Здесь и сейчас (гет)

После дня рождения Марлин мародеры направились в Годрикову впадину, где провели почти три недели вместе. Они поставили на уши не только дом Поттеров, но и всю деревушку. Поттеры приняли друзей сына как нельзя лучше. Мародеры уходили рано утром и возвращались на закате, и всегда их ждала теплая еда. Они исследовали все места, которые были им еще неизвестны.

В один из вечеров они вернулись за полночь. На столе стояла остывшая еда, свет везде погас, миссис Поттер не дождавшись их, легла спать.

— Тихо, Хвост, — прошипел Джеймс, пробираясь по коридору.

Питер споткнулся о пуф и чуть не упал. Держась за ушибленное место, он сквозь темноту отыскал стену, чтобы ориентироваться в пространстве.

— Надо было остаться, чувствую себя каким-то трусом, — ворчал Сириус. — Пару лишних синяков им бы не помешало.

— Вы и так натворили много дел, — вмешался Люпин. — Я сомневаюсь, что та банда не заявится в полицию.

— Не переживай, Лунатик, — усмехнулся Джеймс. — Я сомневаюсь, что они пойдут в маггловскую полицию. Не думаю, что они захотят, чтобы о их воровстве кто-то узнал.

Дело началось этим вечером, когда Мародёры, возвращаясь домой, заметили банду парней, которые пробирались в магазин. Миссис Ноубоди, хозяйка магазинчика, ушла пораньше — и именно это стало причиной того, что на её лавку решила напасть шайка преступников. Джеймс знал нескольких из них: они росли неподалёку, и он не раз умудрялся с ними вступать в конфликт в детстве. Поттер думал, что они все уже в тюрьме, но, видимо, их маггловская полиция плохо работала. Чувство справедливости заставило мародеров вмешаться и прогнать малолетних преступников — за что и получили ссадины и небольшие травмы.

Теперь, пробираясь в дом, они старались не шуметь: мистер Поттер работал в вечернюю смену, а миссис Поттер наверняка уже легла, измученная дневными хлопотами. В воздухе ещё витал запах тушёной говядины — ужин, который они так и не успели съесть.

— Вот ведь… — тихо выругался Сириус, потирая плечо, на котором темнел свежий синяк. — Если бы мы подождали ещё пару минут, я бы точно выбил из этого Картера хоть одно честное «прости».

— Прости, но я не хочу, чтобы завтра нас всех нашли в канаве, — буркнул Люпин, осторожно ощупывая распухшую костяшку пальца. — Это была не дуэль, Сириус. Это драка в переулке. И мы не в Хогвартсе, где можно просто получить отработку у Филча.

— Да ладно тебе, Лунатик, — Джеймс криво улыбнулся, прислонившись к стене. — Зато миссис Ноубоди теперь сможет спокойно спать. Мы же не могли просто пройти мимо, правда?

Питер, наконец нащупав выключатель, тихо щёлкнул им — в коридоре загорелся мягкий жёлтый свет. Все невольно поморщились: после темноты он казался почти ослепительным.

— Теперь главное — не разбудить маму, — прошептал Джеймс, уже направляясь к лестнице. — А то она сначала обнимет, потом будет ругаться, а потом снова обнимет… и только потом начнёт промывать ссадины.

Сириус фыркнул, но в его усмешке не было веселья — только усталость и странное, упрямое удовлетворение.

Джеймс почесал затылок и отряхнул пыль со штанов — после утренних приключений в заброшенной часовне на нём, кажется, осела добрая половина её кирпичной кладки. Сириус уже гремел на кухне, будто ставил рекорд по количеству одновременно звякающих кастрюль, а Питер суетился вокруг него, на ходу откусывая кусок пирога и тут же вздрагивая от очередного грохота.

Джеймс же застыл на полпути к кухне, услышав странный шум из кабинета отца. Было странно: отец должен был быть на работе. Но сейчас оттуда доносились голоса — один точно отцовский, второй незнакомый, низкий, будто пробирающийся сквозь стены.

Поттер пробрался ближе и осторожно прижался к двери. Сквозь тонкую щель он заметил, что отец этой ночью был дома, а в кабинете принимал гостя. Мужчина сидел спиной к двери, в тёмной мантии, воротник которой был поднят так, будто он пытался спрятаться не только от холода, но и от чужих взглядов. Отец же выглядел напряжённым — он не сидел в своём любимом кресле, а стоял у окна, будто в любой момент был готов либо выглянуть наружу, либо сорваться с места.

Джеймс замер у приоткрытой двери, в груди всё сжалось от странного, колючего предчувствия. Пыль, приставшая к штанам после сегодняшней стычки, вдруг стала казаться чем-то лишним, неуместным — будто она выдавала его, кричала о том, что он опять ввязался в неприятности, а тут, за этой дверью, говорили о вещах куда более серьёзных.

— Ты что то путаешь, Грег, — взволнованно проговорил отец, и в его голосе Джеймс уловил не просто усталость, а ту самую нотку, с которой он обычно говорил о вещах, способных сломать привычный мир.

— Три мракоборца уволены за то, что не захотели следовать его новым правилам, — ответил второй мужчина. Он стоял спиной, и Джеймс не мог разглядеть лица, но по тяжёлой осанке, по тому, как он сжимал и разжимал кулаки, будто пытался удержать в них ускользающую справедливость, парень догадался: этот человек привык сражаться и не привык проигрывать.

— Не могу поверить, что Крауч на такое решился, — тихо произнёс мистер Поттер.

— Убивать без разбора и расследований всех Пожирателей смерти? — усмехнулся гость, присаживаясь с другой стороны стола. Голос его звучал жёстко, почти с насмешкой, но в этой насмешке слышалась горечь. — Как ты думаешь, как он получил это место? Да он готов любого сожрать, чтобы выбиться вперёд.

— Удивительно, что ты говоришь это о своём лучшем друге, — сказал мистер Поттер.

Мужчина хмыкнул, и этот короткий, сухой звук отозвался в тишине кабинета чем-то очень горьким.

— Друге… Друзья познаются в беде, слышал такое, Поттер? А не заменяют тебя. Я думал, что с его назначением я наконец-то займу место в управлении Мракоборцами. А он что сделал? Заменил меня. И надо же знать кем? Этим недотёпой Скримджером, которым легко помыкать.

Отец помолчал, и в этой паузе было слышно, как тикают часы в коридоре — ровно, неумолимо, будто отсчитывая секунды до чего-то неизбежного.

— Грег, я понимаю, что тебе больно, — наконец тихо сказал мистер Поттер. — Но ты не можешь судить его только по этому решению. В Министерстве сейчас такой водоворот, что любой, кто пытается удержать руль, неизбежно кого-то заденет.

— Кого-то? — горько переспросил Грег. — Или всех, кто ему мешает? Ты сам знаешь, как он действует. Он не ищет справедливости, он ищет контроля. И если для этого нужно убрать тех, кто помнит, как всё было раньше… он это сделает.

Джеймс сглотнул. Слова падали, как камни в тёмную воду, и от каждого всплеска по его спине пробегал холодок. Он вдруг остро почувствовал, насколько хрупким может быть мир взрослых — мир, который всегда казался ему крепким, надёжным, словно каменная стена.

Дверь предательски заскрипела, и Джеймс не успел сделать шаг назад, как перед ним возник отец. Его лицо выражало беспокойство — глаза сразу скользнули по ссадине на скуле, по пыльным штанам, по сбитым костяшкам, будто он пытался сложить из этих деталей всю историю вечера. Но мистер Поттер постарался смягчить взгляд, сделать лицо менее напряжённым.

— Поздно вы сегодня, мальчики, — сказал он, прислушиваясь к грохоту на кухне. — Не разбудите маму, Джеймс.

В его голосе не было упрёка — скорее усталость и тихое облегчение от того, что сын вернулся домой целым. И ещё что-то, едва уловимое: понимание, что Джеймс слышал их разговор, но отчитывать не станет. Вместо этого он чуть кивнул в сторону кабинета — мол, заходи.

Гость, которого принимал отец, сидел в полутени, и теперь, когда дверь открылась, его лицо проступило чётче: резкие черты, шрам, пересекающий бровь, взгляд, привыкший замечать каждую мелочь. Он изучающе взглянул на сына старого приятеля — не враждебно, но пристально, словно пытался угадать, сколько из услышанного Джеймс понял и как это на него подействовало.

— Джеймс, познакомься, — спокойно произнёс мистер Поттер. — Это мой коллега, Грегори Крэйн. Очень сильный мракоборец.

— Мракоборец? — почти с восторгом выдохнул Поттер-младший, и в этом возгласе прозвучало всё: и восхищение, и отголосок мальчишеской мечты стать кем-то важным, кто спасает мир.

Крэйн лишь усмехнулся — сухо, без веселья, но и без насмешки.

— Неужели и ты собираешься ввязываться в это? — спросил он, откинувшись на спинку кресла. — Отец разве не рассказывал тебе, что это непростая работёнка?

Джеймс на секунду замер, будто слова ударили не грубо, а точно — туда, где ещё жила детская вера в подвиги без последствий. Он покосился на отца, ожидая, что тот сейчас что нибудь скажет, приукрасит, смягчит. Но мистер Поттер лишь слегка приподнял бровь, словно говоря: «Пусть скажет как есть».

— Ну… я думал, это про смелость, — тихо ответил Джеймс, опуская взгляд на свои пыльные ботинки, а потом снова поднимая его на Крэйна. — Про то, чтобы не дать злу победить.

Мракоборец помолчал, и в этой паузе чувствовалось, что он взвешивает каждое слово.

— Смелость тут нужна, — наконец произнёс он. — Но ещё больше — терпение. И умение видеть то, что прячется за красивыми словами. Знаешь, сколько раз я встречал людей, которые искренне верили, что делают добро, а на деле просто ломали чужие жизни?

Джеймс невольно сглотнул. Это звучало не как предостережение, а как тяжёлая правда, которую редко говорят вслух.

— А ещё, — добавил Крэйн чуть тише, будто уже не столько для Джеймса, сколько для себя, — иногда приходится выбирать между тем, что правильно, и тем, что возможно. И вот этот выбор… он старит быстрее, чем любая битва.

Мистер Поттер мягко положил руку Джеймсу на плечо.

— Не пугай его, Грег, — спокойно сказал он. — У него ещё будет время узнать, как всё устроено.

— Может, и так, — хмыкнул Крэйн, но в его взгляде мелькнуло что-то похожее на уважение. — Но пусть лучше узнает раньше, чем потом поймёт это на собственной шкуре.

Джеймс стоял, чувствуя, как в груди смешиваются восторг и тревога. Он хотел спросить ещё что-то — о битвах, о Пожирателях смерти, о том, каково это — стоять на грани, — но слова будто застряли в горле. Вместо этого он просто кивнул, будто принимая негласный урок.

Из кухни снова донёсся грохот, и Питер что-то весело прокричал — звук, который вернул всё на свои места.

— Ладно, иди к своим, — усмехнулся мистер Поттер, слегка подталкивая сына к двери. — Только тихо. И… Джеймс, — он задержал его на мгновение, глядя прямо в глаза, — если когда-нибудь захочешь просто поговорить, без героических историй — ты знаешь, где меня найти.

Джеймс снова кивнул, на этот раз чуть увереннее, и, бросив короткий взгляд на мракоборца, выскользнул в коридор.

На кухне Сириус уже размахивал вилкой, как волшебной палочкой, а Питер пытался одновременно жевать и смеяться.

— Ну наконец-то! — воскликнул Сириус, когда Джеймс появился на пороге. — Мы думали, тебя отец сейчас заставит писать эссе на тему «Почему нельзя возвращаться за полночь».

— Почти, — криво улыбнулся Джеймс, усаживаясь рядом и беря кружку с какао. Тёплый пар коснулся лица, и на мгновение всё снова стало простым: друзья, кухня, пирог, который ещё остался на тарелке.

Но где-то на краю сознания всё ещё звучали слова Крэйна: «Приходится выбирать между тем, что правильно, и тем, что возможно». И Джеймс вдруг понял, что этот вечер не закончится просто кусочком пирога и смехом. Что-то сдвинулось — тихо, почти незаметно, но навсегда.

* * *

Солнце едва поднялось над лесом, и его лучи ещё не успели прогнать утренний холод — тот самый, от которого хочется плотнее закутаться в мантию и держаться поближе к друзьям. Поляна, где мистер Поттер заранее настроил портал, казалась непривычно тихой: даже птицы будто решили сегодня не петь, чтобы не нарушать тяжесть этого прощания.

Ремус стоял у старого ботинка, сжимая лямку сумки так, что пальцы побелели. Он старался держаться ровно, но в его осанке чувствовалась усталость — не от дороги, а от бесконечного груза ответственности, который он носил с собой каждый месяц.

— Ты уверен, что не хочешь остаться? — в третий раз спросил Джеймс, будто если повторить вопрос достаточно часто, ответ вдруг изменится. — Мы же всё продумали. Тот лес — он глухой, до деревни далеко, никто не пострадает. Мы бы просто… были рядом.

Ремус медленно покачал головой. В его взгляде не было раздражения — только спокойная твёрдость человека, который слишком хорошо знает цену своим решениям.

— Именно потому, что вы мои друзья, я и не могу остаться, — тихо, но чётко произнёс он. — Я не хочу, чтобы однажды вы стояли рядом и вдруг поняли, что я стал тем, кого нужно бояться.

Сириус фыркнул, но в этом звуке не было насмешки — только горькая обида на несправедливость мира.

— Мы не будем тебя бояться, — упрямо сказал он. — Мы знаем тебя. Ты — это ты. Даже в эти дни.

— Спасибо, — снова тихо ответил Ремус. — Правда.

Он взглянул на часы, через минуту портал откроется буквально на небольшое время, и надо было успеть вовремя, если он хотел сегодня оказаться дома.

— Ладно, — сказал Ремус, поправляя сумку. — Я пошёл. И… спасибо. За то, что не делаете из этого трагедии.

Едва Люпин дотронулся до ботинка, как тут же испарился.

После ухода Ремуса в доме будто стало чуть тише.

Питер обещал погостить ещё пару дней, и теперь они отчаянно придумывали, чем себя занять — словно если двигаться достаточно быстро, время не успеет подкрасться и напомнить, что эти дни вот-вот закончатся.

Сириус, как всегда, брал инициативу на себя.

— А давайте устроим тайную экспедицию к старой мельнице, — предложил он, размахивая бутербродом так, будто это был боевой флаг. — Говорят, там теперь живёт тролль. Или хотя бы очень крупная крыса. В любом случае, приключение!

Питер, который только что устроился на ступеньках крыльца с куском пирога, вздрогнул.

— Тролль? Ты серьёзно? У меня от прошлой «неопасной прогулки» до сих пор коленки трясутся!

— Вот именно! — Сириус ткнул бутербродом в сторону Питера. — Значит, надо перебороть страх. Стать сильнее. И заодно добыть доказательство, что тролль существует. Колдографию. Или хотя бы его волос. Это тоже будет артефакт.

Джеймс слабо улыбнулся, но в улыбке этой не было настоящего веселья. Он сидел, прислонившись к перилам, и крутил в пальцах сухую травинку, будто пытался сплести из неё что-то важное — может, обещание, что всё будет хорошо, а может, просто повод не поднимать глаз.

Лили снова и снова проскальзывала в его мыслях, как луч света сквозь щели в заборе — ненадолго, но так ярко, что после становилось чуть темнее. Он вспоминал её смех, её упрямый взгляд. Их ссора казалась ему ерундой. И теперь, когда до Хогвартса оставалось совсем немного, ему хотелось быть рядом с ней.

Сириус взглянул на друга, ему не нужно было слов, чтобы понять, что Поттер думает об Эванс. Он много раз видел этот обреченный потухший взгляд. Питер же без умолку болтал — про пирог, про то, как миссис Поттер хитро прячет варенье в самой дальней полке, про мотоцикл, про мельницу, про всё подряд, будто если говорить достаточно быстро, тишина не успеет подкрасться и напомнить, что скоро ему придётся вернуться домой, где никто не будет слушать его болтовню. Джеймс поднял взгляд на Сириуса, и тот кивнул — коротко, почти незаметно, но так, что всё сразу становилось на свои места. Этот кивок означал: «Я вижу, что тебе тяжело. И я не буду делать вид, что всё просто. Но я тут».

Ремус вышел из портала на окраине городка — там, где мощёная дорога сменялась утоптанной тропинкой, а воздух пах не дымом и пылью, а влажной землёй и клевером. Он постоял немного, привыкая к тишине: после гула перехода и шёпота заклинаний обычный мир казался странно громким из-за этой самой тишины.

Он прошёл несколько кварталов, прежде чем свернуть на свою улицу. Ноги сами несли его быстрее, хотя он старался шагать спокойно, не выдавать, как сильно ему хочется оказаться дома. В конце концов, он ведь уже не маленький мальчик, чтобы бежать сломя голову.

Дом стоял тихий, но не пустой: в окнах горел свет, а на подоконнике цвели герани — значит, мама ухаживала за ними, значит, всё было как всегда, и от этого становилось тепло.

Ремус толкнул калитку, и она скрипнула так знакомо, что он невольно улыбнулся. На крыльце кто-то шевельнулся — и в тот же миг дверь распахнулась.

Мать бросилась к нему, будто не было этих недель, не было писем, которые они слали друг другу почти каждую неделю, будто она не видела его не месяц, а целую вечность. Она обняла его крепко, по-матерински, не спрашивая, не оглядывая, просто прижимая к себе, как когда-то в детстве, когда ему снились страшные сны.

— Пойдём в гостиную, — тихо сказала она, не выпуская его руки, будто боялась, что если отпустит, он снова исчезнет за переливами портала. — Твой отец дома. И… у нас гость.

Ремус кивнул, стараясь выглядеть спокойным, хотя внутри всё сжималось от предвкушения обычного домашнего уюта — того самого, который он так ценил и которого ему так не хватало даже в стенах уютного поместья Поттеров.

В гостиной у камина было тепло, пахло воском от свечей и старой бумагой. Отец сидел в своём любимом кресле, перебирая документы, а рядом стояла девушка и, водя волшебной палочкой над бумагами, что-то тихо отмечала.

И тут Ремус её узнал. Рэйн — их новая соседка.

Отец поприветствовал сына не так бурно, как мать, но в этом сдержанном кивке, в том, как он чуть задержал взгляд на Ремусе, чувствовалось: он скучал. Не станет метаться по комнате, не будет обнимать до хруста костей — но в его глазах было то самое тихое облегчение, которое Ремус ценил не меньше громких слов.

Рэйн же, заметив его удивлённое лицо, лишь сухо кивнула — всё как и в предыдущие их встречи. Она держалась чуть отстранённо, будто стояла на невидимой границе, за которую никого не собиралась пускать. И именно эта сдержанность, эта собранность, в которой не было ни капли высокомерия, а только привычка держать всё под контролем, странно цепляла Ремуса.

— Мистер Люпин, я переделаю эти документы и занесу их вам в Министерство в понедельник, — сказала Рэйн, и одним взмахом волшебной палочки бумаги сложились в аккуратную пачку и закрепились в папке, будто сами знали, где им быть.

— Хорошо, Рэйн, — устало кивнул Люпин старший, потирая глаза. В последнее время он слишком много работал, и эта усталость проступала в каждой мелочи: в чуть ссутуленных плечах, в том, как он забывал допивать остывший чай. — Как дела у Кевина?

— Спасибо, сэр, хорошо, — ответила она, не поднимая глаз, будто боялась, что если посмотрит чуть дольше, кто-то заметит что-то лишнее. — Ему очень понравились ваши пирожные, миссис Люпин. Но не стоит его так баловать.

Хоуп только махнула рукой, улыбаясь:

— Брось, Рэйн, он мне здорово помог на прошлой неделе — он заслужил награду. Ты же знаешь, мы всегда вам рады помочь.

— Спасибо, миссис Люпин, — поблагодарила девушка.

— У него ещё не проявляется магия? — добавил мистер Люпин.

Рэйн посмотрела на Ремуса — на мгновение, быстро, как будто хотела убедиться, что он не прислушивается слишком внимательно, — и тут же снова отвела взгляд.

— Ему только семь, — тихо ответила она. — Всё ещё впереди. Да и у нас пока что хватает заморочек.

Эти слова прозвучали так буднично, что родители даже не стали расспрашивать: привыкли, что Рэйн не любит говорить о себе. Но Ремусу они показались странными. Жизнь без родителей, когда ты сама воспитываешь младшего брата, — штука и правда нелёгкая, это он понимал. Люпин вдруг поймал себя на мысли, что хочет узнать, что именно она скрывала.

Рэйн схватила папку, коротко попрощалась с Люпинами — так, будто боялась, что если задержится хоть на минуту, то скажет что-то лишнее, — и вышла за калитку. Ремус задержался на ней коротким взглядом, потом пробормотал родителям: «Я сейчас подойду», — и выбежал вслед за ней, даже не накинув куртку. Вечерний воздух тут же обнял его холодом, но он этого почти не заметил.

Он догнал её у самой калитки её дома — там, где покосившийся столбик подпирал фонарь, который мигал, будто не мог решить, гореть ему или нет.

— Рэйн, подожди, — выдохнул он, останавливаясь в шаге от неё.

Она нехотя остановилась и повернулась. В её лице не было раздражения — скорее та самая привычная насторожённость, с которой она встречала любую попытку подойти чуть ближе. Она стояла, крепко прижимая к себе папку, будто та была щитом.

— Ты не говорила, что тоже волшебница, — сказал он очень тихо, будто боялся спугнуть этот редкий момент, когда она вообще готова его слушать.

Рэйн чуть пожала плечами, но не отвела взгляд — и это уже было чем-то новым.

— А должна была? — холодно спросила девушка, изогнув брови.

Ремус даже чуть отступил на полшага — не от страха, а от неожиданности. В голосе Рэйн не было злости, но была эта привычная колючая броня: та самая, которую она надевала всякий раз, когда кто-то пытался подойти чуть ближе.

— Не знаю, — снова пожал он плечами, стараясь говорить спокойно, без оправданий. — Просто… когда узнаёшь про человека что-то важное, хочется, чтобы это не было тайной. А тут вышло, будто мы друг мимо друга ходили, и я даже не догадывался.

— А зачем догадываться? — чуть резче, чем хотела, бросила Рэйн, и тут же будто сама себя одёрнула. Она сжала папку так, что побелели костяшки пальцев, и на секунду прикрыла глаза, будто собирала себя по кусочкам. — Мы соседи. Я помогаю твоему отцу с документами. Это всё. Не надо из этого делать какую-то… историю.

Ремус не стал спорить. Он просто кивнул, давая ей право держать дистанцию.

— Ладно. Прости, если перегнул.

Из-за калитки осторожно выглянул Кевин — маленький, взъерошенный, в старой куртке, которая была ему велика. Он помахал Ремусу, будто хотел этим простым жестом сгладить неловкость, которая повисла между взрослыми.

— Привет, Ремус! Тебя давно не было.

— Кевин, зайди домой, — в приказном тоне сказала Рэйн, но голос у неё тут же дрогнул и стал мягче. — Уже вечер, ты простынешь. И не стой на ветру.

Кевин послушно втянул голову, но не ушёл. Он смотрел на Ремуса с таким любопытством, будто тот был не просто соседским парнем, а кем-то вроде героя из книжки.

— Я только на секундочку, — прошептал он, будто Рэйн могла его услышать даже сквозь собственный строгий голос.

— Ну, хватит, — уже не строго, а устало сказала Рэйн и потянула брата за рукав. — Домой.

— Можно Ремус тоже зайдёт? — выпалил Кевин, пока она не успела закрыть дверь. — Ну, пожалуйста!

Рэйн на секунду закрыла глаза, будто просила у неба терпения.

— Кевин…

— Если хочешь, я не зайду, — тихо сказал Ремус, глядя прямо на Рэйн, чтобы она видела: он не пытается ворваться в их жизнь, не ищет повода остаться. — Я просто постою тут, пока вы внутрь не зайдёте. Чтобы точно знать, что вы оба в безопасности.

Рэйн замерла. В её взгляде мелькнуло что-то похожее на благодарность — такую, которую не произносят вслух, потому что она слишком хрупкая.

— Ладно, — выдохнула она. — Но только до калитки. Дальше не надо.

Она взяла Кевина за руку — крепко, по-хозяйски, но пальцы её при этом чуть дрожали.

Ремус тихо прикрыл за собой дверь, будто боялся спугнуть тот хрупкий покой, который наконец воцарился в доме. В прихожей пахло тёплым хлебом и корицей — мама, как всегда, всё продумала: пока он провожал Рэйн, она успела накрыть на стол, разложить тарелки, поставить чайник.

— Садись, сынок, — мягко сказала Хоуп, пододвигая к нему тарелку с куском яблочного пирога.

Из головы не выходила Рэйн, чем-то она притягивала его. В ней была тайна, которая лишь больше завлекала, когда она старалась казаться неприступной. А её недружелюбное поведение совсем не казалось ему враждебным — напротив, в этой колючей броне Ремус чувствовал что-то до боли знакомое. Будто они оба знали, как важно иногда держать дистанцию, чтобы не навредить тем, кто рядом.

Он лежал на кровати, глядя в тёмный потолок, где лунный свет рисовал тонкие полосы, и вспоминал, как Рэйн сжимала папку, словно это был щит. Как она говорила «мы просто соседи» — и как при этом чуть дрогнули её пальцы, будто даже от этих слов ей было холодно.

Ремус тихо вздохнул и перевернулся на бок. Ему не хотелось «разгадывать» её, как головоломку. Не хотелось срывать броню, чтобы посмотреть, что под ней. Он вдруг понял: ему просто хочется, чтобы однажды она могла эту броню снять — не потому что её заставили, а потому что рядом стало безопасно.

Рэйн взмахнула волшебной палочкой — и по комнате поплыли тёплые огоньки свечей, разгоняя сумерки. Солнце уже опустилось за горизонт, и в воздухе повисла та особенная тишина, которая бывает только после заката, когда весь мир будто замирает, прислушиваясь к себе. Луна была почти полной — Рэйн невольно взглянула на календарь, висевший у двери. До полнолуния оставалось всего несколько дней.

Уже два года она встречала приближение полной луны с этой особой, колючей тревогой, от которой холодели пальцы и становилось трудно дышать. Она заглянула в комнату Кевина: он уже спал, свернувшись калачиком, уткнувшись носом в потрёпанного плюшевого медведя. Рэйн погасила ночник, но дверь оставила приоткрытой — так, чтобы слышать любой шорох.

Она постояла ещё немного, глядя на брата, и в груди снова шевельнулась та самая боль — острая, привычная, как старый шрам. Проклятие, полученное пару лет назад, навсегда перевернуло их жизнь. Теперь для Кевина не будет обычной школы, обычных детских радостей, обычного детства. И Рэйн знала: она должна быть рядом. Должна держать оборону, должна не дать страху пробраться в их маленький дом, должна улыбаться, когда хочется плакать.

Проходя по коридору, она задержалась у семейного портрета. На нём они все были вместе: мама, папа, она и Кевин — счастливые, беззаботные, не знающие, сколько боли готовит им будущее. Рэйн коснулась пальцами стекла, и слёзы подступили к глазам — те самые, которые она всегда прятала, чтобы Кевин не видел. При нём она обязана быть сильной. Он и так потерял слишком многое. А она — единственная, кто у него остался.

Рэйн смахнула слезу, выпрямилась и снова стала той самой собранной Рэйн, которую знали соседи: строгой, немного отстранённой, той, что не просит о помощи и не ждёт сочувствия. Она подошла к окну, машинально проверяя, все ли защитные заклинания на месте. Это уже вошло в привычку: пройтись по периметру, убедиться, что дом укрыт от чужих взглядов, от недобрых чар, от всего, что может прорваться сквозь тонкую грань между «у нас всё хорошо» и «всё рушится».

И только когда она убедилась, что всё на месте, плечи чуть опустились, а дыхание стало ровнее. Она остановилась у окна, глядя на улицу, где тени становились длиннее, а воздух пах осенней сыростью и дымом из далёких труб.

В соседнем доме, у Люпинов, на втором этаже загорелся свет. Рэйн замерла, а потом в окне показался знакомый силуэт. Ремус.

До его приезда в этом окне свет не загорался так поздно. И почему-то от этой простой мысли на душе стало чуть спокойнее — будто не только она сегодня стоит на страже, будто где-то рядом есть ещё кто-то, кто просто не спит, просто смотрит в окно, просто помнит, что мир не состоит из одних опасностей.

«Ремус», — тихо прошептала она про себя, будто проверяя, как звучит его имя без спешки, без необходимости прятать эмоции. И улыбнулась — еле заметно, одними уголками губ. Не потому что стало весело, а потому что стало… не так одиноко.

Она ещё немного постояла у окна, позволяя себе эту маленькую слабость — просто смотреть на свет в чужом окне. Потом вздохнула, отошла от стекла и тихо сказала в пустоту комнаты:

— Всё будет в порядке. Мы справимся.

И, будто в ответ, из комнаты Кевина донёсся тихий, сонный вздох — такой знакомый, такой родной. Рэйн снова заглянула к нему, поправила одеяло, провела ладонью по его волосам.

— Спи, малыш, — прошептала она. — Я тут. Я всё держу.

Она погасила свечи, оставив только один маленький огонёк у двери, и села в кресло рядом, не раздеваясь, не снимая палочки с пояса. Завтра будет новый день. А сегодня ей достаточно знать, что за стеной кто-то тоже не спит. Что где-то горит свет. Что она не совсем одна.