стать волчьей сытью в лесном овраге.

Она внутренне сжалась, смеряя глазами расстояние до кинжала... сейчас, пусть ещё подойдут чуть поближе... сейчас...

Увы, сказки остались сказками, в реальности Тейвен не успела и дёрнуться — её тут же грубо схватили за плечо и втолкнули в сарай, в темное пространство, пахнущее мокрой землей и лежалым сеном. Тейвен не удержалась на ногах и, споткнувшись, упала на кучу прелой соломы, под которой неожиданно оказалось что-то плотное и упругое, вроде мешка с мукой. Который при этом не то хрюкнул, не то глухо рыкнул... Кто это? Какое-то животное — корова, свинья? В сарае было темно — сумеречный свет проникал сюда лишь сквозь дверной проем и крохотное оконце в стене, и Тейвен почти ничего не видела; она барахталась в ворохе сена, пытаясь отползти, встать на ноги, натыкаясь на невидимые доски, камни, железки, что-то ещё... Разбойники с хохотом и радостной бранью поспешали позади, кто-то схватил Тейвен за ногу, потянул по полу, и она завизжала от ужаса...

А потом что-то произошло.

Тейвен даже толком не поняла — что именно.

Стог сена всколыхнулся.

Что-то стремительно вырвалось из него — огромное, темное, рычащее, точно зверь. Цепкая рука, хватающая Тейвен за ногу, разжалась. Мгновенный сполох взблеснул в сумраке, раздался резкий свист — с таким свистом рассекает воздух лезвие меча, Тейвен много раз слышала его, когда Эорейн рубил клинком соломенные чучела на пустыре за домом, — и в следующий миг нечто круглое описало в воздухе дугу и шлепнулось прямо перед Тейвен, в пятно света под окошком. Это была голова Гриба, начисто отделенная от туловища — будто жуткая поделка, сшитая из тряпья и пакли для огородного чучела: со всклокоченными волосами, нелепо выпученными глазами и раззявленным ртом...

Только голова, и ничего больше.

Хохот разбойников захлебнулся, сменился истошными криками и воплями ужаса. Нападения в пустом старом сарае они явно никак не ожидали, и существо, выскочившее из темноты, застало их врасплох. Вряд ли кто-то из них успел хотя бы схватиться за оружие, ибо рычащая тварь не намерена была останавливаться на достигнутом; вновь свистнул меч, с отвратительным мокрым хрустом вошел в чью-то плоть — и второе тело (Сипатого? Хормунда?) в корчах рухнуло на прелую солому. Последний разбойник не стал дожидаться своей очереди — выскочил из сарая и с криком метнулся прочь, через двор, туда, где стояла оседланная лошадь.

Из-за стены донеслось испуганное ржание, суматошный топот коней, мечущихся по двору, стук распахнувшихся ворот...

Существо_из_темноты не стало преследовать последнюю жертву. Оно стояло в дверном проёме, и Тейвен, застывшая от страха, хорошо видела его силуэт в свете, падавшем со двора. Это был рослый, плечистый орк в каком-то кожаном одеянии; Тейвен никогда в жизни не видела орков, но как-то сразу поняла, кто́ перед ней, хотя в её представлении орки были плюгавыми и кривоногими уродцами, с длинными, чуть ли не волочащимися по земле руками, похожими на изображения «обезьян» в книге, которую отец привёз с собой из Гондора. Этот же ростом и сложением походил на крепкого широкогрудого мужика. Он стоял, пошатываясь, держась одной рукой за дверной косяк — но в другой его руке посверкивал меч, с которого ещё капала кровь. Он провожал взглядом последнего сбежавшего разбойника до тех пор, пока за воротами не стих перестук лошадиных копыт, потом, должно быть, услышал шорох за спиной и резко, по-звериному стремительно повернул голову, вглядываясь в сумрак сарая.

Тейвен обмерла.

За те несколько мгновений, пока длилась заваруха возле дверей, она успела отползти дальше в глубь сеновала, и находилась сейчас невдалеке от противоположной стены. Несколько лучиков света обрисовывали в этой стене очертания приоткрытой двери, и Тейвен поняла, что это — выход, ведущий на задворки дома, на выгон. Дверь была совсем близко, рукой подать, надо было только бесшумно подняться на ноги, преодолеть до неё пять-шесть шагов и выскочить вон...

Но Тейвен боялась шелохнуться. Орк стоял у входа в сарай, вполоборота повернув голову, прислушиваясь и скаля зубы, и Тейвен видела, как в его рту (пасти?) остро поблескивают клыки. Каким-то образом ей до сих пор удавалось оставаться не замеченной, но в наступившей тишине каждый шорох и хруст мельчайшей соломинки был слышен совершенно отчетливо, и Тейвен не сомневалась: если этот зверюга сейчас обнаружит её присутствие, она тотчас разделит участь незадачливого Гриба. Воображение тут же услужливо нарисовало картинку: орк с рычанием взмахивает мечом, и её, Тейвен, голова мячиком взлетает к потолку, а потом шмякается на солому с вывалившимся изо рта языком и растерянно вытаращенными глазами...

Орк шумно повёл носом — принюхивался? Он по-прежнему судорожно цеплялся рукой за косяк, и Тейвен решила — как только он сделает хоть малейшее движение в её сторону, она тотчас вскочит и метнется к задней двери, а там будь что будет... Но орк не двигался, лишь стоял и смотрел в темноту — долго, долго, Тейвен показалось, что целую вечность. Потом рука его разжалась, он качнулся, то ли с трудом сохраняя равновесие, то ли пытаясь сделать шаг — и вдруг снопом повалился прямо там, где стоял, на пороге сарая. Меч выпал из его разжавшей ладони и со звяканьем канул во мрак.

И настала тишина... Мертвая тишина заброшенного строения, полного мёртвой травы и мёртвых тел.

Тейвен сглотнула.

Что... с этим уродом? Потерял сознание? Помер?

Никакая сила не заставила бы её сейчас это выяснять. Ещё несколько мгновений она лежала, прислушиваясь — напряжённо, до звона в ушах, — но ничего не происходило: минуту, другую... Ни звука, ни малейшего движения. С трудом принуждая к повиновению дрожащие руки и ноги, Тейвен поднялась на четвереньки и, едва дыша от ужаса, доползла до приоткрытой двери, которая, к счастью, распахнулась без усилий. Позади всё по-прежнему было тихо; цепляясь за дощатую стену, Тейвен кое-как встала на ноги, выбралась, прихрамывая, из сарая и, сотрясаясь от беззвучных рыданий, бросилась бежать прочь — опрометью, не разбирая дороги, в темноту, вверх по склону холма.