Князь Игорь (джен)

Сочинять было одно удовольствие. И про живописные улочки, веющие стариной и подворотными воришками, и про вечерние тёмные скверы, где ты один, и никто тебя не ждёт. И про грузчиков, ругающихся у коробок с новым товаром, и про одиночек с глазами, полными тоски. Ведь всё это — жизнь, которую ты видишь и чувствуешь каждый день, и которая непременно скажется на твоей душе. Всё равно, как, главное, чтобы люди об этом узнавали из новых песен. Так думали члены рок-группы «Самоцвет», которым сегодня ничего в голову не шло.

— Ещё раз решите: про что сочинять будем? — допытывался Константин, зеленоглазый паренёк с каштановыми кудрями, солист основной гитары.

— Да решили уж давно — про батю, — пробормотал Егор, высокий, рыжий, лохматый мужик крепкого телосложения, являющийся бас-гитаристом.

— Да можно хоть десять песен про этого батю сочинить, нужно только придумать, о чём там речь будет! — нетерпеливо протараторил Миха, низкий и черноволосый, истовый барабанщик. Все трое к музыке пришли по-разному. Константин на вид казался почти мальчиком, и начал музыкальную карьеру совсем недавно — ему было всё равно, в каком жанре играть и петь. Егор, человек матёрый, с тёмно-карими глазами и густой недлинной бородой был, как он сам говорил, «создан для выражения мыслей и чувств в рок-музыке». Миху же рок и всё, что с ним связано, привлекал без особых причин — просто за то, что его звучание такое живое и сильное.

— Выступление уже в конце мая... — обеспокоенно расхаживал по гримëрной Константин. — К сроку не придумаем — продюсер взашей выгонит!

— А разве Князь нам не посоветует? — вспомнил Миха. — Где этот мóлодец в данный момент?

— Он внизу, макароны вкушает, — с сухой усмешкой откликнулся Егор. Друзья сбежали на первый этаж в театральную столовую, где начинали или кончали обедать другие рокеры.

— Игорь! — позвал Константин, вертя головой во все стороны.

— Князь! — крикнул Миха. — Разговор есть!

Из-за бордовой портьеры вышел голубоглазый человек средних лет, как и многие русские рокеры, имевший бороду и густые тёмные волосы. И одет он был не как попало, а в чёрную куртку-косуху из натуральной кожи и джинсы.

— Опять кризис? — улыбнулся он.

— Кризис! — сокрушëнно кивнул Миха.

— А раз так, то почему бы не сменить жанр? — предложил Игорь. — Был русский шансон, теперь заиграем что-нибудь новенькое.

— Верно, — тут же согласился с ним Константин. — Какие-нибудь классические романсы, или природную лирику запоëм... Представляете, как публика восхитится!

Но на мечты пылкого юноши Егор безнадёжно покачал головой, а Миха вскричал:

— Вы разве забыли, что всё новенькое Бейлиса пугает?! Он ничего не приветствует, кроме русского шансона!

— Что ж, если он не даст нам пробовать себя в других жанрах, мы просто найдём другого продюсера. — Игорь скрестил руки на груди и отвернулся в знак непреклонности. То же самое сделал и Константин, дав понять друзьям, что он согласен с мнением князя их группы.

— Ищите, кого хотите, — заявил Егор. — Мне всё равно, кто платить будет, главное, чтобы песни наши смысл не теряли.

Этот Егор — прямо сама неприхотливость. Никогда волю нервам не даёт, и к любому труду всегда способен. Его не то, что рассердиться или засмеяться — улыбнуться трудно заставить. А вот Миха — полная противоположность Егору. Взрывной, дерзкий, шальной, он нередко ставит своим характером в неприятное положение не только себя, но и других.

— Да что с вами такое?! — негодовал он. — Найти нового продюсера не так просто, как кажется! Неужели вам так опостылела тема живописной тоски и стремления из бездны к свету? Нет, братцы, всё это шансон, правдивый и истинно русский! Хотя вдохновение иссякло, а Бейлис уже требует, злится! Трещит наша карьера, трещит по швам... Одна надежда на моих дружков.

— Это каких же? — поинтересовался Игорь.

— Очередная группа, часто с Бейлисом вижу. Играет не на электрических гитарах, а на обычных. Я с ними постепенно и сошёлся, у нас с ними много общего.

— Значит, они могут нам дать сюжет для новой песни! Ура! — обрадовался Константин. Миха в порыве что-то тихо запел и затанцевал, а на губах Егора появилась едва заметная улыбка.

— Я видел их сегодня за кулисами, — сообщил Миха, — но слышал, что они завтра в театре появиться не смогут, по случаю дня рождения одного из участников.

— Тогда вызнай их адрес, так как пойдём мы к ним за вдохновением завтра же — незачем откладывать, — велел Игорь.

— Уже знаю! Не зря ведь я с ними знаком!

«Ну, готовься, почтенная публика! — подумал воодушевлëнный Игорь. Скоро мы преподнесëм вам нечто новое, содержащее такую правду какую вы и не слыхивали в песнях!»

Рано утром группа «Самоцвет» окольными путями добралась на старый двор улицы Сретенки. Миха привёл друзей на шестой этаж и позвонил в звонок.

— Кто тама? — послышался из-за двери глухой голос.

— Это Миха Пéрепелов, ваш приятель! — весело ответил Миха.

— А с ним ещё Константин Зарницкий! — напомнил Константин.

— И Егор Казанцев, — пробасил Егор.

— И их лидер Игорь Кня́зевский, — засвидетельствовал Князь. В дверях показался взлохмаченный мужик с нечëсанной бородой и в чёрной рубахе, накинутой на голое тело. Весь он казался каким-то серым и сухим, к тому же табаком от него несло, как из закоулка.

— О, всем «Самоцветом» притопал, — оскалил он зубы в улыбке. — А у меня как раз пиво наготове.

— Причём тут пиво, когда мы за стихами пришли? — сурово поинтересовался Игорь.

— Вы не знаете его чудодейственную силу, — продолжал всклокоченный. — Стоит сделать лишь глоток, как возникает ощущение самой жизненной романтики. Присоединяйтесь к нам.

Квартира у него была старинная, но отвратительный образ жизни в ней перекрыл всю красоту былого прошлого. Под потолком висело грязное бельё, дыры в обоях использовались как пепельницы, остатки недоеденного завтрака стояли прямо на полу. Уже по этому жалкому зрелищу можно было всё понять про Михиных дружков, но Игорю не хотелось спешить с выводами. В комнате на диване возлегал такого же внушительного вида лохмач, но уже безбородый, и с увлечением звенел ложкой о чашку с чаем.

— Серый! — всплеснул он руками при виде своего товарища, ведущего гостей. — Как правильно ты сделал, что связался с этим Михой! Из них всех прекрасные сотрудники получатся!

— Серым его зовут очень кстати, — шепнул Константин Игорю.

— Довольно тебе языком молоть, Мотыль, — велел Серый. — Разлей-ка лучше освежителя для наших самоцветов. К ним вдохновение сразу и придёт.

Миха с охотой помог Мотылю разлить пива, плюхнулся на диван и начал разглагольствовать о том, как прекрасна жизнь, и как замечателен шансон. Серый и Мотыль, рассказывая о себе, заявляли, что их дуэт такой популярностью, как их группа, не пользуется, но если им удастся придумать сюжет для новой песни «Самоцвета», то они могут стать хорошими друзьями.

— А вам не кажется, что вы даром время тянете? — недовольно прищурился Игорь.

— Зачем? — то ли искренне, то ли намеренно удивился Мотыль. — Куда нам торопиться?

— Ты ведь сам говорил, что творчество суеты не терпит! — погрозил Игорю пальцем Миха. Он и дружки, важно развалившись на диване, тянули пиво и делились самыми острыми случаями из жизни. Даже Константин сделал неуверенный глоток, чтобы доказать, что и он тоже «бывалый человек». Игорь всë же заставил себя подождать творческого настроя, но уселся не на диване со всеми, а на табурете рядом... Грязная, распущенная обстановка раздражала его всё больше и больше. Кроме того, Серый с Мотылём обещались помочь с песенным текстом, да не больно-то помогали: развязность после выпивки не давала им замолкнуть. На лице Константина уже не было ничего, кроме утомления, по лицу Егора можно было прочесть лишь «Когда всё это кончится?!», а рожи Серого и Мотыля приобретали всё более отталкивающий вид. Игорь опустил голову и закрыл глаза рукой, но в эту руку сейчас же что-то ткнулось. Посмотрел — Мотыль протягивает ему сигару.

— Пусти дымку́, Князь!

— Спасибо, мне и так нехорошо, — встал Игорь и раскрыл окно, чтобы пустить не дымку, а свежего воздуха.

— А чего же нехорошо-то? — снова сделал он наивную морду. — Чего же тебя, княже, не устраивает?

Певец вздрогнул, кулаки его сжались сами собой: он ещё смеет издеваться над ним?! Он резко развернулся, схватил Мотыля за ворот рубахи и сдержанно прохрипел:

— Ваши недобросовестность и похмелье — вот что меня не устраивает!

Вдруг Серый треснул себя кулаком по лбу и крикнул:

— Похмелье! Вот о чём будет новая песня! Миха уже и название подсказал: «Пьяный батя»!

Серый вскочил, сорвал с гвоздя гитару и запрыгал, напевая с нарастающим азартом:

Батя денежки захапал и в пивную прёт,

Всё блаженство наше сцапал

В свой вонючий рот.

Знаем, нам такое бедство

Незачем терпеть.

У пивного встанем места,

Будем громко петь:

Пьяный батя, пьяный батя,

Мог бы нам на водку дать,

Пьяный батя, пьяный батя,

От тебя бы нам удрать!

Вот такие странны штуки

Происходят с нами!

Тянем, тянем руки,

За острыми ножами!

Как ружьишком мы пальнë-о-ом!

Как ножичком мы полоснë-о-ом!

Его пение перешло в дикий хриплый вой, заставляющий не только Константина трепетать, даже Егора удивиться. Но когда Мотыль в азартном порыве крикнул «За братву!», и разорвал на себе рубаху, весь «Самоцвет» ахнул, а Игорь и вовсе обомлел. Пальцы его затряслись от злобы и ярости, а затем схватили стоящий прямо в комнате ботинок и швырнули Серому в лицо.

— Дрянь!! — кричал Игорь, точно в истерике. — И ты, и Мотыль твой тоже!

— Стой, Игорь, стой! — пытался догнать Константин стремительно уходящего прочь Князя. Мотыль бросился было удерживать оставшихся, но Егор сбил его с ног, а Миха быстро отрапортовал:

— Простите, ребята, но ваш вариант нам не подходит!

...В несколько секунд Игорь был уже на улице. Он всё ещё дрожал, лицо его дёргалось.

— Никогда я такого кощунства не допущу, — наконец твёрдо заявил он Михе. — Больше я к твоим охламонам ни за что не пойду.

— Как же так? — растерялся Перепелов. — Это у них манера исполнения такая! Они как лучше хотели!

— Ничуть они не хотели лучше, — сурово говорил Князь. — А манера исполнения может быть самой разной, но, к счастью, цензура тщательно её проверяет, и на концерт допускает только достойное!

— И правильно! — подтвердил Константин. — Их непристойные слова и нетрезвое состояние так же произвели на меня самое мерзкое впечатление! Сразу видно, Миха, — в людях ты не разбираешься совсем.

— Я-то не разбираюсь?! — тут же возмутился Перепелов. — А они, между прочим, в русском шансоне лучше других смыслят!

— А вы понимаете, что людям подобный примитив слушать будет неприятно? — сердито напомнил Игорь. — Почему сейчас популярны напевы о тюрьме, о драках, грязи, хмеле и нищете? Это уже, знаете ли, достоевщина какая-то!

— Верно! — засмеялся Миха. — Достоевщина! Только не в Петербурге, а в Москве!

Но Игорь смеяться совсем не желал:

— Я давно охладел к шансону, а сегодня он разочаровал меня окончательно. Вы Бейлису скажите, что не буду я более в этом жанре петь.

— Вряд ли этот самодур с тобой согласится, — покачал головой Егор. За друга вступился Константин:

— Да не приставайте вы к Игорю, у него самого творческий кризис, не лучше нашего. Он как князь нашей группы имеет право отдохнуть от приевшегося жанра, поискать вдохновение для других песен, совсем не похожих на прежние.

— С таким-то продюсером о смене жанра можно только мечтать, — сокрушëнно изрёк Егор. Всем стало совершенно ясно: долго в жанре шансона петь невозможно. Но Егор и Миха не могли не любить что-то на этот жанр похожее, а Константин просто смирялся с однообразием. Один Игорь явно отличался от всех неотëсанных, плывущих по течению мужиков. Ему давно хотелось работать для чего-то иного,воспевать не мужицкую романтику, а что-то вечное, светлое...

— Уговорить Бейлиса надо! — пришёл к решению Константин. — Что же, нам всем после стольких концертов и отдохнуть нельзя?!

— Верно! — вновь прорычал Миха. — Уговаривать и уговаривать, пока он не сдастся!

...По дороге в театр никто более не проронил ни слова. Игорь, затягиваясь сигаретой, с тоскою оглядывал шумные улицы, полные майской духоты и городской пыли. Какой может быть отдых, если неизменно видишь всё это? Отдых есть смена впечатлений. А продюсер Бейлис не даст на него времени, это Игорь уже наперëд знал. И про что теперь сочинять? Про Москву, и без того исписанную другими поэтами? Вот Санкт-Петербург — другое дело. Там и культура, и мера во всём, и дух великого российского величия, что был, есть и будет. А в Москве! Ну подумаешь, столица она — в столицах как раз самая суета. Люди простые на каждом шагу пьют спиртное, ругаются вздыхают о своей неяркой жизни. А люди деловые — ничуть не лучше. Взбалмошные, торопливые, гоняются за ценностями, которые и ценностями-то не считаются. О, ужас! И это Москва! Москва такая, какой она всегда была и есть — Игорь понимал, что не будет ему в ней покоя.

— Не верю!

Сухопарый старик стучал по столу кулаком, нарочно стремясь подражать системе самого Станиславского. Очередная песня на прослушивании разочаровала его. Даже прогневала.

— Опять-таки невыразительно, неправдиво, будто по принуждению горло дерёте! — грозно приблизился он к трём исполнителям-шансонистам. — Без чувств, без энергии — и какая это песня, если её не по-настоящему поют?! Не ве-рю!

Один из солистов плюнул с досады:

— Этак мы ничего не добьёмся. Валим отсюда.

Как только последние исполнители покинули сцену, на неё вышли Константин, Егор и Миха с твёрдым намерением просить у этого старика отпуска.

— Поймите, Иосиф Моисеевич, для такого жанра, как шансон, нужен перерыв, хотя бы небольшой... — оправдывался Константин. Но продюсер Иосиф Моисеевич Бейлис явно угадывал их мысли...

— То есть, шансон на ваш взгляд тяжёлый для душевной восприимчивости певца, так? — недовольно прищурил он глаз.

— Конечно, не так! То есть так, но... — Константин совсем растерялся, но Егор выручил парня, заявив продюсеру прямо и правдиво:

— Ваше давление нам более не выдержать, и мы собираемся оставить ваш театр.

— Вы точно решили? — покосился Иосиф Моисеевич. Ребята переглянулись — никому не хотелось просто так оставлять место, где за обычный шансон так обильно платят. Да и совсем бросать этот правдивый и колоритный жанр они не желали. Но Игорь...

— Да это разве мы тяготиться начали? — признался Миха. — Это Князь наш так думает!

Бейлис зашёл за кулисы, где и нашёл лидера группы «Самоцвет». Он стоял у склада музыкальных инструментов, готовый спокойно выслушать отказ привередливого продюсера.

— Уважаемый Игорь Святославович, — сладкой лестью начал Иосиф. — Ну разве можем мы обойтись без такого певца, как вы? В вас есть харизма и незаурядный ум, вы заслужили признание публики... И вдруг уходите!

— Нет, — печально качнул головой певец. — Шансоном я заслужил совсем не то, что хотел бы заслужить. И сегодня сей жанр принёс мне разочарование. Поездка в другой город — только в ней моя душа обретёт прежнее вдохновение.

Но возмущение сморщило лицо Бейлиса, и без того уродливое: даже его глаза, серые и противные, превратились в две узкие щели.

— Ты, Князевский, зачем петь пришёл? Чтобы дамочек с пасторальных картинок славить?! Здесь, товарищ, не классическая громада с римскими колоннами, а вполне современное театральное заведение, и песни в нём должны звучать соответствующие. А коль не по душе стало, так проваливай, куда знаешь, и обещанной зарплаты от меня тебе не последует.

Игорь и не ждал согласия. Он лишь раздражённо думал: «Мало того, что этот Бейлис по еврейской своей природе сребролюб, он ведь ещё и эгоист! Никогда с мнением других не считается, вынуждает не петь светлое, а брехать грязное... Этак от него все исполнители разбегутся!»

Так и не выяснив о возможности отпуска, Игорь вышел в холл театра, некогда шумный и многолюдный; сейчас там царила пустота, как и в душе Игоря, словно зажатого в собственную карьеру. Вдруг к певцу подошёл какой-то сотрудник.

— Вот, велели передать вам, — он протянул конверт на котором был написан адрес города Троицка. «Что ещё за сюжет девятнадцатого века? — удивился Игорь. — Разве письма всё ещё отправляют по почте?» Он вскрыл конверт и прочёл вот что:

«Игорь Святославович, с прискорбием сообщаю вам, что в Троицке скончалась ваша тётка со стороны отца Евдокия Петровна Дуброва. Вы как единственный потомок имеете право унаследовать её имущество. Надеюсь и верю, что вы достойно им займётесь. Адрес должен быть вам знаком: г. Троицк, ул. Вишнëвая, дом 45.

Максим Анатольевич Кушаков.

К Игорю вернулась былая улыбка. Всё сказанное в письме напоминало счастливый поворот классического фильма или романа. Ему доводилось слышать, что его тётка жила в далёком уральском городе под названием Троицк, находящимся у самых лесов, небольшом и уютном, по сравнению с огромной Москвой. Отличное место для сочинения новых песен! Если только продюсер позволит ехать... Но тут на лестнице раздался топот: в холл сбегали друзья.

— Нам удалось его уговорить, — доложил Егор. — Он даёт тебе отпуск на две недели.

— Но берегись! — предупредил Миха. — С тобой поедет он.

«Завитушкин?!» — поразился Игорь. Да, это был Захар Никодимович Завитушкин, диск-жокей Иосифа Моисеевича. Худой человечек неопределённого возраста — от тридцати до сорока, с жидкими белокурыми волосами и глазами серыми и выцветшими, как у Бейлиса. Он, улыбаясь во все кривые зубы, гордо заявил:

— Иосиф Моисеевич нанял меня к тебе, чтобы я сводил тебя с самыми полезными людьми в самых романтических местах. Для твоего же вдохновения!

Игорь нахмурился: он понял, что Захар хочет по велению Бейлиса затащить его, воспевающего русскую душу, опять в тягучий мрак шансона. Но Константин поспешил его утешить:

— Если ищешь ты свою музыку, то обязательно найдëшь, какими бы ни были преграды.

Взгляд парня был так убедителен и смел, что его чувства передались Игорю. Ведь Захар, или Захарка, как его звали часто, был человеком безвольным, поэтому его легко было удержать на привязи власти.

Рыжее солнце освещало уходящими лучами невысокие дома. В вечерней тишине было слышно лишь собак, что перекликались по дворам, да звучащее у кого-то из окна хриплое танго. Игорь шёл по Вишнёвой улице, вëз за собой чемодан и приглядывался к номерам домов. Захарка ковылял следом и поминутно развязывался в философии:

— Уже чувствую, какие славные песни у нас здесь пойдут! Тут тебе и водочка, и селëдочка с видом на коровник, и бурьян колючий, и приятелей целая баня... Такого ты ещё не исполнял!

— И надеюсь, что не исполню никогда, — с презрением отмахнулся Игорь. — Разве мало деревенских шансонистов? Пусть они тобой упомянутое и воспевают. А в одном из таких городов, как Троицк, как раз прошло моё детство, будет, о чём спеть.

Зорким своим взглядом певец отыскал-таки сорок пятый дом. Он показался ему недурëн: старинный, двухэтажный, с зелёными резными наличниками и деревянными воротами. На стук Игоря с первого этажа послышался голос:

— Иду, иду, щас откроем.

В проходе показался мужичок; рост у него был невысокий, борода ещё не седая, но выражение лица уже свидетельствовало о его доброте и ласке.

— Вечер добрый, — улыбнулся он. — Я правильно угадал: вы Игорь Святославович?

— Он самый, — кивнул Князь. — И притом уже замеченный публикой певец. А вы кто такой? Неужели слуга моей покойной тётки?

— Что вы, нет! — рассмеялся старик. — Евдокия Петровна, конечно, была богата, но слуг у себя не держала. Я сосед ей, Максим Анатольич, я же вам письмо и отправил. И, знаете, таким я вас и представлял — не слишком красивым, не слишком стильным, но даже по виду русским человеком.

Максим Анатольевич завёл Игоря на широкий двор, где находился открытый гараж. Игорь хотел рассмотреть в гараже автомобиль, который, вероятно, принадлежал покойному дядьке, но вечерниф сумрак затруднял обзор.

— Завтра рассветëт — всё и увидите, — взошёл на крыльцо Максим Анатольевич. Вдруг он заметил Захарку, что неотступно следовал за певцом: — Эй, а это кто с тобой? А уж пахнет от него — как из кабака!

— Захар Никодимыч это. Мой, понимаете ли... ассистент, — с неодобрением прищурился Игорь. Максим пожал плечами и ввёл Князя с Захаркой в не то спальню, не то гостиную, где на стене висел ковёр, в углу перед печью громоздились газеты, а у окна стояла койка, накрытая старым шерстяным одеялом. Захар сразу же, не раздеваясь, упал на эту койку, с твёрдым намерением так заснуть, та под ним скрипнула и пошатнулась.

— Я бы сказал, это обстановка общажной избëнки, чем терема госпожи, — смутился Игорь.

— С выводами не спешите, — усмехнулся Максим Анатольевич. — Евдокия Петровна заботилась больше об огороде, чем об устройстве огромного дома. Впрочем, кое-какие комнаты у неё обставлены получше...

Второй этаж действительно имел пушистые ковры на полу, дубовые столы, медные напольные часы, бархатные диваны и постель с пологом. Всё это напоминало Игорю интерьер квартир в старинных городских домах.

— Вот это уже мне по душе, — повеселел певец. — А то всё грязь, сырость да тоска...

— Ну, вот и заселили мы вас, — довольно изрёк Максим Анатольевич. — Ключи я вам оставляю, ведь вы здесь теперь полноправный хозяин... В таких-то хоромах и живётся, и поётся лучше!

— Там увижу... — задумчиво произнёс Князь и добавил с улыбкой: — Дам вам знать о своей новой песни.

— Ну, счастья вам на новом месте, Игорь Святославович! Доброй ночи и в добрый путь к мечте! — ласково добавил старик и, улыбнувшись ему ещё раз, вышел из дому. Было слышно, как скрипнули ворота во дворе, и через несколько секунд в доме напротив хлопнула калитка. Игорь готов был полночи осматривать доставшуюся ему усадьбу и всё хозяйство, но усталость с долгой дороги и ласкающая тишина природы сморили его. Он быстро разделся, пал на кровать и в одну минуту заснул под ночную песню травяных сверчков.

Хоромы, доставшиеся Игорю оказались просторными и уютными, а балкон с резными перилами выходил как раз во двор. Певец курил сигарету и любовался на огород, щедро засаженный картофелью, клубникой, кабачками, яблонями и вишнями. «Так и должен выглядеть дом русского певца, — решил он. — Необязательно прославленного, но всё-таки певца. А вот и Завитушкин. Что ему в ведре понадобилось?..»

Захар и правда что-то полоскал в ведре с водой. И Игорь не мог хотя бы немного не подразнить раздражающего его человека. Он смахнул пепел с сигареты Захарке на голову, но тот, подняв взгляд, ничуть не обиделся, а сказал слащаво:

— Утро доброе товарищу шансонисту! А я тут время не теряю, уже, чуть свет, сочиняю тебе новую песню.

— Разве в твоих несвязных мыслях может родиться песня? — насмешливо поинтересовался Игорь.

— А как же по-твоему они рождаются? Люди что видят, про то и сочиняют. Вот я уже знаю, что ты будешь воспевать тихое, ласковое утро, когда слышишь в недалёком поле рычание тракторного двигателя, видишь худую собаку, которая стряхивает с себя пыль и вычëсывает блох... и всё это сопровождается дурманящим ароматом нестиранных носков!

Закончив этот патетически восторженный монолог, он вынул из ведра свои мокрые, по-прежнему воняющие носки... Игорь сморщил нос, возмущённый низким интеллектом этого, как он подумал, целиком опьянëнного нищетой человека. А что было причиной этой нищеты? Сам Захарка — в этом Игорь нисколько не сомневался. Своею безвольностью Завитушкин необратимо загнал себя на дно всех вредных привычек, и теперь, как репей, прицепился к Игорю со своим вдоль и поперёк испетым шансоном. Поэтому певец сказал ему сердито:

— Брось пустые темы! И только попробуй мне их великими назвать! Мы сюда приехали романтику воспевать — не блатну́ю, а чистую! А потому кончай разглагольствовать, нам кафе для работы найти нужно.

Но Захарка и тут стал радостно потирать руки:

— Нам повезло — я уже в своём телефоне по карте города отыскал.

Игорь, отчаянно надеясь на удачную находку, ушёл с балкона, надел белую рубашку и чёрную кофту с недлинными рукавами, и нашёл в холодильнике хлеб с маслом. Разделив его с Захаром, он взял свою электро-гитару и пошëл, наконец, на многолюдную улицу. Город Троицк показался Игорю даже идеальным, ведь в нём были и пышные, отделанные роскошными узорами пяти-семиэтажные дома, как в Санкт-Петербурге, и деревянные, резные домики, как в старом селе... День был солнечный и тёплый; люди в лёгкой, почти летней одежде были веселы и неспешны, и Князю в душу напрашивались мотивы, которые он и не певал раньше — добрые, жизнерадостные, далёкие от блатнóго мрака. Он уже хотел поразмыслить над ними как следует, но тут Захарка тронул его за рукав:

— Нам не туда. Работать мы будем здесь.

Он указал на небольшой одноэтажный домик с вывеской над воротами «Уютный бар». Ниже крупными буквами значилось странное название: «КАБАКЪ» Игорь как вошёл в него, сразу понял, почему Захар выбрал такое кафе: стены деревянные, мебель расшатанная, да и посетители воспитанностью не отличались.

— Думаешь, песня, написанная в таком месте, понравится здравомыслящим? — спросил певец недовольно.

— Всяка песня своих поклонников найдёт, — невозмутимо убеждал Захарка Игоря. — А жанр таких мест как раз один из самых правдивых.

И Игорю осталось только покориться — Захар был таким человеком, который даже при твёрдых отказах не отстанет. Да и что сказал бы Бейлис, если узнал бы, что у главного певца его театра песня в ином жанре? Игорь присел за пыльный стол, достал из гитарных струн лист бумаги, развернул его и записал карандашом:

Томлюсь я в тюрьме предрассудков;

На окнах решётки, дожди слëзы льют...

Уже до потери рассудка я рвусь на свободу, чтоб взяться

За истинный

Труд!

И что в итоге?! Песня как начиналась с безнадёжности, так ею, вероятно, и кончится, потому что кругом был один табачный и алкогольный смрад, брань спившихся, и хохот веселившихся, не говорящие ни о чëм хорошем. В такой обстановке благополучный исход как дела, так и песни невозможен. Прекрасно зная это, Игорь собрался было выйти на свежий воздух, как на стол опустилась целая бутылка хересу.

— Не желаешь ли трахнуть по одной? — приторно-льстиво пододвинул Захарка рюмку. — В таких напиточках кру-упное вдохновеньице содержится!

— Спасибо, я пью только по праздникам! — резко заявил сердитый певец.

— А ведь песенку-то новую сам хотел! — напевал Завитушкин. — Всего лишь одна рюмка хересу — и поэтический дух будет поднят!

Игорь сделал неуверенный глоток — попробуй тут заспорь, когда человечек мелкий, но вредный и навязчивый, как гиена, суëт херес прямо под нос! Затем певец снова принялся за текст:

Я пташке шепнул на рассвете:

Привет передай моим верным друзьям,

Чтоб...

Неожиданно из аудио-колонки загремела музыка, какой-то мужик, который курил на протяжении всего времени в баре, свесился со стула, думая покурить вниз головой. На мгновение Игорь увидел его противную морду, его впалые глаза и чёрные от табака зубы... Однако, лишь затянувшись, мужик тут же зашёлся в хриплом, «лающем» кашле, столь продолжительном, что дружкам пришлось лупить его кулаком по спине, а после и вовсе вывести из бара. От такого отвратительного и жуткого зрелища Игорю и самому стало нехорошо. Желая успокоиться, он допил рюмку, опустил голову и судорожно зажал уши ладонями. Поступление противных звуков ограничилось, но работать было уже неудобно. А разве выйдет что-то хорошее, когда в работе нет удобства? К тому же начал сказываться выпитый херес, и вовсе не в положительных результатах: перед глазами стало мутиться, голова закружилась... Зато Захар сидел, заложив руки за голову, с самым довольным видом. На столе валялись рюмки и стояла пустая бутылка...

— За один час целую осушил?! — удивился Игорь алкоголизму Завитушкина.

— А как же? — оскалился в улыбке тот. — Мы люди русские, а на Руси есть веселие пити — не можем без того быти.

— «Веселие»! Что ж у меня всё скрутило внутри, вместо обещанного поэтического духа?

— Ну... организм у тебя такой... слишком чувствительный... Впрочем, и у меня тоже.

— Так чего же ты гадость эту в себя целыми бутылками хлещешь?!

— А потому что не могу без неё. В ней... вкус особый есть!

— А знаешь, батенька, довольно нам тут хмельных похождений, домой пора!

Как ни было неприятно певцу, всё же пришлось вести своего пьяного «ассистента», положив его руку себе на плечо. Дома Игорь сразу запихнул Завитушкина спать, хотя солнце ещё даже не зашло, а сам поднялся к себе в комнату, скинул кофту, оставшись в одной рубашке и пересмотрел записанные в этот день стихи. Они настолько правдиво свидетельствовали о настоящем Игоря, что он с ненавистью швырнул их в разожжённую печь. Он сурово глядел на сворачивающиеся в пламени бумаги, и вдруг у него в памяти возник тот мужик, что курил в баре. Игорь вспомнил его чёрные зубы, его лицо, напоминающее испечëнную луковицу... «Неужели у меня такой же вид когда я курю?!» — в страхе подумал Игорь и бросился к зеркалу. Оттуда глядел всё тот же вполне приличный человек со спокойными голубыми глазами и короткой бородой. Обычный представитель русского народа... Хотя не совсем. Обычные не предаются вредным привычкам. И если певец не прекратит их, они могут высосать весь его княжеский облик. Игорь сжал кулаки... «Не закурю! Ни за что не закурю! Более никогда в жизни, ни при каких обстоятельствах не буду курить!»

Захар Завитушкин пил всегда и везде. Что именно пил — неважно, главное, чтобы спирт содержало. Так, питьевым для него мог стать обыкновенный одеколон, огуречный лосьон, а то даже и денатурат... ничего, если предназначен для двигателя... Неизвестно, как Захарка после таких выпивок жив оставался. А тут, в Троицке — целый бар спиртного! Естественно, Завитушкин клюнул на столь заманчивый крючок. Утром, только из магазина пришли, начал Игоря в бар звать.

— Нет денег, все на необходимые продукты ушли, — отказался певец. Про отсутствие денег он сказал чистую правду, но Захарка, как на беду, придумал хитрый ход:

— Да разве у нас нечем платить? Видишь, на тебе куртка чёрная? Ты сам нередко признавался друзьям, что эту рокерскую косуху носить не любишь, предпочитая свободную одежду. Пойдём в «Кабакъ», да и пропьëм её...

Зудит Завитушкин, не отбиться от него певцу. Пошли в «Кабакъ» да и пропили куртку бутылью ликёра. Несмотря на Захаркины убеждения, что от хмельного лучше сочиняется, у Игоря снова вышли одни обрывки тоски. К тому же ни с того ни с сего начали приставать посетители. Матëрые мужики, с которыми Захар сладострастно беседовал, дымили табаком напропалую; Игорь кашлял, но терпел. А Завитушкин ещё и покрикивает:

— А хмельное-то, хмельное кому остаётся? Выручай, Игорёк, я один не могу!

Игорь резко оборачивался: он терпеть не мог, когда его звали Игорьком. Но Захарка настаивал, да и женщины рядом распивали и соблазнительно улыбались Князю, и он волей-неволей выпивал целый бокал. Он рад был бы хоть как-нибудь сорвать на этом пьянице злость, но в присутствии женщин неловко было. А они лезли почему-то к одному Игорю, спрашивая его:

— Да у тебя гитара! Певец, значит?

— Ну, певец, — печально отвечал он.

— Ай, молодец! Спой нам хоть что-нибудь. Спой, прекрасный певец!

И Игорь не смел отказывать: всё равно ни стихи, ни музыка не писались. Он играл на струнах ни к чему не подключëнной электро-гитары и пел — тихо, бесстрастно, первые песни, какие придут на ум. Чаще всего приходили русские народные напевы, которые почему-то особенно западали ему в душу последнее время. Так в баре весь день и прошёл.

Наутро Захарка проснулся ни свет ни заря, стонет: с похмелья голова болит. Опять зовёт певца испить винца.

— Говорю тебе: ни гроша у нас за душой! — сердится Князь.

— А вещи нам на что?! Возьми кресло-качалку со второго этажа — с нас и довольно!

Сладишь ли с пьяницей закоренелым?! Взвалил Игорь на себя кресло-качалку, потащил в «Кабакъ» и пропил вместе с Захаркой. Утром Завитушкин ещё громче заохал, снова зовёт Князя опохмелиться. А тот хоть и ненавидел алкоголь, понимал, что от прихотей продюсера никуда не деться — этому еврею только «кабацкий» жанр и подавай. Пришлось пленнику строгого режима по целым дням за пыльным столиком торчать, сочинять про дым, выедающий воздух, сладость коньяка и жажду воли. И это ещё полбеды — Завитушкину ведь каждый раз новую бутылку купить нужно! А для этого приходилось пропивать всё, что в доме попадётся! В один из этих ужасных дней Захарка так нахлестался брэнди, что не смог и с места сдвинуться. Игорь не стал его забирать — давно пора было избавиться от навязчивого «ассистента». Однако Завитушкин каким-то непонятным образом нашёл в темноте дом Игоря, подполз под окна, точно шавка шелудивая, и принялся завывать какую-то песенку, покуда Князь не впустил его. И двух недель не прошло, как Игорь всё вещевое имущество на выпивку извëл. Даже автомобиль свой соседке на один день заложил, а деньги в бар снёс. А Захарка не унимается:

— Пойдём да пойдём в «Кабакъ»!

— Нет, Завитушкин! — простонал Князь. — Воля твоя, а больше нести нечего!

— Как так — нечего?! Вон, у твоей тётки два сарафана в шкафу имеются. Один, так и быть, оставь, а второй пропить надо!

Плюнул с досады Игорь, взял из шкафа сарафан, снёс в «Кабакъ», пропил, сел на завалинку и думает: «Вот что значит, пленник продюсерских прихотей — гол, как сокол! Как мне с этим змеем подколодным справиться — ума не приложу... А впрочем... Я поборю это воплощённое зло, а иначе не быть мне Князем!» А Захарка уж к нему из кафе идёт. Даже не идёт, а влачится, шатаясь из стороны в сторону. Рухнул рядом и всё ближе к Игорю подбирается:

— А что, Игорёк, разве тебе коньяк силы нисколько не прибавил?

— Скорей наоборот, — запрокинул голову усталый Князь.

— Ну, о том не кручинься: если человеку не в мочь становится, он полагается на помощь высших сил — ангелов.

Игорь вздрогнул от возмущения, вызванного в очередной раз нелепыми рассуждениями Завитушкина. А тот, не обращая внимания, на посторонние эмоции, продолжал добродушным голосом:

— Да, теперь и я, и ты пребываем на самом дне, но оба знаем, что существуют так называемые высшие силы, которые не безучастны к беде человеческой. Я верю в ангелов, потому что были случаи, когда они меня выручали.

Игорь уже всерьëз сомневался в наличии здравого ума у Захара Никодимыча: «В такой трясине завязли — а он и про ангелов не стыдиться разглагольствовать! До чего же глупый, право! Я, может быть, тоже в них верю, но вслух-то об этом не говорю! Так рассуждать может только сумасшедший... каким, вообщем-то, он и является.» Князь серьёзно взглянул на Захарку и заявил:

— Если хочешь знать, Захар, ангелы и всё им подобное помогают лишь самую малость. Человек сам должен себя со дна вытягивать. Что тебе мешает начать жить?

Завитушкин почесал в затылке и сказал на этот раз уже прямо и искренне:

— Отсутствие воли. И вроде бы понимаю, что ни к чему не приведёт эта кратковременная выпивка, что дурнота от неё бывает невыносимая, — а не могу бросить... Вот ведь как всё хитро и подло — не могу! Одна только надежда, что силы высшие меня помилуют, помогут каким-нибудь чудесным способом выйти из безвыходного положения.

Игорь вздохнул, забрал свою электро-гитару, с которой никогда не расставался, и направился к автобусной остановке, чтобы поехать туда, где конечная — почему-то сегодня он предпочёл провести вечер за городом. «Много мудрых рассуждений ты изрёк, Захарка, — думал певец, глядя на мелькающие за стеклом дома, — а главное позабыл: "На высшие силы надейся, да и сам не плошай!" Слепые страсти и дурные обстоятельства будут стягивать человека, точно змеиные кольца, а он смирится и будет покорно ожидать чуда?! Да, мы любим смирение и хвалим за него, но ведь нам дано ещё и стремление к свету! Все должны собственными усилиями духа стремиться из тени безнадëжности к лучезарному чуду. Таков закон. А иначе не будет жизни истинной.» Игорь замер, вслушиваясь в свои столь мудрые мысли. Опомнился он только на конечной остановке, когда автобус раскрыл двери и терпеливо продолжал стоять, словно дожидаясь выхода задумавшегося пассажира. Князь пошёл по уходящей вдаль тропе, озираясь по сторонам, давно не видящий нетронутую природу и не слышащий её тишину. Последние пригородные избëнки... последние дорожные кафе... и всё исчезло! Уже не редкие, скрываемые домами лучи, а цельное, широкое солнце, ещё не уходящее за горизонт, разливалось по зелёному холмистому раздолью. Стоящие полукругом берёзы, уже набравшие густоты и свежести, приветливо шумели, высокая трава скрывала по пояс, а совсем в дали, за лесом, синели очертания таких недоступных гор... И всё это — Россия. Истинная, великая, святая — такая, какою всегда была и вовеки веков будет.

«Подумать только! — поразился Игорь. — Как наша Русь терпима и добра к своим сынам! Я был одним из тех, кто не придавал значения нашим истинным стремлениям и сущностям. Я искал подлинную жизнь в том, что на самом деле грязь и тьма, разукрашенные для привлечения внимания. А святая Русь тихо и непринуждённо показала мне жизнь в настоящем, вечном облике, который и должен воспевать человек. И отныне конец прежним заблуждениям! Зачем было удерживаться в тени блатной бреши?! Ведь песня — вот она, передо мной!»

Было ли то последствием хмеля или неудержимой любви, но Игорь пал на колени и стал с наслаждением целовать эту русскую землю, благоухающую травой, и ласкать полевые цветы, игривыми глазками светящиеся по лугу... Теперь он точно знал, какому жанру служить песнями. Решение его было непоколебимым. Если пал он на землю безвольным и боязливым, то встал уже выносливым и не боящимся ничего.

«Это моë призвание — петь о родине, — заключил певец. — Пусть враги стращают и соблазняют меня — не сдамся ни за что. Я — Князь, а княжеское слово твёрдо.»

Игорь решил бежать. Не было уже ни сил, ни духа идти на поводу у пьяницы, иначе, чего доброго, весь дом в кабак уйдёт. Но бежать всегда можно, нужно только знать, куда, и каким делом там заняться. «В дом культуры сбегу, — подумал певец. — Если он в этом городе вообще есть... Сниму комнату и буду приводить в исполнение песни нового жанра. Только как же я узнаю, где у них тут культурные места?..» Игорь в своём телефоне провёл поиски «дома культуры» на карте Троицка, но результат получился неодназначный, да места нахождения указывались не совсем точно. «Время уходит... — Князь в беспокойстве поглядел в окно на голубые сумерки. Прошло полчаса после его возвращения с конечной. — И я ухожу — быстро и незаметно. Лучший из таких культурных центров находится за городским лесопарком, я успею дойти, прежде чем Завитушкин меня хватится. Вперёд же!» Повесив на плечо гитару, Игорь сошёл на кухню, где проглотил последний ломоть из холодильника, и осторожно, чтобы не разбудить Захарку, направился к двери. Если бы не изнурительная неделя выпивки, Князь бы взял с собой не только гитару. Однако все полезные вещи были пропиты, а для певца вообще лишь музыкальный инструмент был и нужен. Взглянув прощально на уютный дом, законным владельцом которого являлся, Игорь уже вышел было на крыльцо, но что-то заставило его обернуться в сторону комнаты, где дрых Захар... Наверняка этот вездесущий пьяница пойдёт по его следам, точно ищейка. Но Князь решил не придавать этому предчувствию особого значения: «Поищет и назад вернётся. Ради спиртного же на всё пойдёт, значит, и еду добыть сумеет.» Рассудив таким справедливым образом, певец покинул Вишнëвую улицу и в течение пяти минут петлял по тёмным переулкам, беспокоя своими шагами собак. Деревья вокруг сгустились и заняли всё пространство — значит, парк. Думая пройти сквозь него, Игорь пошёл прямо, но ели будто раздвигали перед ним ряды, продлевая путь. На пути попалась коряга, при обходе которой пришлось спускаться в овраг, а лес с каждым шагом становился всë непроходимей. Князь свернул налево, но пришëл к той же коряге... Ни дать ни взять, по кругу ходит.

— Вот пустился по незнакомому городу без дороги — и блуждаю в трёх соснах! — упрекал он себя. — И чего это я только пешком да поздним вечером?! Разумнее было бы вызвать такси...

Игорь достал было телефон, да обнаружил, что тот разряжен. «Несомненно, суровые испытания выпадают князьям... Перед такими побегами надо быть предусмотрительней. Да и где бы нашёл меня таксист? В парк машины не заезжают. А впрочем, всем великим разве легко было? Нет, признание как раз страданий и стоит!» Князь пошёл наугад, в надежде выйти хоть куда-нибудь. Он ничего вокруг себя не чувствовал, кроме безмолвных елей и ночной непроглядной тьмы. Редкие птицы с криком метались ввысь; сухие листья и ветки беспрерывно шуршали под ногами; только ночные мотыльки напрасно пытались утешить Игоря своим полëтом. В сумерках вновь обозначились очертания незнакомого объекта. «По этому месту я ещë не ходил,» — мелькнула у певца мысль, и он устремился вперëд. Но... нет! В очередной раз перед ним встала та самая коряга! Боль отчаяния сжала сердце Игоря. Он опустился на землю, не в силах больше идти дальше. Вдруг во тьме, где-то далеко, вспыхнул огонёк, будто загорелась свеча. Игорь вздохнул, поднялся и медленно последовал на этот спасительный свет. Найти желанное пристанище у него не было уже ни тени надежды, лишь бы благополучно добраться до города и провести ночь на какой-нибудь скамье — домой возвращаться он не решался. Однако вскоре неизвестность начала проясняться: то не блуждающий огонëк, не свеча в избушке, а высокие окна в длинном доме освещали путь певцу. Ориентируясь на эти окна, Князь прибыл к загадочному дому, взошёл на крыльцо, освещаемое одним фонарëм, и прочёл таблицу на стене: «Дом культуры».

— Как долго я это искал! — прошептал Игорь и вошёл внутрь. Холл был красив так же, как фасад. Наверх вели две витиеватые лестницы, потолок украшен золочëнными узорами. А у входа за столом копошился с бумагами какой-то старичок, по-видимому, секретарь.

— Что вам здесь нужно? — удивился он при виде незнакомца.

— Могу ли поговорить с вашим директором? — спросил Игорь.

— Лучше скажите, что вам от него понадобилось в такой поздний час, — недоверчиво сморщился секретарь и окликнул того, что сходил вниз: — Вячеслав Владимирович, тут незваный гость к вам рвётся!

Вячеслав Владимирович вышел на лестницу и недовольно поправил очки на носу:

— У меня расписания концертов до сих пор не составлены, а тут всякие бродяги шатаются.

— Во-первых, я не шатался, а искал дом искусств, а во-вторых, я не бродяга, а певец, — Князь показал директору свою гитару, — и могу спеть на любом вашем концерте. А потому пустите меня переночевать где-нибудь в комнатах этого дома.

— С чего это? Разве не можете вы найти себе место в гостинице?

— Никаких мест мне не досталось. Вам ведь нужны талантливые? Знаю, вы нашли уже многих, таких же творцов, как вы сами. А я стану их прекрасным пополнением. Творцы же своих не бросают, верно?

Вячеслав Владимирович нахмурился, но всё же не дерзнул опровергнуть эти справедливые слова и сказал: «Проходите.» Довольный своим красноречием, Игорь зашёл в одну из комнат отдыха, разложил там кресло и уснул на нём в одну минуту.

Утренний свет большими волнами хлынул в комнату, как только Игорь отдëрнул портьеру. Новое место, новые знакомые, новая жизнь — всё это несло сладкое предчувствие ярких событий. Но в столовой за завтраком, один из сотрудников сообщил с тревогой:

— Ночь-то недобрая была!

— А что произошло? — удивлëнно поинтересовался Вячеслав Вдадимирович.

— Пал Иваныч сейчас, как всегда, звонил, сказал, что когда вчера рыбачил поздно вечером у лесопарка, человека странного видел. Приземистого такого, тощего. Бегал, значит, этот тощий по зарослям, вокруг пруда бродил, всё какого-то Игоря звал... Пал Иваныч хотел было подойти, спросить, да только всплеск и услыхал. Из воды мёртвого уже вытащил.

— И какой Игорь этому блажному среди ночи понадобился? — с раздражением развёл руками Вячеслав Владимирович.

— Ну, во всяком случае, утонувший был простым сумасшедшим, — решил сотрудник. А у Игоря уже давно сжималось сердце от ужаса: он-то точно знал, кем был этот утопленник! И что ему тогда на пороге у двери мешало пойти к Захару и предупредить его?! Не было смысла выяснять, намеренно ли Захарка бросился в воду, или случайно сорвался, но виновником его гибели Игорь несомненно видел себя, хоть и не принимал в этом случае никакого участия. О смерти Завитушкина он сожалений никаких не имел, разве что этот падший человек так и не возродился из пьянства. Но перед продюсером теперь было страшно как никогда: злой характер старого еврея был хорошо знаком ему. Гибель своего работника Бейлис ему не простит... Мучимый дурными предрассудками, Игорь, так и не доев яйцо вкрутую, вышел во двор при доме искусств. Двор этот напоминал скорее барский сад с кованной оградой и рядами белых пышных яблонь. Певец стоял под одной из них, бесцельно разглядывая голубое небо, а мысли его были далеко-далеко, в беспредельном тёмном пространстве... Неожиданно чьё-то присутствие заставило Князя оглянуться. Он увидал прелестную женщину, подошедшую к нему так неслышно. Совсем не такую, какие тянулись к нему за автографами после выступлений, и упрашивали спеть песни в баре неделю назад. Густые чёрные волосы волнами падали ей на плечи, карие глаза были глубоки и серьёзны, что отделяло её ото всех других женщин.

— Не к концерту ли готовитесь? — спросила она, по видимому, интересуясь.

— Не совсем... — тихо ответил Игорь, но тут же стряхнул с себя смущение: — Но выступить я готов, и сцена мне не чужда — мне довелось выступить в театрах и концертных залах Москвы.

— Это прекрасно, — улыбнулась женщина. — В каком же жанре вы работаете, хотелось бы знать?

— В авторской русской песне, — заявил Князь, ни слова не упомянув о бывшей принадлежности к шансону. — А вы кем являетесь в коллективе дома искусств?

— Я Елена Кирилловна Гончарова, частая посетительница этого места, так как Вячеслав Владимирович ценит мои песенные стихи и музыку к ним.

— Так вы тоже поэтесса и композитор... — заинтересовался Игорь. — И, наверняка, сами же исполняете свои творения?

— О, нет, — покачала головой Елена Кирилловна, — это наверняка дано лишь вам.

— Конечно, дано, — кивнул Игорь, неожиданно исполнившись уверенности. — Готов исполнять хоть сейчас.

— Не спешите, — серьёзно сказала она. — Сначала необходимо проверить ваш талант. Напишите стихи в вашем жанре, а я их оценю.

Игорь слегка удивился расчётливости Елены, но всё-таки последовал за ней в одну из студий. Там он припомнил все сочинëнные за последнее время строки и записал:

Собирайте, воины, полки

За ясный свет в нашей святой Руси,

Поломайте цепи и замки,

Чтобы прежнюю нам силу обрести.

Когда-нибудь, когда исчезнет зло,

Ты выпрямишься вновь, приидешь к благодати,

И будешь царствовать на страх врагам,

Великая Россия, наша матерь!

Елена была удивлена столь пронзительным и, в то же время, правдивым текстом.

— Это не песня, — покачала она головой. — Это агитация, к которой прилагается музыка.

— А что же, по-вашему такие нельзя исполнять?

— Нет, я придерживаюсь мнения Вячеслава Владимировича, что песня должна радовать, расслаблять, ласкать, воодушевлять, вселять надежду...

— А произведение такого характера, разве её не вселит? — указал Игорь на свои наброски, недовольный критикой Елены.

— Ну, извольте заметить, в вашем этюде тема рвущихся из угнетения напоминает шансон.

— Знаете, Елена Кирилловна, — поведал ей правду певец, — песни, это преображëнная поэзия, а поэзия — красиво изложенные мысли. Я не могу мыслить иначе. Я вырос среди тяжёлого и серьёзного труда, среди бывалых мужей и ведения натурального хозяйства. Такая жизнь, несомненно, воспитала во мне мышление в духе шансона.

— Однако мышление возможно изменить, — возразила Елена. — Среди труда вам, разумеется, было не до лирических размышлений и любований родной природой, но раз уж Вячеслав Владимирович счëл вас пополнением творцов прекрасного, постарайтесь до вечера сочинить песню, проникнутую истинно русским духом, где не будет жестокости шансона.

— До вечера? — изумился Игорь. — Или вы испытываете меня, Елена?

Елена же отвечала твёрдо и правдиво:

— Никто не собирается вас испытывать, просто сегодня в доме культуры намечен концерт. Город наш небольшой, талантливых исполнителей в нём мало, а вы наверняка талантлив, раз в залах Москвы выступали.

Игорь смотрел на Елену — и эта женщина, с волосами цвета густой смолы и глазами тёмными и проницательными, казалась ему особенной. Ведь все женщины, встречавшиеся Игорю, были или поклонницы, или случайные слушательницы, характеры которых, как считал Князь, мало чем отличались, — а Елена Гончарова не спешила восхищаться его творчеством, даже достойным, не высказывалась бездумно, а критиковала тактично и в то же время правдиво. И Игорь решил во что бы то ни стало выследить и поймать в русском народном духе вдохновение, чтобы официально объявить артистам и зрителям Троицка о своём служении исконно русскому песенному жанру. Он снова вышел в сад и стал глядеть сквозь ограду на старые, тонувшие в зелени, дома. Когда-то давно они принадлежали каким-нибудь купцам... А за городом что? Лес, огромный, густой, тайн которого никто не знает... Слова песни налетали сами, как порывы ветра. Припомнился Игорю и вчерашний вечер на лугу. Осталось лишь составить одновременно и мудрые, и напевные мотивы. Князь взял карандаш и быстро заработал им по блокноту, надписывая ноты прямо над словами. Он работал осторожно, тщательно всё продумывая, ведь рождалось первое дитя его новой поэзии и музыки.

Зал в Троицком доме культуры был не такой просторный, как в любом московском, но вмещал достаточное количество зрителей, готовых с интересом слушать новые композиции местных исполнителей. После всех записанных певцов и музыкантов выступила Елена с весёлой гитарной мелодией под названием «Шальной ветерок»; эта мелодия скользила, вертелась, и ритмично катилась, приводимая в движение ловкими пальцами Елены — смотрел и дивился её талантом, сочинившей и исполняющей столь сложную композицию. А затем ведущий таинственным голосом объявил участника последнего номера:

— А теперь выступает ещё не известный в наших краях, но уже знаменитый в Москве, Игорь Князевский! Пожелаем ему успеха!

Под удивлëнные аплодисменты из-за занавеса вышел человек совершенно простой внешности, да и одет он был весьма просто: в коричневые обтягивающие брюки и белую рубашку с расстëгнутым воротом. Какой же номер приготовил этот неяркий исполнитель? А он вынул из-за плеч ни к чему не подключëнную электро-гитару и заиграл на ней медленную мелодию. И в зале будто случилось что-то необыкновенное. Зрители, замерев, слушали глубокую и душевную песню его тихого голоса, что проникал, казалось, в каждое сердце.

Отчего так звенит ключевая вода?

Отчего на душе вдруг так жарко и больно?

Ведь какая б лиха не настала беда

Нам на родине всë же привольно.

Я на улицу выйду, увижу рассвет,

Что так ярко пылает сквозь бледные тучи.

И милее по сердцу мне более стороны нет —

В ней поётся и дышится лучше.

А Россия видна далеко-далеко,

И в чужие сердца западает,

И печаль утолить на раздолье легко,

Ибо родина всë понимает.

Но листва опадает и льются дожди,

И в тоске вольной птицей стремишься ты к счастью.

Всë наладится вскоре, надейся и жди,

Все минуют невзгоды, ненастья.

И по-прежнему ярко сияет заря,

И всегда хорошо так в душе песни льются...

Все родимые нивы, леса, небеса, луга и поля

В нас вовеки веков остаются.

А Россия видна далеко-далеко,

И в чужие сердца западает,

И печаль утолить на раздолье легко,

Ибо родина всë понимает.

В своём успехе Игорь нисколько не сомневался, но никак не рассчитывал, что зрители будут в таком восторге кричать «Браво!» и аплодировать ему стоя. Растроганный певец послал им глубокий поклон, и даже когда ушёл за кулисы, овации ещё долго не умолкали.

— Чудесно! Превосходно! — встретил его изумлëнный Вячеслав Владимирович. — Давно у нас не было таких талантов.

— Замечательный номер! — похвалил ещё один сотрудник. — Нам как раз не хватало чего-то по-настоящему русского.

Игорь с улыбкой кивнул им и скорей направился в комнату отдыха. Слышать похвалы ему приходилось уже много раз, но что-то подсказывало ему, что он заслужил их по-настоящему именно этой новой песней. Тут от пёстрой и суетливой толпы отделилась Елена и взглянула на Игоря восхищëнными глазами:

— Игорь Святославович, это просто бесподобно! Авторские русские у нас звучали, но им не хватало такой душевности, как в вашей.

— Вы были правы, — улыбнулся он. — Мышление возможно изменить. И теперь я безоговорочно признаю авторскую русскую песню своим жанром.

— А по-моему, иного жанра вам и не нужно, — заметила Елена. Вы же просто созданы для всего русского — и по внешнему виду, и по душе, наверное, тоже...

— Бесспорно, — подтвердил Игорь. — Работать для своего народа — есть мой смысл жизни. Я — Князь. Так меня товарищи называют... да и я себя тоже.

Задача была выполнена... Теперь для Игоря началась новая, очень насыщенная жизнь.

С того удачного концерта Вячеслав Владимирович старался вставить «восходящую звезду русской песни» в каждую шоу-программу. Слава Игоря возросла небывало. Такого количества почитателей ему не удалось снискать даже в Москве. За последние дни Князь точно нёсся куда-то, подгоняемый всë новыми и новыми впечатлениями. По всем домам культуры ездил он с другими певцами и музыкантами, и везде узнавали его и восхищались им зрители. А его сотрудничество с Еленой Кирилловной переросло в нечто большее. Она оттачивала каждую написанную им песню и музыку, подсказывая, что и где лучше прозвучит. И во всей её помощи, даже в критике, Князь видел такую заботливую ласку и тёплую привязанность, что думал, сидя вечером у окна в гостиничном номере:

«Несомненно, эта женщина послана мне самой судьбою. В этом городе я, как и ожидалось, обрёл вдохновение, но никак не гадал, что мне явится муза, которую я не представлял в мечтах, но ждал сердцем. Вместе мы будем замечательными партнёрами по творчеству и даже по исполнению... Ну, конечно, возражений нет! Она моя Маргарита, я её Мастер... А значит, любые трудности нам нипочём. Да и какие могут быть трудности? Жизнь стала так прекрасна!»

Тут в гостиничный номер вошла Елена и поставила на стол чай с ореховым кексом.

— С ужином и сном Вячеслав Владимирович велел поторопиться, — сказала она. — Завтра выступаем на площади.

— Я знал, известность, рано или поздно, нас туда приведёт, — улыбнулся певец. — Ведь наши песни учат любить Русь.

— Да мало ли ещё таких русских исполнителей? — слегка смутилась Елена.

— Может, и немало, но значительно меньше тех, кто поёт о любви, о работе, о праздниках. А ведь я певцом стал не просто публику потешать, а чтобы заявить, о чём думаю, и что люблю. В шансоне истины не оказалось, а в жанре всего русского была не только истина, но и любовь, какую мне выражают мои теперь многочисленные почитатели.

— А завтра наверняка их станет ещё больше, так как исполнять новую песню мы будем вдвоём.

— Вдвоём? Это Вячеслав Владимирович так устроил?

— Да, именно он. Пришло ему на ум сделать из нас дуэт.

— Так это просто чудесно! Пусть ты и неуверенна в своëм голосе, но, быть может, на сцене у тебя появится уверенность?

— Игорь Святославович, — сделалась серьёзной Елена. — Поймите, мой голос совсем не певческий. Уж где-где, но только не на сцене уверенность возникнет. Если уж суждено мне на одной сцене с вами выступать, голос мой, наверняка, будет звучать тихо и застенчиво.

— Ну, ничего, — приободрился Игорь. — Это на первый раз, а в последующие выступления твоя застенчивость исчезнет. Ведь наши песни просто пленяют сердца, просто поднимают народ на путь истинный!

— Вы благородны, Князь Игорь, но будьте осторожны, — улыбаясь, предостерегла певца Елена. — Ведь если национальные песни поются с такими целями, обязательно найдутся противники этого дела, различные недоброжелатели и просто завистники, которые будут стараться всячески навредить вам, а то и вовсе свергнуть со сцены.

Но лихой Князь, вдохновлëнный успехом, не внимал её предостережению, а смотрел с воодушевлением на звёзды, повисшие над чернеющими в ночи горами. Затем сказал подруге смело и решительно:

— Ни враги, ни опала не страшат меня. Меня любят, — а любящих всегда будет больше ненавидящих. Такие, как я, всегда выходят победителями.

— Что ж, — пожала плечами Елена, — вы уверены в себе, а это важно.

...После ужина Игорь не засыпал ещё долго, любуясь сумерками спящего города. Казалось, даже залитые яркими лунными лучами деревья, разделяют его счастье, не качаясь и не шепчясь, а замерев от радости. И соловей вдалеке пел не обычно, а тонко и нежно, как маленькая серебряная скрипка.

Лишь только Елена опомнилась, что ей сегодня петь, волнение заставило её трепетать.

— Игорь Святославович, где вы? — заглянула она на первый этаж гостиницы, где музыканты настраивали инструменты.

— Твой Игорь наверху, одевается, — сказал ей один бородатый гитарист и обратился к худому скрипачу: — Знаешь, его песня про Россию и в самом деле очень правдива. Интересно, какие ещё шедевры готовит публике этот русский князь?

— У него не просто шедевры... — задумчиво проговорил скрипач. — У него нечто сильное, притягивающее, объединяющее народ... Не доведёт его до добра такая сила песен!

Но гитарист лишь самоуверенно заявил:

— Брось навязчивые предрассудки! Что возносит, то не губит, а плетёт славы венок!

Князь тем временем любовался собой перед зеркалом в новой белой рубашке, но на сей раз более приличной, с длинным рукавом. Елена, войдя к нему, застыла, удивлённая его красотой: «Как же он прекрасен, как величав! Ну, конечно, только его голосу и звучать на сцене, мой будет совсем ни к чему.»

— Игорь Святославович, — как всегда серьёзно начала она, но без прежней твёрдости, — позвольте на выступлении звучать лишь моей музыке в паре с вашей, но не голосу. Пусть Вячеслав Владимирович обругает меня, но...

Не справившись с волнением, она замолкла, и Игорь, воспользовавшись этим молчанием, сказал подбадривающую речь:

— Поверь в себя, поверь в силу своего голоса! Ты знаешь, для чего я пою. А когда ещё и ты запоëшь со мной, то наши помыслы станут народу ещё яснее! Ведь когда на сцене сразу два человека воспевают родину, то люди видят это единение и начинают любить всë родное искренней и непринуждённей.

После таких уверенных и правдивых слов Елена немного успокоилась и сказала:

— Посмотрим, судьба покажет. А ты надень куртку и шарф — день сегодня прохладный.

Игорь накинул чёрную куртку, повязал красный шарф и ещё раз оглядел себя в зеркале:

— Застёгивать не стану — пусть и рубаху видно будет, — решил он.

— Красота! — восхитилась Елена.

День и в самом деле выдался прохладным и ветреным, но солнце светило широко и ясно. Большая, обширная, осенëнная прожекторами и экранами сцена была сооружена на площади ещё с вечера. От самой сцены и до самой проезжей части толпились седые старики, тепло одетые старушки, модно стриженные парни, накрашенные девушки. Со всего города понаехали посмотреть концерт нового певца. Они с нетерпением ждали его, пока выступали какие-нибудь неизвестные новички, или уже порядком надоевшие исполнители. Но вот спеты все песни программы, и для Князевского с Гончаровой наступает ответственный момент.

— Смелей, — шепнул Игорь Елене и подмигнул ей. Та вздохнула, собираясь духом, взяла свою электро-гитару и последовала за другом на сцену, к яркому солнечному свету...

Как под солнцем, солнцем ясным,

Во широком поле,

Статный, вороной, прекрасный

Конь гулял на воле,

Статный, вороной, прекрасный

Конь гулял на воле.

Голос Игоря, как казалось Елене, казалось, летел далеко-далеко, дальше площади, дальше самых гор, что высятся над лесами... А проигрыш в этой песне и в самом деле напоминал лихую скачку вольного коня, которого никакие преграды не страшат... Отдавшись всей этой энергии и простору песни, Елена запела звонко и смело:

А краснá деви́ца молвила

Кóню вороному:

«Ждёт вестей добрых от меня

На чужбине храбрый воин

Ждёт вестей добрых от меня

На чужбине храбрый воин

Он наездник и хозяин твой

Резвым ветром к нему мчись,

Передай ему привет сердечный мой

И на силу не скупись

А следующий куплет Игорь и Елена спели вместе:

Верно хозяину служи,

Вместе с ним ты бей врагов

Чтобы продолжала жить

Слава уральских казаков!»

Нет... То было не просто выступление, то было явление милых сердцу посланцев с очередной песней, пополняющей русское песенное творчество. Аплодисменты Игорю и Елене не смолкали долго... И когда они ушли за кулисы, участники дворца культуры осадили их с поздравлениями, возгласами, хвалами...

— Спасибо, премного благодарен, — добродушно кивал Князь.

— Да что вы... Не стоит! — смущалась Елена, даже не имея возможности поведать другу, как обрела смелость. К ним подошёл удивлëнный и счастливый Вячеслав Владимирович.

— Это было великолепно, Елена Кирилловна! — восхитился он. — С этого дня я не имею права приказывать вам, чудесному, поистине славному дуэту. Хотите записаться в Троицкий театр — пожалуйста. Хотите искать славы в другом городе — тоже не возражаю. У звёзд своё мнение, как и где лучше выступать.

Растроганные великодушием режиссёра, Елена и Игорь попросили дать им свободного времени до вечера, на что Вячеслав Владимирович, конечно же, безоговорочно согласился. Они думали миновать площадь через старый сквер — куда! Вездесущие поклонники и тут не дали им проходу! Поздравляют, восхваляют, автографы требуют... Игорь схватил Елену за руку и побежал прочь от толпы, но от неё отделился какой-то мужичок...

— Игорь Святославич, стойте! — кричал он на бегу. — Это ж я, Максим Анатольич!

— О, здрасьте! — обрадовался Игорь и пожал ему руку. — А я ещё после первого выступления хотел уведомить вас о своей новой песни «Россия видна далеко». Но номер вашего телефона у меня не был записан, а других возможностей сообщить вам у меня не имелось... Успех пришёл внезапно и безоговорочно, и меня возили по всем домам культуры.

— Это стоило того — вашему таланту русского духа необходимо было развиваться, — улыбнулся Максим Анатольевич. — Я же узнал о вашей песни из свежей газеты. А теперь уже и весь город знает, что наконец-то появился русский певец, которому дорого всë, что называется родиной. И даже два певца...

Он впервые обратил внимание на Елену.

— Кто вы, прекрасное дарование авторской песни?

— Елена Кирилловна Гончарова, певица, но пока ещё не талантливая. — представилась она.

— Однако ваш дуэт был чудесен! И в самом деле, будто видел бескрайнее русское поле и бег лихих коней по нему...

— Да, я взял за основу народную песню, а остальной текст придумал сам, — пояснил Игорь и добавил: — Елена Кирилловна всë-таки помогала мне своей справедливой критикой.

— Ну, конечно! — не переставал восхищаться Максим. — Только поэт и муза могли создать творение, в котором не только народ русский славится, но и упоминается о казаках нашего великого Урала. Я ведь сам казак! Потомственный! Этот шедевр надо отметить!

Максим Анатольевич повёл Игоря и Елену к себе домой провести время за дружеским застольем. Дом Максима был одноэтажный и не слишком богатый, но вполне просторный и уютный.

— Ставь самовар, Аксинья, я с гостями, — возвестил он жене.

— Чегой-то они с гитарами? — изумилась Аксинья Никифоровна. — Певцы, видать?

— Певцы, да не какие-нибудь — на весь город известные! — не без гордости произнёс Максим Анатольевич. Добрая хозяйка ахнула и засуетилась на кухне, спеша угодить знаменитостям. Калачи зарумянились, самовар вскипел, и гостеприимные хозяева принялись потчевать Игоря с Еленой. Когда они поинтересовались, как певцу удалось сделать такую карьеру в авторском русском стиле, Князь ответил так:

— Достаточно было одной песни, чтобы карьера сделалась сразу. До этого я был один малоизвестный из московских шансонистов, но когда моë мировоззрение изменилось, я запел в русской теме, — и, что удивительно, оказался в ней очень талантлив.

— Несомненно, петь именно о красоте и душе Руси — это твоë призвание, — улыбнулась ему Елена.

— Да, станет не только великим певцом, но и узнаваемым представителем своего народа за границей! — прихлебнула чаëк Аксинья Никифоровна.

— Вот увидите, прозвучит на весь мир! — подтвердил Максим. А Игорь на такие хвалы искренне поведал:

— Мне действительно хотелось бы быть услышанным, но не ради яркой славы и больших денег, а ради того, чтоб поняли смысл моих песен. Ведь я несу в них тот свет, который светит моему народу, выводя его на путь истинный.

Впечатлëнные речью Князя, Максим и Аксинья Никифоровна попросили его спеть им, и он безотказно взялся за гитару. Он спел две песни из своего русского репертуара, а Елена подыгрывала и подпевала ему. И даже хозяйка не смогла сдержать восхищения:

— Вот это настоящий русский князь! А вы, Елена Кирилловна, будете замечательной княгиней в этом дуэте.

Елена смущённо опустила взор и поскорее откусила от пирога.

— А не могли бы вы впоследствии написать что-нибудь про казаков уральских? — спросил Максим Анатольевич. — Мне было бы очень приятно услышать про них в вашем исполнении.

— Не потому ль у вас шашка висит, что вы потомственный казак? — усмехнулся Игорь, глядя на висящую на настенном ковре казачью шашку в ножнах.

— Точно! — Максим снял шашку, достал из ящика комода белую папаху и всë это надел. — Аксинья, тащи фотоаппарат — сделаю фотографию с восходящей звездой русской эстрады!

...Когда фотография была сделана, Игорь вышел на крыльцо и вдохнул в себя струю свежего вечернего воздуха. Деревья в старом саду темнели густой, самой зелёной листвой, сверчки заливались в траве, тихо пищала на отцветающей вишне какая-то маленькая пташка. То уже не весна ступала по уральской природе — тёплое, дивное лето настало пока жил и творил князь Игорь в Троицке. И за этот месяц ему удалось найти не только песенный жанр по душе, но и хороших друзей... До этого не раз доводилось ему весело проводить время в компании своих товарищей-певцов, однако таким счастьем жизнь не баловала его уже давно. Игорю хотелось, чтоб этот сладкий, упоительный вечер не кончался, чтоб каждый день был отмечен какой бы то ни было радостью... Но вдруг в кармане куртки зазвонил телефон. На видеосвязи был Миха, явно взволнованный чем-то:

— Игорь, где ты там бренчишь?! Тут Бейлис изводится совсем, кричит, что публика новых концертов от тебя требует!

— Как? — вспомнил Князь. — Две недели уже миновали? Совсем забыл я, что отпуск мой так короток...

— Да уже третья неделя началась, пока ты свои новые песни представлял! — сурово сообщил Миха и добавил: — А мы из интернета узнали новость о твоём взлёте в русском жанре — нам понравилось! Обязательно спой нам, когда приедешь. Да что нам, всему народу споëшь на первом московском концерте! Пускай Бейлис будет бранить нас на чëм свет стоит — ты заявишь столице об истинном себе! И ему, самодуру, придётся волей-неволей смириться с твоим творчеством и оплачивать наши выступления!

Но Игорь, в отличии от друга, с тоской понимал, что такое невозможно.

— Он может и не смириться... — мучимый нехорошей мыслью, покачал головой Князь. — Он может уволить! И непременно из своей вредности потребует при увольнении возмещение ему все расходов, а это, сам знаешь, недëшево! А то ещё и права отберёт на все песни — и на прежние, и на будущие... Нет, Миха, пока остаётся только покоряться...

— Ах, как же ужасно быть пленниками собственной карьеры!.. — вздохнул Миха и горячо пообещал: — Но когда-нибудь мы точно вылетим на свободу творчества!

— Надеюсь и верю, — с надеждой глянул в небо Князь, и разговор был кончен. На крыльцо вышла Елена и вопросительно окликнула:

— Игорь Святославович?

Он обернулся и глянул на неё с затаëнной печалью:

— Друг звонил, просил возвращаться в Москву, так как мой продюсер того требует.

— Как? — удивилась Елена. — Вы не говорили мне прежде, что у вас есть продюсер в Москве.

— Есть, хотя я от всей души желаю, чтоб его у меня не было, в силу его скверного характера, — неожиданно для себя Игорь решил рассказать своей подруге всë. — Все мои песни в этом тихом и уютном городке были лишь кратким отпуском, а теперь я снова возвращусь в пусть большую и величественную, но пыльную и шумную Москву, и буду петь шансон, так как продюсер считает этот дрянной жанр выгодным.

Елена смотрела на друга с разочарованием и даже сожалением: она не ожидала, что этому певцу придётся так скоро покинуть полюбившиеся ему места, да ещё и страдать под гнётом своенравного продюсера!

— Зачем, Игорь Святославович?.. — проговорила она в отчаянии. — Зачем возвращаться туда, где не будет вам жизни? Останьтесь, ведь вам тут многое так полюбилось!

Игорь поднял голубые глаза — сколько страсти, сколько горечи было в его взгляде!

— О, Судьба всесильная! Будь бы на то моя воля — я, вне сомнений, остался бы в этих живописных местах навсегда! Но скрываться нету смысла — свирепый волк отыщет даже по запаху. Да и рассчитаться с ним я бы не смог, уходя добровольно. Прости, Елена. Это долг — не певца, а публичного исполнителя, кем я стал в Москве поневоле.

Ночная тьма окончательно поглотила двор, лишь на крыльце мерцал тусклый фонарь. Елена сокрушëнно сжимала виски, Игорь не отрывал взгляда от ясных звёзд троицкого неба, будто запоминал их ласку... А из сеней послышался весёлый голос Максима Анатольевича:

— Раз баранка, два баранка, три баранка... И всë Максим... Один Максим Анатольич! Выручайте, певцы-молодцы! Как раз две остались — для вас! В клубничном варенье, моей Аксиньей Никифоровной готовленном.

— Благодарю вас, сытый уж я, — глухо отозвался Князь.

— Как — сытый? — слегка недоумевая, спросил Максим. — Устали, что-ли?..

— Некогда мне. Я пойду домой — после такого дня необходим хороший сон...

Игорь простился с хозяином пожатием руки и удалился со двора, а Елена объяснила:

— Завтра он снова уйдёт на гастроли.

Затем поскорее отвернулась, чтоб Максим Анатольевич не догадался о её лжи: сказать правду она отчего-то не могла...

Несмотря на убеждение перед Максимом, Князь так и не заснул: он знал, что Бейлис будет мстить ему за гибель Захарки Завитушкина, и эта мысль не давала ему покоя. Лишь к утру Игорь немного забылся, но, едва пробудившись, сию секунду опомнился, что ему нужно ехать к ненавистному продюсеру, и смертельная тоска овладела им. Так больно ему было расставаться с уютным домом, всецело ему принадлежащим, с городом, облик и воздух которого пропитаны вдохновением, и — с Еленой Гончаровой, милой и доброй... И всë же, как ни горько было расставание, Игорь собрал вещи и купил билет на поезд. Узнав об этом, Елена разволновалась и предложила Князю проводить его, на что он согласился без лишних слов. В день отъезда Игорь с Еленой едва притронулись к завтраку на балконе дома, любуясь на Троицк, тонувший в целой роще фруктовых деревьев. И когда подъехало такси, чтобы увезти из него прочь, Максим и Аксинья выбежали провожать «князя русской песни», будто предчувствуя, что его «гастроли» будут далëкими и долгими... Игорь видел эти простодушные, любящие лица, слышал искренние пожелания, и, пряча глаза, поспешно сел с Еленой в такси. Когда наконец прибыли на вокзал, солнце зашло за полосу серых туч, и небо стало хмурым, а воздух — холодным, будто и природа разделяла печаль двоих певцов. Да и поезд скоро подполз, не дав Игорю вдоволь наглядеться на свою музу, что помогла развиться новому жанру в его творениях...

— Прощай, милая Елена. Спасибо тебе за счастье, которым ты одарила меня.

— Спасибо и вам за прекрасный вклад в авторский русский жанр, — стараясь сохранять сдержанность, поблагодарила Елена, хотя отчаяние её было глубоко. — Поверьте, с вами работать было... лучше всего. Может, когда-нибудь ваши песни будут услышаны и признанны всем русским народом...

— Я надеюсь всем сердцем, но...

На Игоря вдруг нашло предчувствие чего-то ужасного, безысходного... Голос его дрогнул:

— Мне кажется, что я не доживу до этого счастья...

— Что ты, Игорь! — зажав губы ладонью, вскрикнула Елена. Не желая верить, она словно окаменела... Только пронзительный свист локомотива вернул её в себя, и она достала из чемодана Игоря красный шарф — тот самый, что красовался на её певце во время недавнего выступления...

— Вот, — повязала она шарф ему. — Погода испортилась, а с ним тебе будет теплее.

С вещью, подаренной любимой, всегда теплее... но не в вечной разлуке! Князь схватил Елену и прижал к себе. Как сквозь сон, гладил он её шелковистые волосы, мысленно виня себя, что раньше не признался ей в любви. А сейчас на это просто не осталось времени, потому что локомотив свистнул в третий раз. Медленно выпустив её руку, Игорь вспрыгнул в нужный вагон и прошёл в своё купе, выделенное ему одному как узнаваемому певцу Троицка. Бросив на пол чемодан, он взглянул в окно и увидел Елену, идущую вслед за набирающим ход поездом, с мольбой протягивающую руки... Налетевший порыв ветра растрепал её волосы, и те чёрными локонами развевались вокруг её бледного лица... Игорь глядел на неё, пока движение поезда не скрыло её из виду. А вместе с ней исчез и прекрасный, милый сердцу Троицк! Исчез, будто и не было его никогда в жизни московского певца, растаял, будто короткая иллюзия счастья, будто обыкновенный сказочный сон... Лишь только развеялись в тумане последние очертания чудного города, Игорь прижался к стене и, зажав рот шарфом, дал волю слезам...

— Глядите-ка, ребята! Его ненавистный человек поджидает, — а он и не дрогнет!

Это встретил Игоря на вокзале возглас Михи. Непоколебимый князь русской песни знал, что впереди его ждёт нечто ужасное, и продюсер будет тому виной, но деваться было совершенно некуда — и он смиренно шёл навстречу судьбе, со спокойной улыбкой отвечая на все вопросы друзей и печально вздыхая на их напрасные утешения о возможном помиловании Бейлиса. Ему ли не знаком прескверный характер этого еврея, ему, лидеру, отвечающему за всю рок-группу!

Но вот и театр рядом... Игорь прошёл туда в ледяном спокойствии. Грянь сейчас гром — всë равно! Рок-группа «Самоцвет» вошла в продюсерский кабинет, чтобы, как обычно, встретить благодетеля и выслушать его указания. Но Иосиф Моисеевич, видимо, не спешил отворачиваться от окна.

— Что ж... весь «Самоцвет» здесь... — прозвучал в тишине неприятный голос продюсера, и, будто желая в этом убедиться, он медленно обернул своё сухое серое лицо.

— Разрешите переговорить с вашим лидером один на один, — тихо и сурово сказал продюсер и знаком приказал участникам удалиться. Те, ещё раз взглянув на Игоря, вышли за дверь, но он знал — они рядом и ловят каждое их слово. А в глазах Иосифа Моисеевича всë сильнее разгорался тот дикий огонь, которого Игорь всегда так опасался.

— Я слышал, Игорь Святославович, как вы развлекали наивный провинциальный народец прогнившим жанром русской лирики. Слышал, как и рекламировали вас всякие недалёкие умом, верно, ни для чего другого, кроме как покрыть вами свои расходы... Я знал, Игорь Святославович, что вы лихой удалец... Но не настолько, чтобы предать смерти моего работника!

Князь сердцем чувствовал — о Завитушкине и будет гнев продюсера. И начал достойно отражать удар всеми возможными силами:

— Помилуйте, Иосиф Моисеевич, предавать смерти вашего работника у меня и в мыслях не было. Его гибель была совершенно случайной.

— Помилуйте, Иосиф Моисеевич, предавать смерти вашего работника у меня и в мыслях не было. Его гибель была совершенно случайной.

— Случайной? Мне доложили, что он сорвался ночью в озеро, и вы, имея возможность помочь ему, так сказать, тупо положили болт!

— Такой возможности у меня не было, так как я не был свидетелем этого несчастного случая.

— А не вы ли должны были отвечать за него, зная его влечение к спиртному?

Взгляд Князя дрогнул — в этом Бейлис действительно был прав. Но сказать, что не обращал внимания на Захара Никодимовича из-за своей неприязни к нему, значило вызвать у продюсера ещё больший гнев. И Бейлис, видимо, заметил мелькнувшее чувство вины в глазах Игоря, потому что выбросил вверх указательный палец и сказал почти торжествующе:

— Эта-то безответственность вашу карьеру и погубила! Я и держал-то вас в своём жанре только из-за харизмы вашей — все концерты, где бы ни участвовал Князевский Игорь, полные залы набирали! Но теперь я благополучно могу вышвырнуть его на все четыре стороны, перед этим забрав с него компенсацию немалых затрат.

Дурное предчувствие сбылось — Игорь знал, что ему с Бейлисом не рассчитаться. Сохраняя спокойствие, Князь хотел было договориться по-хорошему, но тут раскрылась дверь, и вперёд выступил всегда порывистый Миха.

— Слушайте, вы! — дрожащим от возмущения и волнения голосом произнёс он. — Этот человек — неотъемлемая часть народной песни, и вы его не уволите!

— А вы не имеете права ни подслушивать, ни вмешиваться в личные дела шефа! — грозно проскрипел продюсер. Но Миха, вконец вышедший из себя, не желал ни слушать его угрозы, ни видеть отчаянные знаки Константина.

— Кто обвиняет несправедливо, не шеф нам! Отстань от нашего Князя, и катись, куда знаешь! Нам не нужны услуги дрянного жида!!

Егор ударил Миху локтем под бок, но было поздно. Эти слова были ядовитой стрелой. Серые глаза Бейлиса на миг распахнулись, а затем всë его противное лицо задëргалось. Корявая его рука потянулась к ящику бюро, открыла его и вытащила оттуда...

— Оскорбление национальности вам даром не пройдёт, — прошипел он, вздымая в воздух револьвер. — Я тоже в таком случае буду откровенен: если вы выступаете против меня в целях антисемитизма, то у меня есть право защищаться! И лично для меня не важно, как — словом или оружием, — главное, чтобы честь осталась чиста! Одумайтесь, пока не поздно! Одно только моё движение по курку — и свершится нежеланное для вас правосудие!..

Угроза была нешуточная. Друзья, глядя на лицо продюсера, пылающее ненавистью и презрением, застыли в совершенном недоумении и ужасе. Но когда палец Бейлиса двинулся по курку, издав жуткий щелчок, Константин не выдержал. С воплем «Ради всего!!!» он рванулся и схватил продюсера за руку, с намерением то ли выхватить пистолет, то ли просто остановить противника.

— Прочь, щенок!!! — оттолкнул Бейлис парня, и такой жестокости Игорь уже не смог стерпеть. В один прыжок он очутился сзади противника и попытался схватить его за руки, а Егор и Миха подступили спереди.

— Беги! — прохрипел Игорю Миха, сжимая Бейлиса, что вырывался в страшных проклятиях. Однако Князь не мог оставлять оружие в руках опасного человека. Он почти уже вывернул револьвер из его руки, а за другую руку удерживал Миха. Но противник вдруг, превозмогая Михину силу, нанёс ему удар кулаком в челюсть и спустил курок.

— Погоди, коршун, крылья обожжëшь! — сердито сказал Егор, связывая руки продюсера кушаком. А Константин и держащийся за ушибленную челюсть Миха, в оцепенении смотрели на Игоря, что пятился назад, зажав ладонями кровоточащую рану...

— За что?.. — подняв глаза к потолку, прошептал он. Затем прислонился к стене и стал медленно сползать на пол...

Следующие два часа были для «Самоцвета» настоящим кошмаром... Пока Миха обрывающимся от ужаса криком звал по своему мобильнику скорую, Константин отчаянно окликал Игоря и всевозможными способами пытался привести в чувство. Сообразительный Егор, не тратя времени впустую, изорвал собственную рубаху и наложил тугую повязку, чтобы хоть как-нибудь остановить кровотечение. Какие-то невольные свидетели позвали и остальных сотрудников театра; Миха указывал им на бесчувственного Игоря, на нейтрализованного Бейлиса, и ругался на чëм свет стоит. Первой к театру прибыла полиция, которой сдали Иосифа Моисеевича. А скорая приползла только через полчаса после неё, да и врачи, прежде чем забрать несчастного Игоря, убили всякую надежду безжалостным заявлением о критическом состоянии. Глядя вслед уезжающей машине, парни просто не знали, что и думать теперь. Константин рыдал, как мальчишка, Миха в гневе грозил кулаком небу, а Егор смотрел пустым взглядом в раскалённый асфальт, и никогда ещё не был так мрачен.

Яркое полдневное солнце словно насмехалось над печалью прекрасной женщины. Она брела по жарким и весёлым улицам, сама не зная, куда, и взгляд её был обращён в пустоту. А ей бы сейчас располагаться в саду дома культуры, что в любое время открыт для ненасытимых творцов, и наигрывать лирические романсы на гитарных струнах... Но кто же тому виной, что безжалостная судьба нанесла свой страшный, неотвратимый удар? Что это случилось с Игорем?.. С этим одухотворëнным, замечательным человеком!.. С её человеком! Елена сама не заметила, как пришла к маленькому дому Кушаковых, с крыльца которого её поприветствовала Аксинья Никифоровна. Но Елена не могла произнести ни слова, глаза её были опущены, а слух, казалось, вовсе пропал. Только после второго настойчивого вопроса Аксиньи Никифоровны она сдавленно произнесла:

— Это всë... продюсерское своеволие... Оно убило Игоря!

— Ахти! — ахнула хозяйка. — Да как это — убило? Кто убил? Расскажи же толком!

Но Елена лишь сжимала губы, не поднимала головы, и всë-таки не могла унять слëзы, что неумолимо струились по щекам. Аксинья завела её на кухню, напоила ключевой водой, попросила собраться духом и сообщить правду, какой бы тяжёлой она ни была. И Елена Кирилловна поведала всë, что увидела утром в ленте интернет-новостей: в одном из современных театров Москвы был застрелен солист группы «Самоцвет» Игорь Князевский в результате потасовки, причина которой неизвестна.

— Но это наверняка произошло из-за конфликта с самодуром-продюсером, о котором Игорь решился сообщить мне перед самым своим отъездом, — сокрушалась Елена Кирилловна. — По всей вероятности, ему стало известно о специализации Игоря в новом жанре... Если другие продюсеры ещё могут считаться с личным мнением исполнителей и хотя бы договариваться с ними, то он, подлец, ничего, кроме шансона, не признаёт!

— Ах, роковое столкновение! — всхлипывала Аксинья Никифоровна. — Так вот ни за что, ни про что и погибают святые духи русские!

И обе женщины — старая и молодая — горько плакали, кляня в душе лицемерный и мерзостный шоу-бизнес. Аксинья, вся трясущаяся и согбенная, похожая на затравленную собаку, прошипела гневно:

— Хорошо ещё, мой Максим в командировку отбыл... Как бы у него на этого негодяя сабля зачесалась, знай он только его имя!

— Не сокрушайтесь столь отчаянно, — попыталась хоть чем-нибудь утешить её Елена. — Негодяй уже задержан полицией, он же продюсер группы «Самоцвет», и имя его, бесспорно, известно — Иосиф Моисеевич Бейлис.

Аксинья Никифоровна вдруг замерла и настороженно на неё взглянула:

— Бейлис, говоришь? Моисеевич?

Елена удивлённо кивнула:

— Да, в новостях всë точно.

Аксинья в миг стала суровой, словно почуяла близость чего-то давнего, но по-прежнему враждебного.

— Вот он где! — произнесла она как бы сама себе. — Изверг! Как досадно, что он ещё жив!

— Вы его знали?

— О, ещё как знала! Этот преступник в былые годы знатно навредил нам!

И Аксинья Никифоровна начала рассказывать, сначала с осторожностью, а потом с жаром, как она и её муж стали жертвами преступления этого гнусного человека, тогда ещё не состоятельного и никому не известного. Елена Кирилловна слушала и поражалась всë сильнее: так вот он какой, оказывается, этот Иосиф Бейлис! Во много раз хуже, чем говорил о нём Игорь, чем она себе представляла! И знай бы только Елена о его тёмном прошлом, она бы ни за что не допустила возвращения своего любимого к этому мерзавцу! Что ей тогда мешало отдаться спасительному предчувствию? Что тогда её остановило там, на платформе вокзала?!

Никакими словами нельзя было выразить вопль души Елены Кирилловны, вопль отчаянный, негодующий, взывающий, казалось, к самому провидению. Никому никогда не была понятна эта несправедливость, почти подлость того, что светлые и великодушные люди гибли так внезапно и трагически. И когда эта подлость, эта несправедливость, разбивала человеку сердце вдребезги, он становился готов на всë, чтобы сделать хоть что-нибудь наперекор, чтобы зло не оставалось безнаказанным. Елена Кирилловна погрузилась в мрачную задумчивость; сложные, смекалистые планы строились в уме её... И, конечно же, она поделилась ими с той, которая уже много лет томилась от обиды и бессильной злобы на ненавистного негодяя.

— Всë это осуществимо вполне, ведь виновный находится под стражей, и совсем скоро состоится суд над ним... — уверенно увещевала Елена Аксинью Никифоровну, полная холодной расчётливости.

— И свершится долгожданное возмездие! — подняла та суровые глаза, точно восставшая из тени унижения.

Врачи только второй день вели борьбу за жизнь Игоря, но друзья его уже теряли счёт времени. Летнее солнце, похожее на отвратительную расплывчатую яичницу, катилось по безупречно голубому небу с наглой медлительностью; где-то неподалёку резал слух смех выздоровевшего ребёнка; и только яблони роняли белые лепестки, словно траурные слëзы. Миха нервно сопел и мелькал по крыльцу из стороны в сторону; Константин же вовсе сидел на скамье, весь поникнув, как побитый градом цветок. Наконец из больницы вышел с окаменевшим взором Егор. Друзья напряжённо ожидали каких бы то ни было вестей об Игоре. А Егор, не умевший ни уклоняться, ни притворяться, сказал тихо и печально, но с неумолимой прямотой:

— У него острое пулевое ранение грудной клетки — вы понимаете, тяжёлое. Можете надеяться на всë, но все врачи заявляют, что он безнадёжен...

Константин со стоном прикрыл глаза ладонью, неверящий взгляд Михи упал вниз.

— Не, ну... Как же так? — качал он головой, ничего не замечая. — Неужели... Неужели он...

— За что?! — вскричал Константин. — Такой талант!.. Такая душа!..

— Перестань!! — не выдержав, рявкнул на него Миха. — Перестань, а то я сам... Не рви моего сердца, мальчишка!

Константин испуганно и медленно перебрался в угол скамьи.

— Просто я... — смущённо всхлипывал он, — не могу понять... как такой талантливый, исключительный певец... да и просто хороший, честный, благородный человек...

— Да, — промолвил Егор ровно и смиренно, словно заявлял о неоспоримом факте. — Песни, берущие за душу и мысли, принесут исполнителю славу, но трагическая гибель обессмертит его.

Миха вздрогнул и вздёрнул на него негодующий взгляд: он что, издевается? Как он смеет говорить о смерти друга в положительном смысле?!

— Ты, хиппарь, горазд эпитафии сочинять, я вижу! Это не увековечение, а несправедливость! Преступность против ценного и великого! Убит очередной русский поэт! И что самое подлое — убит евреем!! Тут нужно не башку пеплом посыпать, а действовать! Когда суд начинается? В двенадцать, что-ли?.. Давайте, братцы, поспешим, чем быстрее, тем лучше!

— Чем оно лучше? — хмуро спросил Константин. — Твои порывы Игоря не оживят.

— Чтобы его оживить, делают всë врачи, а не мы, — холодно напомнил Егор и потащил Константина за неуправляемым Михой. Он, впрочем, всегда был неуправляемым во время эмоциональных срывов...

Зал суда был полон. Присяжные водили глазами то по судье, зачитывающему обвинительный акт, то по самому подсудимому, озлоблëнно согнувшемуся и глядевшего на всë проклинающим взглядом, то по револьверу, находящемуся на столе. Судья, человек строгий, нахмуренный и, вероятно, невыспавшийся, громко воззвал:

— Вызывается свидетель Егор Казанцев!

Егор, внимательно выслушав вопрос о причине и течении потасовки, и спокойно, без единой эмоции на лице, выложил судье всë до последней детали.

Миха нервно скрипел зубами, иногда не выдерживая и приправляя рассказ ужасающими подробностями. Судью, не терпящего никаких отступлений от светских манер, Михины выпады дико раздражали, и он не обрывал Перепелова лишь из-за дополнительных сведений.

— А вы уверены, — осведомился судья, — что Игорь Князевский не причастен к гибели Захара Завитушкина?

В ответ Миха горячо заявил:

— О, Игорь никогда бы не предал смерти человека! Мне ли его не знать?

Тогда судья, желая узнать ещё более точные подробности о причине возникновения конфликта, принялся за Бейлиса:

— А вы, подсудимый, что думаете об инциденте с вашим работником?

Глаза Иосифа Моисеевича жгли тем же злым выражением, но голос его был сух и ровен:

— Я думаю то, что Князевский намеренно не спас моего работника, так как терпеть его не мог — только из-за увлечения Захара Никодимовича жанром шансона.

— Ложь! — бешено выкрикнул Миха. — Намеренного бездействия у Игоря и в мыслях быть не могло!

— В посторонние восклицания не вдаваться! — сердито гавкнул судья. Миха и судью оскорбил бы, да Константин умоляюще осадил друга. Судебное следствие, казалось, было близко к правде о Бейлисе, но тут за него стал активно вступаться адвокат:

— Точные выводы невозможно сделать без участия самого Игоря Князевского. А кто знает, как он поступил в ту ночь? Да и свидетелей вряд ли сыщешь. Насчёт же потасовки Иосиф Моисеевич лично признался мне, что смертью своего работника и подлостью своего артиста

был доведён до полусумасшествия, приступ которого давно прошёл. Он намеревался лишь пригрозить огнестрельным оружием, но агрессивные действия артистов вынудили его спустить курок.

Судья понимал, что адвокат Бейлиса хоть и убедителен в своём высказывании, дело о покушении на артиста Князевского до конца неясно. Но головная боль вследствие бессонных ночей за бумагами, а с ней и раздражение заглушали способности здравомыслия и наводящих вопросов.

— Подсудимый, осознанно ли вы его спустили? — уточнил судья из последних сил скрывая усталость. Бейлис же абсолютно уверенно заявил:

— Совершенно неосознанно. Ко мне применили агрессивное рукоприкладство, и мною попросту двинул инстинкт самосохранения.

Судья почувствовал, что дольше не выдержит. Он уже утратил не только догадки, но и вообще всякую способность соображать.

— Подсудимый Иосиф Моисеевич Бейлис признаётся психически нездоровым, и дело откладывается, — заключил он, намереваясь завершить слушание этим неустойчивым фактом. Но о завершении, казалось, никто и слышать не желал: присяжные с отчаянным упрямством требовали правды, и пуще всех — члены «Самоцвета».

— Да вы с подсудимым даже толком-то не разобрались! — закричал Миха сквозь всеобщий шум и свист. — Мы давно знаем характер и повадки этого подлеца! Уж когда курок-то спускал, он явно был в здравом уме!

— Господа! Товарищи! — отчаянно взывал невесть к кому Константин. — Поверьте в невиновность Игоря! Ни к гибели он причастен не был, ни в драке повинен!

— Молча-ать!!! — визжал судья, разбрызгивая слюну и колотя деревянным молотком. Удостоверившись наконец, что зал галдит уже несколько слабее, он огласил громким дребезжащим по всему залу голосом:

— Вследствие непредсказуемого психического поведения подсудимого и неясных доказательств об участии Князевского в гибели Завитушкина, раскрытие дела не может продолжаться сегодня и переносится на... неопределённый срок.

— Покуда вы тут разбираетесь, Игоря уже и в живых не станет... — сломлено прошептал Константин, словно исцеление Игоря зависело от оправдания. Егор снова опустил глаза, думая мрачную и циничную думу, а Миха мысленно пририсовывал судье напудренный парик и зубастый обезьяний рот.

Вдруг раздался шум распахнувшейся двери зала. Все как один обратили удивлённые взгляды на молодую женщину, одетую во всë чёрное. Чёрная сумка, чëрный платок, чëрные волосы, выбившиеся из-под него. Даже глаза её, полные уверенности и холодного спокойствия, казались чëрными. Она глубоко вздохнула, переводя дыхание — видно, очень торопилась, — и достала из сумки какую-то бумагу:

— Доказательство виновности Иосифа Моисеевича Бейлиса!

Как только бумага оказалась у судьи в руках, он плотнее сдвинул на глаза очки и прочитал старое обвинительное заключение, свидетельствующее о том, что Иосиф Бейлис в таком-то году изъял мошенничеством у супругов Кушаковых сумму в размере пятидесяти тысяч рублей. Так и не дождавшиеся возвращения долга, Кушаковы обратились в суд, но вынесенный приговор по неизвестной причине был объявлен ложным. Судья внимательно посмотрел на загадочную гостью — его усталость и раздражительность как рукой сняло.

— Откуда вы извлекли это заключение? — спросил он.

— Из архивов города Троицка, — ответила женщина чётко и ясно.

— Известна ли вам причина объявления данного приговора ложным?

— По показаниям следственных органов мне удалось узнать, что вынесенный приговор был тайно подменён намерено подкупленными людьми, а сам обвиняемый, уже не находившийся в то время в Троицке, был оправдан по всем статьям адвокатом, нанятым специально для запутывания дела.

Егор, Константин и Миха в немом восхищении не сводили глаз с таинственной женщины, казавшейся фантастической посланницей возмездия. А попытки оправдания бейлисова адвоката были сравнимы лишь с жалкими брызгами во взметнувшийся костëр истины:

— Никого Иосиф Моисеевич намерено не нанимал... Подкупленные люди — это явно поклëп!

— Нет, — сощурила в ответ глаза женщина и улыбнулась одной ей ведомой тайне. — Сотрудники следственных органов сами подтвердили, что на работе появлялись личности без приглашения и регистрации.

Адвокат понял, что его высказывания больше не пойдут на пользу подсудимому, и закусил язык. А Бейлис, во всë время выступления неожиданной свидетельницы беспокойно тянувший шею и таращивший глаза, поднял руку и крикнул:

— Прошу, дайте мне слово! Этот документ фальшивый! Настоящий, о моём оправдании, утерян в троицких архивах!

— Молчите! — сердито хлопнул молотком в его сторону судья и задал вопрос Михе как знающему характер подсудимого лучше других: — Свидетель Перепелов, как часто наблюдались у вашего продюсера действия насильственного характера?

Вот тут-то и пригодилась наконец вся горячесть Михаила Перепелова: он во всех подробностях припоминал случаи, когда Бейлис давил на их группу и финансово, и психологически. Судья и присяжные становились всë мрачнее, а в глазах Константина впервые за долгое время затеплилась надежда.

— Вследствие подробных и точных показаний свидетеля... — судья замолк и вопросительно взглянул на женщину в чëрном. А та подняла гордый взгляд и назвала своё имя:

— Елены Кирилловны Гончаровой!

— ...свидетеля Елены Гончаровой и последующих свидетельств, подсудимый Иосиф Бейлис обвиняется в мошенничестве и насилии психологического характера.

И зал словно волною всколыхнулся. Во всеобщем одобрительном шуме кто-то аплодировал, кто-то злорадно тыкал пальцем в обвинённого, подтверждая свои подозрения, а члены «Самоцвета» давно не торжествовали такой победы. Константин возвëл глаза кверху и мысленно благодарил, сам не зная, кого, на губах Егора появилась едва заметная улыбка, а Миха махал кулаком и воинственно кричал:

— Ура московскому суду! Да будут наказаны все подлецы и мерзавцы! Да-да, вроде тебя, жалкий жид!

А жид, действительно выглядящий жалко, яростно шипел своему адвокату: «Не для того я тебя нанимал, проклятый!» Но адвокат не обращая на обвинëнного особого внимания, спешно покинул зал, будто бы являлся ни при чëм, и обвинëнный был уведён, чем его дело и кончилось.

— Кто, кто же эта Елена Гончарова? — задыхался от радости Константин, сбегая вниз со своего места.

— Нам нужно непременно найти эту мудрую деву! — торопился следом за ним Миха. — Клянусь её сама Судьба во спасение нашего дела послала!

Только Егор всегда хранящий самообладание, не бросился в радостном порыве и хорошо видел с верхнего места, что великолепной Елены уже нет в зале. Она спасла честь любимого человека, а теперь, не теряя ни секунды, ушла спасать его жизнь...

Игорь явственно начал чувствовать, что к нему вернулись сознание и дыхание — он снова жил! Он открыл глаза и оглядел окружающее его пространство. Белые стены, странные аппараты, провода... Да, реанимация — иначе и быть не может. А рядом кто? Это же... Игорь повернул голову и увидел красивую и печальную женщину, погружëнную в чтение какой-то старой книги. Вне всякого сомнения, это она — Елена Гончарова, его возлюбленная, которой он так и не признался в любви! Примчалась за ним из такой дали, верно, чуя беду!

— Прости меня, Елена, — прошептал Игорь, понимая за собой неясную, но ощутимую вину. Елена вздрогнула, взглянула на него, боясь поверить, и встретилась с его глазами.

— Прости — тихо повторил он и взял её за руку. Вне себя от радости, Елена бросилась к нему и обняла аккуратно, чтобы не задеть идущие от него провода, но со всей искренностью и теплотой.

— Игорь! — шептала она сквозь счастливые слëзы. — Я всë тебе прощаю, хоть и не вижу за тобой никакой вины. Я, как могла, надеялась, что ты выживешь!

— А я уж не надеялся в ту минуту, когда умирал.

— Тебе было страшно? — осторожно спросила его Елена.

— Вначале, — улыбнулся он, — когда непостижимым образом вылетел из своего тела и увидел его со стороны. Было так ужасно... ужасно удивительно осозновать, что сей истекающий кровью бездыханный человек — это я! А потом передо мной образовался портал невероятного света, втянувший меня в цветущую долину, столь прекрасную, что на земле вряд ли бывает такое. И деревья, и луга осыпаны необычайно яркими цветами; надо мною яркое синее небо, на котором нет солнца, но свет разлит повсюду. Иду, смотрю по сторонам в великом восхищении, а мне навстречу вдруг выходит неведомо откуда мой давно умерший отец. Застыл я на месте, не знаю, что и сказать, а он улыбнулся и сказал: «Славно служил ты людям, Игорь! Ты и вообразить себе не мог сколько добра посеяли твои песни в поле народа! Верную ты избрал дорогу, она и привела тебя в царство вечной правды и справедливости. Я горжусь тобой, сын!»

И только тут до меня дошло, что со мной произошло и где я нахожусь. Это была не потеря сознания при ранении. Это был конец. Меня перенесло в иной мир совершенно неожиданно, без моего желания — вот что было самое страшное! «Нет, папа, нет! — перепугался я. — Я очень рад видеть тебя, я счастлив, что мною гордишься, но... я не был готов! Я не желаю селиться в царстве правды и справедливости, не спев народу всë, что ещё нужно мне ему спеть! Мне горько и грустно уходить на пике славы едва состоявшегося поэта, как ты понимаешь. Я хочу и дальше служить людям, нести им свет своим творчеством и вытеснять ложь несмотря ни на какие преграды.» Отец снова улыбнулся, справедливо, понимающе, как это делал при жизни. «Мудро ты рассуждаешь, сын, — сказал он. — Не должны гибнуть жертвами злу светлые, честные, благородные души. Слишком мало ты успел сделать для народа — сделай же больше! Но вот тебе, Игорь, мой совет: следи, чтобы творчество твоë кололо врагов глубоко, но не язвительно, а риск был разумен и не опасен.» Я же в ответ смиренно склонил голову: «Обещаю тебе, папа, так и будет.» Отец помахал рукой и всë стало исчезать, как погасающее освещение. Так я и возвратился.

Елена слушала Игоря с изумлением и жадным вниманием, стараясь убеждать себя, что с Игорем именно так и было.

— Игорь, это ведь просто чудо! — вполголоса проговорила она. — Это ведь происходило на самом деле?

Игорь вздохнул с улыбкой и покачал головой:

— Конечно, произошедшее со мной едва ли поддаётся логике и рациональности. Всë это могло быть лишь галлюцинациями, вымыслом отключившегося сознания, не более того. Однако... мне действительно хочется верить... что я там побывал... и видел отца, который разговаривал со мной.

Елена нежно пригладила тёмную прядь его волос:

— Иногда чудеса всё-таки случаются. Но лишь с теми, кто их заслуживает. Ты, несомненно, был достоин возвращения туда, где ты нужнее. Я надеялась, я верила... Я тебя вымолила!

— У кого вымолила? — удивился он.

— У них! — убеждённо и торжественно произнесла она.

— Да... Точно, у них! — понял любимую Игорь без лишних слов и замер, прислушиваясь к чему-то великому, загадочному и прекрасному, что носилось в воздухе, будто музыка, смешавшись с заливавшими палату яркими солнечными лучами.

— Благодарю тебя, Елена. Сила твоих молитв даровала мне второй шанс.

— Прежде всего — они даровали.

И два любимых человека нежно пожали друг другу руки.

Оба ласкаемые счастьем чуда, Игорь и Елена, конечно, не могли знать, что за дверью их слушал вездесущий Миха. Томимый неведением, он втайне от друзей ускользнул в больницу справиться о состоянии друга и был несказанно поражён, услышав за дверью палаты его голос. А второй голос, принадлежащий женщине, он тоже узнал без труда — с его другом та самая Елена Кирилловна Гончарова, что так ревностно защищала его в суде! И чем дольше Миха слушал рассказ о посмертном путешествии Игоря, тем глубже проникался таинственностью и величием сверхъестественного. Когда же Миха понял, что выслушал всë, то на цыпочках отошёл от двери и пустился во весь дух на неприметные московские улицы, на задворки старого маленького ресторана, где друзья думали дать последний жалкий концерт... Через полчаса Перепелов уже восторженно повествовал им о чудесном оживлении Игоря и подвиге Елены Гончаровой, чьей молитвою друг не покинул их.

— Говоришь, вымолила? — насторожился Константин.

— Да, именно вымолила... у каких-то существ потусторонних, что-ли?

— Я знал, что таковые существуют и творят чудеса! — с радостным убеждением воскликнул юноша и благодарно взглянул на золотящиеся из-за крыш купола старинных московских храмов.

— Я твёрдо знаю, что ни чудес, не всяких там паранормальных существ не бывает и бывать не может, но... кто знает... — Миха задумчиво потеребил свою короткую бородку и глянул в ослепительно голубое небо. — Разве наш Игорь когда-нибудь говорил неправду?..

А Егор подошёл к Константину, положил руку ему на плечо и, понимающе кивнув, улыбнулся. И парень без слов уяснил — друг полностью разделяет его восторг и убеждение. Этот громадный, непоколебимый и недоступный эмоциям человек впервые за долгое время радовался по-настоящему. Радовался спасению друга, новому повороту в судьбе «Самоцвета» и главное — победе справедливости.

— Стало быть, даль для нас станет светла! — подмигнул Егор.

— Дай Судьба! — кивнул Константин, с фанатичной надеждой.

— Э-эх-х, братцы, если я кричал «ура» суду, то теперь смело могу крикнуть: ура отечественной медицине! — Миха нырнул в заросший плющом чёрный ход ресторана и выскочил оттуда с музыкальным инструментом. — Я уже знаю, какую песню мы споëм с Игорем: называется она «Радость русских!» Ура космической, непостижимой человеческому разуму справедливости, что свято оберегает гениев искусства!

И Миха, крутанув в руках неподключëнную электро-гитару, забренчал что-то лихое и весëлое. А Константин с Егором переглянулись, счастливые и совершенно согласные друг с другом, встали в каменной арке ресторанного двора и взглянули на полную жизненной энергии московскую улицу. Всегда суетный и нервный город теперь выглядел мирным и радостным, почти праздничным... Особенно изумительно было полуденное солнце, льющее сегодня свои лучи необычайно ярко и широко.

* * *

Летняя жара нагревала охранную будку; воздух из старого кондиционера поступал слабо, в одном направлении. Максим Анатольевич знал, что когда служащие уходят из военкомата на осмотр складов, воздух кругом густеет, а мысли сплетаются в один огромный, неразборчивый канат. Со скуки он начал уже подумывать, что полезно было бы нарвать цикория, причём, не отходя далеко от будки, как вдруг на столе задребежзал мобильник.

— Здравствуй, Максим! — раздался радостный голос Аксиньи Никифоровны. — Ну, как в командировке-то жизнь?

— Да ничего жизнь, держусь, — ответил Максим, но скрыть скучающую интонацию от жены ему всë равно не удалось.

— Ты будешь не держаться, а наслаждаться, когда узнаешь о том, как быстро набирает известность рок-группа «Самоцвет»! Да этой известности и не бывать, если бы Игорь Святославович не выздоровел чудесным образом!

— А он разве хворал?.. — недоумëнно пробормотал Максим Анатольевич.

— А, ты ведь не знал... — опомнилась Аксинья Никифоровна. — Ну, ничего, авось газеты прочесть догадаешься. Слушай... а подлого мошенника Бейлиса помнишь?

— Ах, зачем напомнила-то? Конечно, ещё бы не помнить!

— А затем и напомнила... что пришло ему наконец возмездие: засадили его!

Ошеломлённый Максим Анатольевич поспешил к почтовому ящику на двери военкомата и извлëк оттуда оказавшуюся по удаче свежую газету. Под крупным заголовком «Воскресший фронтмэн ведёт группу к славе!» во весь разворот была фотография обновлëнной рок-группы «Самоцвет». Нарядные и счастливые они стояли на набережной Невы, и вместе с ними, в обнимку с Игорем — Елена Кирилловна Гончарова, в модном синем платье и со стильной причëской. Максим Анатольевич с удивлением узнал, что певец Игорь Князевский, месяц назад пристрелянный собственным продюсером Иосифом Бейлисом, был вылечен к несказанной радости поклонников и теперь гастролирует по стране с новыми песнями. Когда Максим прочёл эту весть, он с радостным благоговением кивнул сам себе: «Вот она, судьба великих!» Когда прочёл, за что судили и арестовали Бейлиса, то сурово сдвинул брови: «Да кончат так все жадины и негодяи!» А когда же прочёл об официальном поступлении Елены Гончаровой в «Самоцвет» и её становление личным менеджером Игоря Князевского, то восторжествовал полную победу. «Я ведь с самой первой встречи с ней знал, что она и он — неоспоримая пара! — думал он, глядя в раскрытое окно. — Вместе такие — сила, творящая, просвещающая, непобедимая. Именно непобедимая! Мудро судьба свела их!»

А из раскрытого окна открывался вид на обширные лесные дали, заливаемые яркими лучами летнего солнца, воздух напитывался ароматом полевых цветов и щебетом вольных птиц. И это было лишь частью достояния родины, воспевать которую дано не каждому. А имеющие такой талант не похожи на обыкновенных — светлые, мудрые, благородные, эти люди почти что божественные посланцы. Злые умы часто точат жадные когти и хищные зубы на таких творцов... И всë-таки судьба хранит их. Ибо таким — жить на счастье своему народу!