Князь Игорь (джен)

Захар Завитушкин пил всегда и везде. Что именно пил — неважно, главное, чтобы спирт содержало. Так, питьевым для него мог стать обыкновенный одеколон, огуречный лосьон, а то даже и денатурат... ничего, если предназначен для двигателя... Неизвестно, как Захарка после таких выпивок жив оставался. А тут, в Троицке — целый бар спиртного! Естественно, Завитушкин клюнул на столь заманчивый крючок. Утром, только из магазина пришли, начал Игоря в бар звать.

— Нет денег, все на необходимые продукты ушли, — отказался певец. Про отсутствие денег он сказал чистую правду, но Захарка, как на беду, придумал хитрый ход:

— Да разве у нас нечем платить? Видишь, на тебе куртка чёрная? Ты сам нередко признавался друзьям, что эту рокерскую косуху носить не любишь, предпочитая свободную одежду. Пойдём в «Кабакъ», да и пропьëм её...

Зудит Завитушкин, не отбиться от него певцу. Пошли в «Кабакъ» да и пропили куртку бутылью ликёра. Несмотря на Захаркины убеждения, что от хмельного лучше сочиняется, у Игоря снова вышли одни обрывки тоски. К тому же ни с того ни с сего начали приставать посетители. Матëрые мужики, с которыми Захар сладострастно беседовал, дымили табаком напропалую; Игорь кашлял, но терпел. А Завитушкин ещё и покрикивает:

— А хмельное-то, хмельное кому остаётся? Выручай, Игорёк, я один не могу!

Игорь резко оборачивался: он терпеть не мог, когда его звали Игорьком. Но Захарка настаивал, да и женщины рядом распивали и соблазнительно улыбались Князю, и он волей-неволей выпивал целый бокал. Он рад был бы хоть как-нибудь сорвать на этом пьянице злость, но в присутствии женщин неловко было. А они лезли почему-то к одному Игорю, спрашивая его:

— Да у тебя гитара! Певец, значит?

— Ну, певец, — печально отвечал он.

— Ай, молодец! Спой нам хоть что-нибудь. Спой, прекрасный певец!

И Игорь не смел отказывать: всё равно ни стихи, ни музыка не писались. Он играл на струнах ни к чему не подключëнной электро-гитары и пел — тихо, бесстрастно, первые песни, какие придут на ум. Чаще всего приходили русские народные напевы, которые почему-то особенно западали ему в душу последнее время. Так в баре весь день и прошёл.

Наутро Захарка проснулся ни свет ни заря, стонет: с похмелья голова болит. Опять зовёт певца испить винца.

— Говорю тебе: ни гроша у нас за душой! — сердится Князь.

— А вещи нам на что?! Возьми кресло-качалку со второго этажа — с нас и довольно!

Сладишь ли с пьяницей закоренелым?! Взвалил Игорь на себя кресло-качалку, потащил в «Кабакъ» и пропил вместе с Захаркой. Утром Завитушкин ещё громче заохал, снова зовёт Князя опохмелиться. А тот хоть и ненавидел алкоголь, понимал, что от прихотей продюсера никуда не деться — этому еврею только «кабацкий» жанр и подавай. Пришлось пленнику строгого режима по целым дням за пыльным столиком торчать, сочинять про дым, выедающий воздух, сладость коньяка и жажду воли. И это ещё полбеды — Завитушкину ведь каждый раз новую бутылку купить нужно! А для этого приходилось пропивать всё, что в доме попадётся! В один из этих ужасных дней Захарка так нахлестался брэнди, что не смог и с места сдвинуться. Игорь не стал его забирать — давно пора было избавиться от навязчивого «ассистента». Однако Завитушкин каким-то непонятным образом нашёл в темноте дом Игоря, подполз под окна, точно шавка шелудивая, и принялся завывать какую-то песенку, покуда Князь не впустил его. И двух недель не прошло, как Игорь всё вещевое имущество на выпивку извëл. Даже автомобиль свой соседке на один день заложил, а деньги в бар снёс. А Захарка не унимается:

— Пойдём да пойдём в «Кабакъ»!

— Нет, Завитушкин! — простонал Князь. — Воля твоя, а больше нести нечего!

— Как так — нечего?! Вон, у твоей тётки два сарафана в шкафу имеются. Один, так и быть, оставь, а второй пропить надо!

Плюнул с досады Игорь, взял из шкафа сарафан, снёс в «Кабакъ», пропил, сел на завалинку и думает: «Вот что значит, пленник продюсерских прихотей — гол, как сокол! Как мне с этим змеем подколодным справиться — ума не приложу... А впрочем... Я поборю это воплощённое зло, а иначе не быть мне Князем!» А Захарка уж к нему из кафе идёт. Даже не идёт, а влачится, шатаясь из стороны в сторону. Рухнул рядом и всё ближе к Игорю подбирается:

— А что, Игорёк, разве тебе коньяк силы нисколько не прибавил?

— Скорей наоборот, — запрокинул голову усталый Князь.

— Ну, о том не кручинься: если человеку не в мочь становится, он полагается на помощь высших сил — ангелов.

Игорь вздрогнул от возмущения, вызванного в очередной раз нелепыми рассуждениями Завитушкина. А тот, не обращая внимания, на посторонние эмоции, продолжал добродушным голосом:

— Да, теперь и я, и ты пребываем на самом дне, но оба знаем, что существуют так называемые высшие силы, которые не безучастны к беде человеческой. Я верю в ангелов, потому что были случаи, когда они меня выручали.

Игорь уже всерьëз сомневался в наличии здравого ума у Захара Никодимыча: «В такой трясине завязли — а он и про ангелов не стыдиться разглагольствовать! До чего же глупый, право! Я, может быть, тоже в них верю, но вслух-то об этом не говорю! Так рассуждать может только сумасшедший... каким, вообщем-то, он и является.» Князь серьёзно взглянул на Захарку и заявил:

— Если хочешь знать, Захар, ангелы и всё им подобное помогают лишь самую малость. Человек сам должен себя со дна вытягивать. Что тебе мешает начать жить?

Завитушкин почесал в затылке и сказал на этот раз уже прямо и искренне:

— Отсутствие воли. И вроде бы понимаю, что ни к чему не приведёт эта кратковременная выпивка, что дурнота от неё бывает невыносимая, — а не могу бросить... Вот ведь как всё хитро и подло — не могу! Одна только надежда, что силы высшие меня помилуют, помогут каким-нибудь чудесным способом выйти из безвыходного положения.

Игорь вздохнул, забрал свою электро-гитару, с которой никогда не расставался, и направился к автобусной остановке, чтобы поехать туда, где конечная — почему-то сегодня он предпочёл провести вечер за городом. «Много мудрых рассуждений ты изрёк, Захарка, — думал певец, глядя на мелькающие за стеклом дома, — а главное позабыл: "На высшие силы надейся, да и сам не плошай!" Слепые страсти и дурные обстоятельства будут стягивать человека, точно змеиные кольца, а он смирится и будет покорно ожидать чуда?! Да, мы любим смирение и хвалим за него, но ведь нам дано ещё и стремление к свету! Все должны собственными усилиями духа стремиться из тени безнадëжности к лучезарному чуду. Таков закон. А иначе не будет жизни истинной.» Игорь замер, вслушиваясь в свои столь мудрые мысли. Опомнился он только на конечной остановке, когда автобус раскрыл двери и терпеливо продолжал стоять, словно дожидаясь выхода задумавшегося пассажира. Князь пошёл по уходящей вдаль тропе, озираясь по сторонам, давно не видящий нетронутую природу и не слышащий её тишину. Последние пригородные избëнки... последние дорожные кафе... и всё исчезло! Уже не редкие, скрываемые домами лучи, а цельное, широкое солнце, ещё не уходящее за горизонт, разливалось по зелёному холмистому раздолью. Стоящие полукругом берёзы, уже набравшие густоты и свежести, приветливо шумели, высокая трава скрывала по пояс, а совсем в дали, за лесом, синели очертания таких недоступных гор... И всё это — Россия. Истинная, великая, святая — такая, какою всегда была и вовеки веков будет.

«Подумать только! — поразился Игорь. — Как наша Русь терпима и добра к своим сынам! Я был одним из тех, кто не придавал значения нашим истинным стремлениям и сущностям. Я искал подлинную жизнь в том, что на самом деле грязь и тьма, разукрашенные для привлечения внимания. А святая Русь тихо и непринуждённо показала мне жизнь в настоящем, вечном облике, который и должен воспевать человек. И отныне конец прежним заблуждениям! Зачем было удерживаться в тени блатной бреши?! Ведь песня — вот она, передо мной!»

Было ли то последствием хмеля или неудержимой любви, но Игорь пал на колени и стал с наслаждением целовать эту русскую землю, благоухающую травой, и ласкать полевые цветы, игривыми глазками светящиеся по лугу... Теперь он точно знал, какому жанру служить песнями. Решение его было непоколебимым. Если пал он на землю безвольным и боязливым, то встал уже выносливым и не боящимся ничего.

«Это моë призвание — петь о родине, — заключил певец. — Пусть враги стращают и соблазняют меня — не сдамся ни за что. Я — Князь, а княжеское слово твёрдо.»