Крылья Пери (джен)

Нашва была не в духе. Крики барыги стояли у неё в ушах. Крики и насмешки. Несмотря ни на что, сбросив маску дрожащего глупца, Рашид-ага оказался достаточно смелым, чтобы раз за разом глумиться над неудачей калаг. Нашва уважала смелость — даже больше, чем она уважала возраст. Правда, любое уважение меркло в сравнении с презрением: оно наполняло её до краёв всякий раз, когда Нашва думала о том, что Рашид покрывает работорговца.

Калаг набирали из числа бывших рабов или детей рабов. Часто в корпус пристраивали сирот. У Нашвы сошлись все три звезды. Она слишком хорошо знала, что чувствовали юные невольницы на том корабле: много лет назад её в Гулистан привёз такой же корабль.

А теперь она упустила и купца, и его «товар».

Калага яростно пнула деревянную балку. Она стояла посреди внутреннего двора — той его части, что была предназначена для стражи и корпуса визирии. Справа теснились пристройки-казармы, слева был плац для тренировок, спереди — дорожка к конюшням. Позади же холодила лопатки обитая железом дверь, ведущая к лестнице в подземелья. Полчаса назад Нашва поднялась оттуда и вышла на крыльцо: отдышаться. Сбросила хвост шеша с лица, вдохнула знойный, пахнущий розами и лошадиным навозом воздух. И взвыла: от злости и бессилия.

Она подвела госпожу. Но ещё хуже было то, что она подвела около сотни детей.

Сто. Невинных. Душ.

Бестолочь.

Хотелось приложиться о косяк двери головой. Как, вот как так вышло, что они упустили Азиза? Впрочем, если быть совсем откровенной, Нашва не была уверена, что его удержала бы и сама визирия — Нашва не шутила, когда рапортовала о произошедшем: Азиз будто сквозь землю провалился. Юркнул в глухой проулок: никаких дверей и окон в стенах, никаких ответвлений — один вход, один выход. На входе за ним во все глаза следила сама Нашва, у выхода поджидала сестра-калага. Они не нашли Азиза, даже когда, тщательно обыскав каждый кадам⁽¹⁾ стен и мощёной камнем брусчатки, встретились ровно посреди проклятого проулка. Что бы ни делали: как бы ни простукивали кирпичики и деревянные панели — не сыскалось и намёка на какой-нибудь тайный проход. Хитрый скорпион просто исчез.

«Вы его потеряли! Вороны пернатой ведьмы проворонили добычу! — звенела в ушах издёвка Рашида. — Когда попаду на тот свет, на пирушку к Ахриману, я расскажу ему это — мы вместе посмеёмся!»

Чтоб тебя!

Нашва уже всю голову себе сломала, пытаясь понять, что же произошло. Благо, корабль не обладал мистическими свойствами своего хозяина и остался в бухте. А значит, рабы всё ещё в Гулистане. И она ещё может всё исправить: в глазах Тезпер-бану и в своих собственных.

Но как?

«Ты думаешь, раз вы служите этой ведьме, то знаете всё? Как бы не так, дурочка! Как бы не так. Да, о её магии ходит молва. Но ты правда считаешь, что человеческий разум не может противопоставить ничего колдовству? Тогда ты глупа, как пробка. Если умный человек знает, что стараниями шпионов-предателей ли, чёрным ведовством ли, крылатая тварь его подслушивает — он найдёт выход. Не сложит руки, сдаваясь на её милость. Мы не сложим руки. Да, мои ты можешь отрубить, убить меня самого — это неважно, выкормыш пери. Умных людей, людей, которые ей не покорятся, много!»

Нашва сморщилась. У неё уже ладони покрылись мозолями, а Рашид всё потешался — так, словно она его не била, а гладила.

И всё же его слова не выходили у неё из головы.

«Если человек знает, что его подслушивают — он найдёт выход».

Внезапная догадка вспыхнула в голове, как огненная шутиха. Что, если...

Калага задумалась. И чем больше размышляла, тем сильнее в ней разгоралась уверенность.

Наконец, она решилась. Если её подозрение было верно, Нашва сама всё проверит — и, если попадётся, то сама и получит по шее. Быстрым шагом калага двинулась вглубь дворика, не разрешая сомнению замедлить себя ни на мгновение. Прошла между стеной и кухней стражи, свернула в один проход, в другой. Ещё пять сотен шагов — и она оказалась в той части двора, куда выходили окна жилых и служебных покоев дивана.

Везде, куда хватило взора, буйно росла сочная зелень, пестрели россыпи цветов. Вдоль стен тянулись шпалеры с тёмно-пурпурными розами, чей аромат ярко контрастировал с горьковатой свежестью горной мяты, растущей вдоль узких мраморных арыков. Старые гранатовые деревья склонялись под тяжестью плодов, которые в лучах солнца казались выточенными из кровавого рубина. Плеск воды в узорных шадраванах, стоявших вдоль прогулочных дорожек, смешивался с журчанием арыков, а жужжание пчёл и птичий щебет дополняли мелодию сада, приглушавшую осторожный шаг калаги.

По выложенным плиткой дорожкам прогуливалось всего двое сонных караульных. Жирные и ленивые, как старые мухи, они расхаживали здесь больше для вида, нежели для пользы — вероятно, начальник стражи посчитал, что, раз недруг сумеет пробраться так глубоко внутрь, то дело будет провалено ещё до того, как двор дивана наполнит звон оружия. Впрочем, ответ мог оказаться куда проще: кто-то подсуетился и пристроил родственников на хорошее место. Как бы то ни было, Нашва без особого труда спряталась от тяжело топавших пузанов в густой тени куста шиповника. Выждала нужный момент и, убедившись, что её никто не видит, юрко, как белка, подпрыгнула, ухватилась за решётку, по которой вверх тянулись отростки розовых кустов и вьющиеся виноградные лозы, и проворно полезла на стену.

Окно визиря Бурхана было приоткрыто. Нашва прильнула к щели, оглядела комнату. Удостоверившись, что покои пусты, подцепила ставню пальцем и нырнула внутрь.

«Если человек знает, что его подслушивают...»

Госпожа сама разузнала о планах Азиза. Подслушала. И то, что Бурхан ему отказал, она тоже услышала. А вдруг...

Нашва не знала, что ищет. Но понимала — что-то поискать стоит. Что-то неуловимое на слух.

В камине давно остыли вчерашние угольки. Калага присела на корточках, поворошила золу кочергой. Так и есть — кусочки бумаги. Это, конечно, может ничего и не значить, но...

Подумав секунду, Нашва направилась к письменному столу. Красивому, вырезанному из цельного куска чёрного дерева, инкрустированному тончайшей костью и перламутром. На его полированной поверхности царил строгий порядок: по правую руку лежал раскрытый лаковый каламдан с набором тростниковых перьев,⁽²⁾ по левую — тяжёлая золотая чернильница с притёртой пробкой. Посередине, прямо напротив богатого кресла с высокой спинкой, лежала стопка плотной бумаги, прижатой яшмовым набалдашником. Калага провела ладонью по столешнице. Если она хоть что-то понимала в том, как устроен быт Бурхана-дженаба — да и любого визиря государства, — слуги под страхом смерти не имели права приближаться к рабочему месту чиновника. Мало ли, какие важные документы может увидеть полотёр? Так что во дворце действовало негласное правило: за порядком на столе следил только его хозяин. А на столе Бурхана царил идеальный порядок. Слишком идеальный. Нарочито. Нашва скользнула взглядом по девственно-чистым листам.

Могло ли оказаться, что Бурхан весь вчерашний день ничего не писал? Нет, иначе не было бы в камине сморщенного кусочка бумаги. А если писал — почему нет следов чернил ни на одном каламе? Неужели великий визирь столь щепетилен, что очищает перья после каждого использования? Нашва встречала многих дженабов, живя во дворце. И не могла вспомнить никого настолько скрупулёзного. Да и сам Бурхан не производил впечатление безукоризненного аккуратиста. Значит, есть вероятность, что на столе убрались специально. Возможно, Бурхан опасался обыска. А значит, ему было, что скрывать.

Нашва взяла в руки стопку писчей бумаги, повертела на свет. Не показалось. Следы от нажима калама просматривались на верхнем листе. Калага прищурилась и хмыкнула: она узнавала турфанскую вязь. Благо, будучи турфанкой сама, Нашва прекрасно понимала язык.

«Ведьма бдит, мы должны быть осторожны. Не дай твоему голосу выдать, что видишь записку. Ты должен будешь предложить — я откажусь. Не ври и не юли, она уже знает, с чем ты пришёл. Но мой истиный ответ будет сказан не словами. Мой истинный ответ: резиденция Кушк-е-Зарин. Её охраняют верные мне люди. Доставь туда партию в полном объёме к середине третьего паса».⁽³⁾

Нашва радостно выдохнула. Вот оно! Она аккуратно вытянула листок из стопки и, сложив вчетверо, убрала за пазуху. Нужно было немедленно показать это госпоже!

Путь назад казался калаге бесконечно долгим: слишком много времени заняло устранение любых следов своего пребывания в покоях Бурхана, слишком медленно шагал под окном толстый стражник, слишком громко скрипела под нею решётка — приходилось сдерживать прыть и лезть не спеша. И всё ради того, чтобы, добежав, наконец, до покоев госпожи, наткнуться на верного пешмета⁽⁴⁾ Саида, заявившего, что госпожа и старшая принцесса куда-то уехали из дворца.

Нашва чуть не взвыла от отчаянья. Если визирия «уехала», а не улетела, то скоро её обратно ждать не приходилось. А дело было срочным! С назначенного в записке времени прошло уже почти пять пасов. И, если Нашва поняла всё правильно, ответы ждали их в Кушк-е-Зарин, резиденции правящей династии на озере Чашма.

Что делать? Ждать госпожу и упускать драгоценное время? Нет, слишком рискованно. Нашва отчитается после, а пока соберёт отряд калаг и отправится в Кушк-е-Зарин сама.

Больше она Тезпер-бану не подведёт.

— Саид, слушай меня внимательно и запоминай...

1) Дословно — шаг. Мера длины. Примерно 70-80 см.

Вернуться к тексту

2) Каламдан — пенал для «каламов», перьев, представляющих собой заострённые и расщеплённые тростниковые палочки. Каламы использовались с античности для письма на папирусе и пергаменте, а позже — в каллиграфии народов Востока.

Вернуться к тексту

3) В Гулистане сутки делятся на 8 пасов (периодов), исходя из естественного цикла солнца. Ночь начинается сразу после того, как солнце скрывается за горизонтом и наступают глубокие сумерки. Третий ночной пас (Пас-е-Севвом) — примерно 00:00-03:00 ночи.

Вернуться к тексту

4) Паж, посыльный.

Вернуться к тексту