Тайна Рохана (гет)

Братство продолжало свой путь через древний лес Лотлориэна. Деревья, доходившие до самых небес, были покрыты серебристыми листьями, а свет, пробивавшийся сквозь их ветви, напоминал лунное сияние, хотя на самом деле это были лучи дня. Казалось, воздух в этом месте поглощал все звуки, и тишина становилась почти осязаемой. Магия и тайны пронизывали эльфийский лес, и даже хоббиты шли настороженно, понимая, что оказались там, где у каждого дерева, словно, есть глаза.

Они рассчитывали добраться до сторожевых флет эльфов до наступления вечера. Леголас говорил, что там они смогут найти безопасное место для ночлега, хотя никто, кроме него, не знал, как выглядят эти таинственные жилища на деревьях. Путники старались идти быстрее, понимая, что ночь в этом лесу может таить неведомые опасности.

Гимли шагал с серьёзным, почти мрачным видом, то и дело бросая взгляды по сторонам, будто ожидая увидеть нечто пугающее. Подойдя ближе к хоббитам, он заговорил низким голосом, в котором звучала тревога:

— Говорят, здесь живёт великая чародейка, — бормотал он, стараясь сдержать дрожь. — Эльфийская колдунья… страшно могущественная. Стоит только посмотреть на неё — и ты уже в её сетях.

Мерри и Пиппин переглянулись, то ли удивлённые, то ли испуганные, а Сэм выглядел удручённым. Фродо же задумчиво смотрел вперёд, словно уже чувствовал присутствие этой таинственной силы.

В то же время Боромир всё ещё пытался разобраться в своих подозрениях относительно Кая. Он шёл рядом с Арагорном, время от времени откидывал голову, словно подставлял лицо не только мерцающему свету леса, но и собственным тревожным мыслям. Кай шёл чуть впереди, напряжённый не от страха, а будто старался что-то скрыть.

— Арагорн, что-то с этим юнцом не так, — пробормотал Боромир, не поворачивая головы, будто опасался показать свою озабоченность.

Арагорн бросил короткий взгляд в сторону Кая, но лицо его оставалось спокойным, будто разговор не заслуживал особого внимания.

— У каждого есть свои тайны, Боромир, — ответил он ровным голосом. — Не стоит судить поспешно.

— Тайны… — повторил Боромир задумчиво, и в его голосе слышались сомнения, копившиеся с того момента, как они вышли в путь. За десять дней он многое видел в этом странном юноше. Тот то вызывал раздражение своей мягкостью и нерешительностью, то внезапно проявлял отвагу в бою. Манеры Кая говорили о благородном воспитании, но в них сквозила какая-то искусственность, словно заученная. Однако, когда он терял осторожность в минуты опасности или волнения, его движения становились дикими и порывистыми — не воина, а скорее человека, привыкшего полагаться на хитрость и скорость, а не на грубую силу. Этот контраст, да ещё и изящный меч, явно не созданный для простого солдата, всё вместе складывалось в странную картину.

— Он не похож на обычного юнца, — продолжал гондорец, бросая взгляд на Кая. — Я видел, как он держит меч. Это не та хватка, которой учат воинов. И двигается он странно — будто сам боится своего оружия. А потом, когда начинается бой… — Боромир осёкся, вспоминая недавнюю стычку с орками. Там Кай сражался смело и решительно, словно забывая про всякие страхи. — В нём есть то, чего я не могу понять.

Арагорн на миг улыбнулся — мягко, но непреклонно.

— Ты слишком увлёкся мыслями о нём, — проговорил он. — Может, паренёк всего лишь ищет своё место. Обрати внимание, как он помогает хоббитам. Как старается быть полезным. Путь меняет каждого из нас.

— Я не осуждаю его, — возразил Боромир с нахмуренным лицом. — Но не могу не замечать. Он… — Тут он запнулся, словно не мог озвучить собственные мысли. — Он иногда напоминает мне… — Боромир осекся прогоняя «слабые» мысли, недостойные ума Капитана Гондора. Но все же он не мог отрицать, что в юноше было что-то неуловимо знакомое, что-то, что напоминало ему дом. Младшего брата.

Особенно после их беседы у границы леса, когда Кай рассказывал ему о своих братьях. «Я не знаю, почему меня это так злит — потому ли, что он раздражает меня, или потому что я не могу унять тоску по своему Фарамиру.» — подумал он опуская взор.

Арагорн лишь мельком взглянул на Боромира, украдкой вздохнул и отвёл взгляд вглубь Лотлориэна. Сквозь серебристые листья деревьев пробивался рассеянный свет, и в этой зыбкой полутьме мысли самого Арагорна текли куда свободнее, чем на открытом просторе. Он прекрасно понимал, что ранит Боромира и почему тот пытается найти объяснение странностям Кая. Но для следопыта всё уже давно встало на свои места.

«Загадка ли это?» — подумал он, осторожно переступая между корнями могущественного дерева, чей ствол вздымался ввысь, словно сторожевая башня.

Арагорн и сам когда-то не понимал многих тонкостей — пока долгие годы не провёл в Ривенделле, среди мудрых эльфов. Он припомнил, как, будучи совсем юным, часами смотрел на тренировки эльфийки, чьё имя из вежливости и трепета не хотел бы называть сейчас даже мысленно, чтобы не тревожить воспоминания. О её миловидном лице, о том, как мягко ложились тени от листвы на её чёрные волосы, о её сияющих глазах. И о том, как она двигалась, держа меч.

«Стойка… женская. Я узнал эти плавные переходы и манеру поворачивать запястье, основанную на гибкости и скорости, а не грубой силе.».

Он припомнил, как упрямо и гордо тренировалась та эльфийка — элегантная, сильная, ловкая. И в движениях Кая виделось нечто похожее: такая же лёгкость, такая же опасная грация. У Боромира, воспитанного в военном стане Гондора, подобная техника должна была показаться несуразной. Для капитана, привыкшего к рубящим ударам и надёжным защитным стойкам, изящные повороты Кая выглядели бы почти… странно.

Но Арагорн видел дальше. Он замечал и то, как иногда рука Кая будто невольно уходит к ножнам и опирается на рукоять меча точно так, как делают женщины во время отдыха между сериями ударов. Видел и мягкие, едва уловимые повадки, которые не выдавали сразу, но наводили на мысль, что «юноша» вовсе не юноша — по крайней мере, не в обычном понимании этого слова. И дело было не только в манере держать клинок: в жестикуляции, в улыбке, во взгляде — в каждом движении сквозило другое воспитание, чуждое суровым школам людей.

Арагорн бросил последний взгляд на Боромира, что шагал рядом, с каждым шагом погружаясь всё глубже в свои печали и тревоги. Следопыт понимал, что гондорцу сейчас нелегко: тревога за родину, тяжесть опасной миссии, а тут ещё и этот Кай… чужой, порой раздражающий, а вместе с тем до странности вызывающий неясное чувство родства.

* * *

Тем временем Эодред шла рядом с Леголасом. Держаться ближе к эльфу казалось ей самым естественным выбором — его спокойствие будто подавляло тревожный шёпот леса, который эхом отзывался в её мыслях. Но даже в присутствии эльфа сердце девушки сжималось от странного предчувствия. Каждый шаг в этом лесу был как будто шагом вглубь чужой, живой души.

— Ты боишься Лотлориэна? — спросил Леголас, не поворачивая головы. Его голос был мягким, но в нем звучало тихое любопытство.

Эодред замялась, чувствуя, что слова застревают в горле, как колючки. Наконец, она тихо ответила:

— Я… не знаю. Этот лес… он слишком… — Она искала подходящее слово, глядя на серебристые листья, колышущиеся от невидимого ветра. — …он слишком живой. Как будто он смотрит на нас. На меня.

Леголас слегка повернул голову, и его профиль с тонкими чертами лица напомнил ей о тех грациозных статуях, что иногда видела в сказаниях о былых временах.

— Не бойся, друг мой, — произнес он с легкой улыбкой. — Леди Галадриэль следит за этим лесом. Её сила — как свет звёзд: она проникает повсюду, но никогда не ослепляет. Она видит то, что скрыто, но не осуждает.

Его голос стал тише, и он продолжил, словно рассказывая легенду:

— Галадриэль — последняя из великих владык древнего мира. Она сильнее, чем ты можешь представить, но её сила — не в оружии или власти. Она — сама мудрость, сама природа. Она говорит с деревьями, с водой, с землёй. И каждое существо, вошедшее в её владения, чувствует на себе её взгляд. Но этот взгляд не для того, чтобы тебя судить, — он для того, чтобы понять. Даже мы, эльфы почитаем её как высшую из нас, ибо её свет — это свет самой Эндор, земли, где мы живём.

Эодред молчала, обдумывая его слова. Она хотела бы поверить, но что-то внутри продолжало шептать ей о том, что её секреты, её ложь и её выборы — всё это словно записано невидимыми чернилами, которые здесь могут стать видимыми.

— Просто гномы и эльфы с незапамятных времён не находили общего языка, — внезапно заговорил Леголас, кивая в сторону Гимли, который всё ещё хмурился, озираясь на каждую тень. — Гномы считают, что мы презираем их за любовь к камням и золоту, а эльфы думают, что гномы забыли о красоте природы. Но я надеюсь, что когда-нибудь эти старые распри забудутся.

Эодред поймала себя на том, что улыбается. Леголас говорил так спокойно, будто весь мир был ему близким и понятным. Её взгляд скользнул к Гимли, который мрачно пробормотал что-то себе под нос, и она едва удержалась от того, чтобы не рассмеяться.

— А ты? — спросила она, внезапно почувствовав необходимость продолжить разговор. — Ты не считаешь его врагом?

— Врагом? Нет, — мягко ответил Леголас, покачав головой. — Гимли горяч, но его сердце чисто. Я знаю это. И чем больше времени мы проводим вместе, тем больше я убеждаюсь, что за его бравадой скрывается верность и честь, которые я уважаю.

Эодред снова замолчала. Она вдруг почувствовала, что рядом с Леголасом её тревоги начинают растворяться, как утренний туман под лучами солнца. И всё же, мысль о Галадриэли и её всевидящем взгляде заставляла её сердце замирать.

— Значит, она увидит всё? — наконец спросила Эодред почти шёпотом, больше себя, чем Леголаса.

Эльф кивнул, не глядя на неё.

— Да. Но это не значит, что она отвернётся.

Эодред не успела осмыслить слова эльфа, не успела подумать, видел ли он её тайну, не успела усомниться, как в её нос буквально уткнулся натянутый лук с серебряной стрелой. Древко лука держал эльф в сверкающих доспехах, которые, казалось, были выточены из самого света звёзд. Его черты были резкими и безупречно правильными, словно высеченными из мрамора. На его лице застыло выражение надменной настороженности, глаза, цвета северного неба были пронизывающими, будто он видел её насквозь.

В одно мгновение они оказались окружены. Тихие, словно тени, эльфы появились со всех сторон, словно материализовались из самого леса. Луки были направлены на каждого из них, а изящные клинки, прикрытые декоративными ножнами, мерцали из-за спин воинов. Леголас, хоть и выглядел спокойным, шагнул чуть вперёд, прикрывая собой ближайших хоббитов. Но это не помогло: серебряные наконечники стрел не дрогнули, указывая на каждого члена Братства.

— Гном так громко пыхтит, что его можно и в темноте подстрелить, — раздался мелодичный голос позади неё. Эодред медленно повернула голову и увидела ещё одного эльфа.

Он двигался грациозно, словно сам воздух расступался перед ним. Халдир, так звали командира эльфов, шагнул вперёд, и Эодред поймала себя на том, что невольно сравнивает его с теми эльфами, которых видела в Ривенделле. Он был совершенно другим: его черты лица были острее, взгляд — холоднее, будто он привык видеть мир только через призму своей миссии. Если эльфы Ривенделла излучали тепло и мудрость, то Халдир выглядел строгим и непоколебимым. Его броня блестела серебром, а каждый жест был полон власти.

— Друг мой, — услышала Эодред рядом голос Арагорна. Она обернулась и увидела, как странник медленно поднимает руки вверх, подходя к Халдиру. Его шаги были уверенными, но осторожными, словно он пытался не потревожить невидимые струны напряжения, что держали их в кольце натянутых луков.

Рука Боромира замерла на эфесе меча, но не касалась рукояти — он, хоть и с трудом, но сдерживал себя. А вот Гимли, напротив, вцепился в свою секиру так крепко, что пальцы его побелели. Казалось, он был готов броситься на стражей, не дожидаясь приказа. Эодред даже не потянулась к мечу. Она знала, что те, кто держит оружие с такой непринуждённой уверенностью, уже рассчитали каждый возможный исход — и любая попытка противостоять им будет не только безрезультатной, но и губительной. Опыт подсказывал ей бежать, а вот разум требовал сохранять спокойствие. И всё же, её рука невольно дрогнула, когда один из эльфийских воинов шагнул ближе, его серебряные доспехи тихо звякнули в напряжённой тишине.

Арагорн заговорил на эльфийском, его голос был спокоен и уверен. Эодред не понимала слов, но чувствовала, как напряжение в воздухе постепенно ослабевает. Она видела, как Халдир внимательно смотрит на следопыта, затем коротко кивает и жестом приказывает своим людям опустить оружие. Луки медленно опустились, стрелы вернулись в колчаны.

— Гному придётся идти с завязанными глазами, — сухо произнёс Халдир, его голос был твёрдым, как сталь. — Эльфы Лотлориэна не доверяют гномам и не позволяют им видеть пути, ведущие к нашим обителям.

Гимли побагровел от ярости и сделал шаг вперёд, сжимая секиру так, будто она могла донести его гнев лучше всяких слов.

— Ни за что! — прорычал он, его голос был громче, чем того требовало место, и каждый слог будто отдавался эхом в деревьях. — Я, сын Глоина, не позволю, чтобы меня вели, как слепца, словно я какой-то пленник!

— Это несправедливо, — холодно заметил Леголас. Его взгляд был прикован к Халдиру, и в нём светилась явная обида. — Гимли — часть нашего Братства. Мы не можем позволить, чтобы с ним так обращались.

— Тогда пусть все мы пойдём с завязанными глазами, — спокойно предложил Арагорн. Его голос звучал дипломатично, но твёрдо. — Это снимет подозрения ваших воинов и сохранит честь нашего друга.

Эодред едва сдержала удивление, видя, как этот простой, но уместный компромисс вызвал у эльфийского командира лёгкую тень уважения. Халдир, хоть и медлил, всё же кивнул.

— Пусть будет так, — согласился он, и в его голосе на мгновение мелькнуло что-то похожее на одобрение.

Эодред молча стояла, когда к ней подошёл один из эльфов. Его движения были плавными, почти невидимыми, но в руках он держал тонкую полоску ткани, белую, как свет луны, переливающуюся в серебре. Сердце девушки забилось быстрее. Она знала, что сейчас ей завяжут глаза, и это знание внезапно накрыло её волной тревоги. В такие моменты сознание словно отказывалось помнить, что всё это часть пути, часть их задачи. Вместо этого её мысли возвращались к воспоминаниям, когда ей уже приходилось сталкиваться с чужими приказами, со стражей, с угрозой.

Когда ткань коснулась её лица, она сжалась, но не отпрянула. Её дыхание участилось, и она почувствовала, как пальцы эльфа аккуратно завязывают узел на затылке. Свет пропал, оставив только тьму. Это было неправильно, неестественно. Даже в самых мрачных лесах Рохана глаза привыкали к теням. Но сейчас она ничего не видела. Ничего.

Она слышала приглушённые звуки вокруг: тихую речь эльфов, шелест листьев и шаги своих спутников. Страх, знакомый и неприятный, вновь подкрался к ней, и она инстинктивно сделала шаг назад, чтобы обрести хоть какую-то опору. Но вместо того, чтобы встретить пустоту, она натолкнулась на что-то тёплое и твёрдое. Вернее, на кого-то.

— Тише, — раздался низкий, уверенный голос позади. Это был Боромир. — Не говори, что ты ещё и темноты боишься.

Эодред удивлённо улыбнулась. Его слова, хоть и с явной насмешкой, прозвучали мягче, чем обычно. Она невольно вспомнила своего младшего брата — вспыльчивого, но благородного юношу, который всегда старался её защитить, хоть они и не были особенно близки. Он так же подначивал её, когда она чего-то боялась или у неё что-то не получалось, словно пытаясь своей насмешливой заботой сократить ту дистанцию, что выросла между ними за годы раздельных тренировок и разных обязанностей. Это был его способ сказать: «Я рядом. Не бойся».

— Нет, не боюсь, — ответила она тихо, чуть приподняв подбородок. — А ты?

— Нет, — сказал он почти небрежно, но через секунду добавил с горькой усмешкой: — К сожалению, она слишком близко к моему городу.

Мордор. Эодред молча слушала, чувствуя, как эти слова повисли между ними. Шутливый тон едва скрывал боль и горечь, что прозвучали в его голосе. Она замерла, чувствуя эту тяжесть, но сказать ничего не успела. Боромир неуверенно протянул руку в темноте, пытаясь определить, где она находится. Его пальцы неловко коснулись её плеч. Этот жест был неожиданным, но его тепло, казалось, проникало сквозь ткань плаща, заполняя её странным чувством спокойствия. Его рука ненадолго задержалась, а затем слегка сжала плечо — сильнее, чем следовало, но достаточно, чтобы дать понять, что она не одна.

— Вот ты где, — сказал он чуть громче, и в его голосе прозвучала нотка упрямой заботы. — Иди вперёд, а то я о тебя споткнусь.

Эодред едва заметно улыбнулась. Даже в этой полной тьме, окружённая недоверием эльфов и собственными страхами, она вдруг почувствовала, что не одна. Этот краткий, почти неуловимый момент поддержки оставил в её сердце слабое, но тёплое воспоминание. Она двинулась вперёд, следуя за мягким шелестом шагов своих спутников, чувствуя за спиной надёжное присутствие Боромира.