Мятный с лимоном (гет)

Гермиона стояла у красивого парапета чуть вдали от всей шумихи.

Найти это место оказалось неожиданно сложно — сначала пришлось пройти через заросшую тропинку, где ветки цеплялись за подол платья и, кажется, специально пытались оставить следы на полупрозрачной ткани, потом повернуть направо, обогнуть несколько валунов, поросших мхом, и вот оно.

Открывался потрясающий вид.

Моря не было видно — совсем стемнело, и оно слилось с горизонтом в одну сплошную чернильную массу. Но звёзды... звёзды здесь были такими, какими они бывают только вдали от городов и людской суеты.

Россыпь бус на чёрном бархате. Тысячи, миллионы крошечных огоньков, которые мерцали, переливались и, кажется, дышали в такт прибою.

От места проведения свадьбы доносилось лёгкое освещение — тёплые огоньки, смех, музыка, которая стала тише и словно бы отдалилась, превратившись в часть ночного пейзажа. Там праздновали, пили, танцевали и были счастливы. А здесь...

Гермиона облокотилась спиной о каменный парапет, запрокинула голову и закрыла глаза.

Вдох. Выдох.

Воздух пах морем — солёным, свежим, чуть йодистым. Где-то внизу, под обрывом, волны лизали скалы, и этот звук успокаивал лучше любых зелий.

Она открыла глаза и уставилась в небо.

Мысли в голове крутились, натыкались друг на друга и разлетались осколками.

«Вот же корова».

Нет, не так. Это не про Лаванду. Лаванда вообще ни при чём. Лаванда просто пришла на свадьбу с букетом и парнем.

«А он просто мудак».

Тоже мимо. Рон не мудак. Рон просто... Рон. Неуклюжий, неловкий, вечно спрашивающий советы и делающий всё не так. Он не виноват, что она напридумывала себе чёрт знает что за одну неделю.

Гермиона шумно выдохнула, запустила пальцы в волосы (причёска, на которую ушло полтора часа, сейчас, наверное, выглядела как гнездо больной совы, но плевать) и тихо засмеялась.

«Боже, да это я дура!»

Мысли понеслись вскачь, нагоняя друг друга.

«Но может, они просто друзья?» — мелькнуло где-то на периферии, но тут же было затоптано здравым смыслом.

«Друзья, которые целуются? Друзья, которые пришли под ручку и воркуют?»

Гермиона закусила губу.

«Но может, они расстанутся завтра?» — вцепилась она за соломинку. — «Ну да, конечно. Придут на свадьбу, чудесно проведут время, а завтра он поймёт, что это была ошибка. И я буду рядом. Утешу его. Выслушаю. Поддержу. А потом...»

Она представила эту картинку: Рон, убитый горем, приходит к ней, ищет утешения, а она такая мудрая, понимающая, в идеальном платье...

«Грейнджер, ты идиотка. Ты серьёзно сейчас строишь планы, как станешь жилеткой для парня, который выбрал не тебя?»

Хруст веток разорвал тишину, как удар хлыста.

Гермиона замерла, не оборачиваясь. Сердце подпрыгнуло к горлу и забилось где-то в районе гланд.

«Только не Рон. Только не показывай ему моё лицо сейчас. Только не...»

Из-за поворота тропинки показался Малфой.

Он вышел на открытое пространство, увидел её — и встал как вкопанный. Явно не ожидающий здесь вообще хоть кого-то увидеть.

Секунду они смотрели друг на друга.

«Малфой. Серьёзно? Из всех людей, которые могли здесь появиться, припёрся именно Малфой?»

Он всё ещё стоял, не решаясь пройти дальше. Свет от свадьбы доходил сюда лишь слабым отблеском, но даже в полумраке было видно, как играют тени на его лице, как блестят глаза, как чёрная рубашка обтягивает плечи.

Потом он шагнул вперёд.

Подошёл к парапету и встал рядом.

Молчали. Будто энергетические поля копили заряд, чтобы разрядиться в самое неподходящее время.

Гермиона смотрела на звёзды. Запах моря мешался с горечью, и она уже почти привыкла к этому коктейлю.

— Ты тоже оценила эту Лаванду? — вдруг раздалось рядом.

Гермиона вздрогнула и повернула голову. Малфой смотрел куда-то в сторону свадебных огней, но краем глаза явно следил за её реакцией.

— Яркая, эффектная... — продолжил он задумчиво. — Ну, наверное, пять из десяти. По мне, чего-то не хватает. Но для Уизли, полагаю, все десять.

Щёки Гермионы вспыхнули.

«Что он несёт? Какая к чёрту оценка? И с чего он взял, что я вообще...»

Его слова били точно в цель, и она ненавидела его за это умение находить самые болезненные точки.

Гермиона резко выпрямилась, отлипая от парапета. Золотистые искры вспыхнули в её карих глазах. От апатии не осталось и следа — её смыло волной ярости.

— В этом весь ты, да? — голос зазвенел от гнева. — Всех уже оценил по своим меркам? И меня тоже?

Драко медленно склонил голову, его ресницы отбрасывали длинные тени на скулы. В полумраке он казался хищником, который только что нашёл интересную добычу.

— А ты хочешь узнать свою оценку? — удивился он, и в его голосе зазвучала опасная игра.

— О, конечно! — язвительно фыркнула Гермиона. — Дай угадаю — два балла из десяти?

«Потому что я никогда не впишусь в твои дурацкие чистокровные стандарты, Малфой. И слава Мерлину».

— Я тебя ещё не оценивал, — его интонация стала мягкой, как шёлк, отчего по спине пробежали мурашки. — Но если ты так настаиваешь...

Он шагнул ближе. Один шаг. Второй.

Гермиона замерла, пригвождённая к месту его взглядом. Ноги стали ватными. Предательницы. Сдали позиции при первой же атаке противника.

Ладонь скользнула по её щеке — едва касаясь, почти невесомо. Его пальцы пахли цитрусами и морем, и этот запах вдруг показался таким же необходимым, как воздух. Пальцы, тёплые и уверенные, запутались в каштановых кудрях, которые она сама же и растрепала несколько минут назад.

— Волосы... растрепаны, — прошептал он, перебирая прядь. Не «прошептал», а скорее выдохнул. Как будто слова стоили ему усилий. Как будто он не имел права их говорить, но уже не мог остановиться.

Гермиона замерла. Дыхание сбилось, стало прерывистым, как после долгого бега. Или после того, как кто-то наложил на тебя «Империус», но ты почему-то не хочешь сопротивляться.

«Что он делает? Зачем? И главное — почему у меня нет ни одного внятного аргумента против?»

Его рука опустилась к подбородку, мягко поворачивая её лицо к свету — к тому слабому отблеску, что доходил сюда от свадебных огней.

— Нос... кривоват, — продолжил он, и губы его искривились в полуулыбке.

«Он надо мной издевается. Просто издевается. Сейчас я ему врежу».

Взгляд серых глаз скользнул ниже, и Гермиона почувствовала, как тело напрягается под этим изучающим взором, будто его пальцы касались её, а не просто смотрели. Хуже. Его взгляд ощущался как прикосновение — наглое, не имеющее права здесь находиться.

— Грудь... небольшая, — он сделал паузу, — а бёдра...

Её глаза расширились.

«Ах ты... Мерзкий, наглый, невыносимый…»

И прежде чем он успел закончить, её ладонь со всей силы опустилась на его щёку.

Звук пощёчины разнёсся в тишине ночи, как выстрел.

Драко лишь ухмыльнулся. Его серые глаза засверкали чем-то аметистовым, тёмным, опасным. Ему нравится. Ему, кажется, чертовски нравится, что она просто стоит и хлопает ресницами.

— Ты... — она замахнулась ещё раз, ярость пульсировала в висках, застилая разум красной пеленой.

Но он перехватил её руку в воздухе. Пальцы крепко сжали запястье — не больно, но достаточно, чтобы остановить.

— Ты сама просила оценку, — его голос стал низким. — А теперь виноват я?

Они замерли. Так близко, что она чувствовала его дыхание на своих губах — тёплое, с лёгким привкусом шампанского и чего-то терпкого.

— Отпусти, — голос сорвался, предательски дрогнув.

«Мерлин, только не показывай ему, что он на тебя действует. Только не это».

Драко лишь сильнее сжал её запястье, притягивая так близко, что она ощутила тепло его тела сквозь тонкую ткань своего платья и его рубашки.

— А если нет? — шёпот обжёг кожу. — Что ты сделаешь, Грейнджер? Позовёшь на помощь своего рыжего рыцаря?

Больной удар. Точно в солнечное сплетение. Сердце Гермионы сбилось с ритма, застучало где-то в горле, мешая дышать. Она ненавидела то, как его серые глаза — холодные, как зимнее утро — заставляли её кровь течь быстрее, нагреваясь с каждой секундой. Это не было приятно. Это было похоже на лихорадку — когда тело горит, а разум кричит, что это ненормально, но поделать ничего не можешь.

«Он специально. Он специально давит на больное. Не смей. Не смей показывать, что попал».

— Я... — голос прервался, когда его свободная рука скользнула вдоль бока, едва касаясь рёбер через ткань платья.

— Ты что, потеряла дар речи? — он усмехнулся, и это звучало почти нежно. — Или наконец поняла, что твой драгоценный Уизли никогда не смотрел на тебя так, как я сейчас?

Его слова вонзились в сознание острее, чем любое заклятие. Потому что в них была правда. Грязная, неприличная правда.

Гермиона почувствовала, как по спине пробежал холодок — но вместо того чтобы отстраниться, она сделала неожиданный шаг вперёд.

«Ах ты сукин сын. Хочешь поиграть со мной? Хорошо. Давай. Я в игре».

Внезапная перемена в ней была поразительной. Глаза, ещё мгновение назад напоминавшие загнанного зверя, теперь горели вызовом.

— Ты что... — голос понизился, — со мной флиртуешь?

Её ладонь легла ему на грудь. Но не для того, чтобы оттолкнуть.

Чтобы почувствовать, как учащённо забилось его сердце. Тук-тук-тук.

«Ага. Попался. Не ожидал, что я буду играть в твои игры».

Но Драко даже не дрогнул. Только сердце выдавало его — колотилось где-то под её пальцами, как бешеное.

Её рука медленно поднялась к его платиновым прядям.

— Не мой цвет, — проговорила она, перебирая волосы с преувеличенной критичностью. — Слишком бледно. Вызывает ассоциации с плесенью.

Указательный палец скользнул вниз по его скуле, к губам, едва касаясь их.

— Слишком холодные, — заявила Гермиона, хотя кожа под подушечкой пальца запомнила неприятно-приятную мягкость.

Когда их взгляды встретились, в серых глазах бушевала настоящая буря — смесь ярости и чего-то ещё.

— Ты... — начала она, внезапно потеряв всю свою напускную уверенность.

— Ноль из десяти? — закончил он за неё.

Бархатный голос обрёл опасные нотки. Ладони впились в её бока, притягивая её ближе.

— Лжешь, Грейнджер.

Её дыхание перехватило.

— Если бы я действительно был нулём, ты бы уже убежала. Кричала. Звала на помощь. А ты стоишь. И дышишь так, будто только что пробежала марафон. И смотришь на меня так, будто я — единственное, что ты сейчас видишь.

— Терпеть не могу тебя, — вырвалось у неё.

Драко усмехнулся, наблюдая, как алеют её щёки даже в полумраке.

— Продолжай врать. Мне нравится, как ты краснеешь.

Гермиона открыла рот, чтобы выдать очередную колкость, но язык прилип к нёбу, потому что в этот момент откуда-то со стороны свадебных огней донёсся голос:

— Гермиона! Ты где?

Джинни. Кричала где-то вдалеке, судя по звуку — недалеко от тропинки, но пока не нашла нужный поворот.

— Гермиона, ау! Мы там торт режем, ты пропустишь!

Секунду она мешкалась. Смотрела на Малфоя — на его глаза, в которых всё ещё плясали тени.

Потом выдохнула.

— Ладно. Один из десяти, — сказала она, и в голосе проскользнуло что-то похожее на признание. Капитуляция. Подписание мирного договора на унизительных условиях.

Он отпустил её.

Медленно, будто нехотя, пальцы скользнули по её талии — последнее касание, от которого по коже пробежали мурашки, прежде чем его руки окончательно упали. Она почувствовала этот момент как потерю. Глупую, нелогичную, но оттого не менее осязаемую — словно у неё забрали что-то, о существовании чего она узнала только сейчас.

На его лице играла победная улыбка. Не ядовитая, не насмешливая — какая-то другая. Довольная. И от этой улыбки Гермионе захотелось одновременно ударить его и... она не знала, что ещё. Забыть, что видела её. Выжечь память о ней заклинанием, если бы такое существовало. И заодно память о том, как её пальцы трогали его губы.

Она уже развернулась, чтобы уйти — ноги сами несли её прочь, подальше от этого человека, от этого разговора, от того, как он смотрел на неё минуту назад. Спасительная темнота сада манила, голос Джинни звучал всё ближе.

— Хочешь, Рон будет твоим? — донеслось в спину.

Она остановилась. Как вкопанная. Как будто он наложил на неё «Петрификус», а не просто задал вопрос.

— Что ты сказал?

— Уизли. — Малфой стоял, прислонившись плечом к оливе, и в полумраке его силуэт казался вырезанным из чёрного картона. — Хочешь, сделаем так, чтобы он наконец открыл глаза и увидел, кто перед ним стоит?

Гермиона молчала. Слишком много всего навалилось за последние минуты.

— И как ты себе это представляешь? — спросила она наконец. Голос прозвучал устало. Как у человека, который уже знает, что ответ будет неприятным, но всё равно спрашивает.

— Будем действовать по ситуации. — Он пожал плечами с таким видом, будто речь шла о том, какой сорт чая выбрать. — У меня есть опыт. Я слишком долго наблюдал за людьми, чтобы не знать, как работают их слабости.

— А взамен?

— Ты откажешься от должности.

Гермиона смотрела на него и чувствовала, как внутри медленно разрастается холод. Не обида даже — разочарование. Глухое, тяжёлое.

— Значит, вот для чего всё это было, — сказала она тихо.

— Если ничего не выгорит, ты ничего не потеряешь, — отозвался он. В его голосе не было ни капли сожаления. Только ровная, спокойная деловитость. Как у торговца на Косой аллее. «Примерьте, мисс, это платье вам очень идёт. Ах, не подошло? Ничего страшного, есть другие модели».

— Я подумаю, — сказала она вслух. Потому что надо было что-то сказать. Потому что гордость требовала не показывать, как сильно он её только что ударил.

И пошла на голос Джинни, оставляя его одного У парапета.

Мысли путались. Предложение Малфоя — грязное, циничное, но... оно открывало дверь туда, куда она боялась заглядывать. Рон. Снова её. Как она мечтала когда-то.

На седьмом курсе он заметил её только после того, как она танцевала с Крамом. Сработало же. Значит, механизм прост — чужая заинтересованность, лёгкий толчок, и вот он уже смотрит по-другому.

Может, и правда согласиться? Пусть Малфой сделает вид, что она ему небезразлична. Рон приревнует — Рон всегда ревновал её ко всем, кого сам не одобрял. Приползёт. Объяснится. Бросит эту дурацкую Лаванду с её розовыми пионами.

Гермиона остановилась на секунду, прикрыла глаза. В голове всплыло другое лицо. Серые глаза. Пальцы, скользящие по талии. Голос, сказавший: «Продолжай врать».

«Заткнись», — приказала она себе. — «Это просто сделка. Он ублюдок, который хочет больницу. А ты получишь то, о чём мечтала. Всё честно».