Хроники Междумирья: Искра и Пепел (гет)

Подглава 1: Хрупкое равновесие

Холод пробирал до костей, словно каменный пол пещеры высасывал тепло из тела Лололошки, пока он лежал, скорчившись, на тонкой подстилке из плаща. Он очнулся не от звука, не от света, а от этого въедливого, безжалостного мороза, который проникал сквозь одежду, сквозь кожу, оседая где-то в глубине, где ещё тлела искра, но уже не грела. Его веки, тяжёлые, как свинец, медленно дрогнули, и он открыл глаза, встретившись с тусклой серостью пещеры. Костёр, их спасительный маяк прошлой ночи, превратился в жалкую горстку тлеющих углей, покрытых пеплом, словно саваном. Тонкая струйка дыма вилась вверх, растворяясь в холодном воздухе, пропитанном сыростью и слабым, почти выветрившимся запахом горьких трав. Пещера была тиха — мертвенно, оглушительно тиха, и только слабый звон кристаллических деревьев за завесой мха напоминал, что мир снаружи всё ещё существует.

Лололошка лежал неподвижно, его дыхание было мелким, каждый вдох отдавался тупой болью в рёбрах, как будто его грудь сжимала невидимая рука. Его тело чувствовалось чужим, тяжёлым, словно кто-то заменил его кости свинцом, а мышцы — рваными нитями. Разум был кристально ясен, острый, как осколок кристалла, но эта ясность лишь подчёркивала пустоту, звенящую внутри, как эхо в заброшенной шахте. Буря, что разрывала его прошлой ночью — искра, видения, голос, зовущий

«Джейди» — ушла, оставив после себя лишь эту глухую, ноющую усталость, как после долгой лихорадки. Он попытался пошевелиться, и его пальцы, дрожащие, как сухие листья на ветру, вцепились в край плаща. Магическое похмелье, подумал он, и эта мысль, горькая, как отвар Лирии, заставила его губы дрогнуть в слабой, почти незаметной гримасе.

Он медленно, с усилием, поднял перевязанную руку, и движение отозвалось жжением, которое пробежало от запястья до плеча, как раскалённая проволока. Повязка, грубая и пропитанная запахом трав, была туго затянута, но под ней не было того зловещего синего свечения, которое ещё вчера пугало их обоих. Он замер, прислушиваясь к своим ощущениям, но магия, что горела в нём, как факел, исчезла, оставив лишь приземлённую, человеческую боль — ноющее жжение ожогов, пульсирующее в такт его сердцу. Это было странно, почти пугающе — чувствовать себя обычным, без того жуткого, но живого огня, который делал его чем-то большим... или меньшим. Он не знал. Его пальцы, дрожа, коснулись края повязки, но он не стал её разматывать, боясь увидеть, что скрывается под ней — не магию, а шрамы, которые станут ещё одним напоминанием о цене, которую он заплатил.

Собрав силы, Лололошка опёрся руками о холодный камень, и его ладони, скользкие от пота, едва не сорвались. Он стиснул зубы, чувствуя, как мир качнулся, как будто пол пещеры превратился в палубу корабля в шторм. Его ноги дрожали, когда он, наконец, поднялся, и пещера поплыла перед глазами, стены и угли костра слились в размытое пятно. Он сделал глубокий вдох, и холодный воздух резанул горло, но помог удержать равновесие. Его взгляд, всё ещё мутный, скользнул к Лирии, которая спала неподалёку, скорчившись у стены, её рука лежала на рукояти арбалета, как будто даже во сне она была готова защищать. Её медные волосы, выбившиеся из-под капюшона, блестели в слабом свете, и её лицо, бледное и осунувшееся, казалось почти хрупким. Но Лололошка знал, что это обман — она была их якорем, их силой, и её присутствие, даже во сне, напоминало ему, что он не один.

Он перевёл взгляд на вход в пещеру, где багровые лучи рассвета, словно пролитая кровь, окрашивали завесу мха и каменные стены. Этот свет не нёс тепла, не нёс надежды — он был суровым, болезненным, как напоминание о том, что новый день не будет лёгким. Лололошка сжал кулак, чувствуя, как ожоги под повязкой пульсируют, и подумал, что вчерашняя решимость, пылавшая в нём, когда он назвал себя Лололошкой, теперь казалась далёкой, как звезда в багровом небе. Но он знал, что должен идти дальше — не ради себя, не ради искры, а ради неё, ради их общей клятвы, ради гробницы Гектора, которая ждала их впереди.

Пещера, всё ещё окутанная холодной тишиной, дышала утренним светом, который пробивался сквозь завесу окаменевшего мха, отбрасывая багровые блики на стены, испещрённые пятнами кристаллической гнили. Тлеющие угли костра, едва живые, испускали слабый дым, который растворялся в сыром воздухе, пропитанном остатками горького аромата трав. Шелест пепла, падающего снаружи, и далёкий звон кристаллических деревьев, принесённый ветром, были единственными звуками, нарушающими эту хрупкую тишину. Лололошка стоял, прислонившись к холодной стене, его дыхание было тяжёлым, а тело дрожало от слабости, как будто каждый шаг к этой точке выжал из него последние силы. Его серые глаза, ясные, но усталые, всё ещё смотрели на багровый рассвет за входом, где свет, словно запёкшаяся кровь, напоминал о суровости мира, ждущего их снаружи.

Слабый скрип сапог по каменному полу заставил его вздрогнуть. Лирия, разбуженная его движением, уже была на ногах, её фигура, скорчившаяся у стены, распрямилась с привычной решимостью. Её медные волосы, выбившиеся из-под капюшона, поймали багровый свет, а её зелёные глаза, острые, как клинок, внимательно изучали его — не с жалостью, а с холодной, почти суровой оценкой. Она видела его бледность, тёмные круги под глазами, дрожь в руках, которые всё ещё цеплялись за стену, чтобы удержать равновесие. Её лицо, осунувшееся от усталости, оставалось непроницаемым, но в её взгляде мелькнуло что-то, что Лололошка уже научился читать — беспокойство, скрытое за стальной решимостью.

Она шагнула к нему, её движения были экономными, но точными, как у охотника, привыкшего к выживанию. Её сапоги едва слышно скрипнули по камням, и она остановилась в шаге от него, её амулеты — пучки трав и кости — тихо звякнули, когда она наклонилась к своему рюкзаку. Её пальцы, покрытые шрамами и мозолями, быстро нашли флягу с очищенной водой, и она, не глядя на него, протянула её. Плеск воды внутри фляги был едва слышен, но этот звук, такой простой и живой, резанул тишину, как нож. Лололошка принял флягу, его дрожащие пальцы коснулись её, и он почувствовал холод металла, контрастирующий с теплом её руки. Он поднёс флягу к губам, и первый глоток, холодный и чистый, обжёг горло, возвращая его к реальности. Его серые глаза мельком взглянули на неё, и в этот момент он заметил, как её рука, теперь свободная, вернулась к рюкзаку, чтобы достать свёрток с сушёным мясом — припасы Сайласа, их последнего союзника, чья тень всё ещё висела над ними.

Лирия развернула грубую ткань, и шелест материи был почти неуловимым в тишине пещеры. Она протянула ему кусок мяса, её движения были такими же чёткими, как будто она выполняла ритуал. Лололошка принял еду, его пальцы, всё ещё слабые, сжали жёсткое, солёное мясо, и он почувствовал укол совести, вспомнив Сайласа, его жертву, его припасы, которые теперь поддерживали их жизнь. Он поднял взгляд, и их глаза встретились — её зелёные, суровые, но полные молчаливого вопроса: «Ты выдержишь?». Его серые, усталые, но твёрдые, ответили без слов: «Да». Этот момент, краткий, но тяжёлый, как камень, был их диалогом, их клятвой, их признанием того, что они нужны друг другу.

Лирия отвернулась, чтобы собрать свои вещи, её движения были быстрыми, но Лололошка заметил, как её правая нога слегка подогнулась, и она, на мгновение, опёрлась на стену, её пальцы сжали холодный камень, чтобы скрыть хромоту. Её лицо дрогнуло — мимолётная гримаса боли, которую она тут же подавила, выпрямившись с привычной решимостью. Лололошка смотрел на неё, и его сердце сжалось от понимания: она была так же уязвима, как он, но её стойкость была выбором, таким же, как его решимость идти дальше. Он сжал флягу в руке, его пальцы всё ещё дрожали, но хватка была крепче, чем минуту назад. Пещера, с её багровым светом и тлеющими углями, была их убежищем, но этот момент — её забота, его благодарность, их молчаливое понимание — был их силой, их обещанием продолжать путь вместе, несмотря на боль, шрамы и тени прошлого.

Пещера, тесная и холодная, словно сжимала их в своих каменных объятиях, её стены, испещрённые пятнами кристаллической гнили, слабо мерцали в багровом свете, пробивающемся сквозь завесу мха. Костёр, оживлённый Лирией, трещал, его слабое пламя отбрасывало дрожащие тени на неровный пол, где пепел и осколки кристаллов смешивались в хаотичный узор. Воздух был тяжёлым, пропитанным сыростью и слабым, горьковатым запахом трав, всё ещё цепляющимся за их одежду. Тишина, нарушаемая лишь потрескиванием огня и далёким звоном кристаллических деревьев снаружи, казалась оглушающей, как будто пещера ждала, затаив дыхание, их следующего шага. Лололошка сидел, привалившись к стене, его серые глаза, усталые, но ясные, следили за пламенем, но его мысли были где-то далеко, за пределами этого убежища.

Лирия, сидевшая напротив, развернула старую, потрёпанную карту, её края были измяты, а поверхность испещрена пометками Сайласа — неровными линиями, выцветшими чернилами, пятнами, которые могли быть водой, а могли быть кровью. Карта, лежащая на каменном полу между ними, была артефактом их пути, её шрамы рассказывали историю потерь и выживания. Лирия наклонилась над ней, её шрамованные пальцы, всё ещё твёрдые несмотря на рану на ноге, уверенно провели по маршруту, вычерченному углём. Её движения были точными, как у охотника, знающего свою цель, но её лицо, бледное и осунувшееся, скрывало усталость за маской прагматизма.

— Путь займёт дня три, если не будет проблем, — сказала она, её голос был ровным, деловым, но в нём чувствовалась тяжесть, как будто она заранее взвешивала каждый возможный риск. Она подняла взгляд, её зелёные глаза мелькнули в свете костра, ожидая его реакции.

Лололошка смотрел на карту, но линии маршрута, изгибы и пометки расплывались перед его глазами, как будто бумага превращалась в стеклянные башни, высокие и хрупкие, под голубым небом, которого он никогда не видел. В его ушах эхом звучал голос, зовущий «Джейди», и синее пламя, которое горело в его груди прошлой ночью, вспыхнуло в памяти, заставив его сердце сжаться. Он моргнул, пытаясь вернуться в пещеру, к карте, к Лирии, но его пальцы, сжатые в кулаки, дрожали, а перевязанная рука пульсировала ноющей болью, как напоминание о том, что его сила — это не дар, а угроза. Он чувствовал, как страх, холодный и липкий, поднимается из глубины, сжимая горло, как будто кто-то затягивал петлю.

Тишина между ними стала тяжёлой, почти осязаемой, и Лирия, заметив его расфокусированный взгляд, медленно отложила карту, её движения были осторожными, как будто она боялась спугнуть его. Её зелёные глаза сузились, изучая его, и в них не было ни насмешки, ни раздражения — только серьёзное, почти суровое внимание, как будто она видела не просто напарника, а человека, балансирующего на краю пропасти.

Лололошка сглотнул, его горло было сухим, несмотря на воду, которую он только что пил. Он открыл рот, но слова, тяжёлые, как камни, застревали, не желая выходить. Он опустил взгляд на свои руки, на грубую повязку, скрывающую ожоги, и, наконец, выдавил, его голос был тихим, сдавленным, полным неподдельного страха:

— Лирия... что, если я не смогу? — Он поднял глаза, и в них мелькнула тень отчаяния, как будто он смотрел не на неё, а в ту пропасть, что открылась в его разуме прошлой ночью.

— Что, если Искра снова выйдет из-под контроля?

Его слова повисли в воздухе, как дым от костра, и пещера, с её дрожащими тенями и далёким звоном кристаллов, стала ещё теснее, ещё холоднее. Лирия замерла, её взгляд, пронзительный, как клинок, был прикован к нему, и в её глазах не было ни капли сомнения, только понимание, что этот страх — реальнее любой угрозы снаружи. Она видела не просто напарника, а человека, чья сила могла уничтожить их обоих, и её молчание, тяжёлое и внимательное, было громче любых слов.

Тишина в пещере стала почти осязаемой, словно воздух сгустился под весом слов Лололошки, его вопроса, полного страха и отчаяния, который всё ещё висел между ними, как дым от угасающего костра. Стены, испещрённые пятнами кристаллической гнили, ловили багровый свет рассвета, и дрожащие тени от слабого пламени костра, казалось, застыли, ожидая ответа. Лололошка смотрел на Лирию, его серые глаза, полные уязвимости, были прикованы к её лицу, а его перевязанная рука, сжатая в кулак, дрожала от напряжения. Пещера, их хрупкое убежище, казалась слишком тесной для его страха, который, как яд, растекался в тишине.

Лирия не ответила сразу. Её зелёные глаза, острые и внимательные, изучали его, словно она взвешивала не только его слова, но и его душу. Её лицо, бледное и осунувшееся, оставалось непроницаемым, но в её взгляде не было ни тени жалости или раздражения — только глубокое, почти суровое понимание. Она сидела неподвижно, её шрамованные пальцы всё ещё касались потрёпанной карты, лежащей на каменном полу, но её взгляд не отпускал его, как будто она видела каждую трещину в его решимости.

Медленно, с методичной точностью, она начала сворачивать карту. Шорох пергамента, сухой и резкий, разрезал тишину пещеры, как удар клинка. Её движения были экономными, но полными силы, как будто она не просто сворачивала лист, а ставила точку в его сомнениях. Карта, с её пятнами и пометками Сайласа, исчезла в её рюкзаке, и этот жест, простой, но решительный, был как сигнал: время для колебаний закончилось. Пещера, с её холодными стенами и тлеющими углями, словно выдохнула, и тени, дрожавшие на стенах, отступили под её уверенностью.

Лирия подняла глаза, и её взгляд, твёрдый, как сталь, вонзился в его. В нём не было ни капли сомнения, ни намёка на слабость — только абсолютная, непоколебимая вера. Она наклонилась чуть ближе, её голос, низкий и твёрдый, разрезал тишину, как лезвие:

— Тогда я буду рядом, чтобы вернуть тебя. Как прошлой ночью.

Она замолчала, позволяя словам осесть, как камни в глубокой воде. Её зелёные глаза не отпускали его, и в этой короткой, но тяжёлой паузе Лололошка почувствовал, как его страх, холодный и липкий, начинает отступать под её взглядом. Она выпрямилась, её амулеты — пучки трав и кости — тихо звякнули, и её голос, всё такой же твёрдый, завершил:

— А теперь идём. Я веду.

Это не было предложением или просьбой — это была констатация, факт, не подлежащий обсуждению. Лирия встала, её правая нога слегка дрогнула, и на мгновение её лицо исказилось мимолётной гримасой боли, но она тут же выпрямилась, игнорируя рану. Её пальцы сжали ремень арбалета, висящего на поясе, и она шагнула к выходу пещеры, её сапоги скрипнули по каменному полу, а багровый свет рассвета поймал её силуэт, сделав его резким, почти монументальным. Она не оглянулась, но её осанка, её решительный шаг говорили яснее слов: она ждала, что он последует за ней.

Лололошка смотрел на неё, его серые глаза, всё ещё усталые, но теперь тёплые, мелькнули благодарностью. Её слова, её уверенность, её готовность взять на себя бремя лидерства были не просто поддержкой — они были якорем, который удерживал его от падения в пропасть собственных страхов. Он сжал кулак, чувствуя, как ноющая боль в перевязанной руке становится терпимой, и сделал шаг вперёд, готовый следовать за ней, зная, что их путь, какой бы трудный он ни был, они пройдут вместе.

Тишина в пещере стала почти осязаемой, словно воздух сгустился под весом слов Лололошки, его вопроса, полного страха и отчаяния, который всё ещё висел между ними, как дым от угасающего костра. Стены, испещрённые пятнами кристаллической гнили, ловили багровый свет рассвета, и дрожащие тени от слабого пламени костра, казалось, застыли, ожидая ответа. Лололошка смотрел на Лирию, его серые глаза, полные уязвимости, были прикованы к её лицу, а его перевязанная рука, сжатая в кулак, дрожала от напряжения. Пещера, их хрупкое убежище, казалась слишком тесной для его страха, который, как яд, растекался в тишине.

Лирия не ответила сразу. Её зелёные глаза, острые и внимательные, изучали его, словно она взвешивала не только его слова, но и его душу. Её лицо, бледное и осунувшееся, оставалось непроницаемым, но в её взгляде не было ни тени жалости или раздражения — только глубокое, почти суровое понимание. Она сидела неподвижно, её шрамованные пальцы всё ещё касались потрёпанной карты, лежащей на каменном полу, но её взгляд не отпускал его, как будто она видела каждую трещину в его решимости.

Медленно, с методичной точностью, она начала сворачивать карту. Шорох пергамента, сухой и резкий, разрезал тишину пещеры, как удар клинка. Её движения были экономными, но полными силы, как будто она не просто сворачивала лист, а ставила точку в его сомнениях. Карта, с её пятнами и пометками Сайласа, исчезла в её рюкзаке, и этот жест, простой, но решительный, был как сигнал: время для колебаний закончилось. Пещера, с её холодными стенами и тлеющими углями, словно выдохнула, и тени, дрожавшие на стенах, отступили под её уверенностью.

Лирия подняла глаза, и её взгляд, твёрдый, как сталь, вонзился в его. В нём не было ни капли сомнения, ни намёка на слабость — только абсолютная, непоколебимая вера. Она наклонилась чуть ближе, её голос, низкий и твёрдый, разрезал тишину, как лезвие:

— Тогда я буду рядом, чтобы вернуть тебя. Как прошлой ночью.

Она замолчала, позволяя словам осесть, как камни в глубокой воде. Её зелёные глаза не отпускали его, и в этой короткой, но тяжёлой паузе Лололошка почувствовал, как его страх, холодный и липкий, начинает отступать под её взглядом. Она выпрямилась, её амулеты — пучки трав и кости — тихо звякнули, и её голос, всё такой же твёрдый, завершил:

— А теперь идём. Я веду.

Это не было предложением или просьбой — это была констатация, факт, не подлежащий обсуждению. Лирия встала, её правая нога слегка дрогнула, и на мгновение её лицо исказилось мимолётной гримасой боли, но она тут же выпрямилась, игнорируя рану. Её пальцы сжали ремень арбалета, висящего на поясе, и она шагнула к выходу пещеры, её сапоги скрипнули по каменному полу, а багровый свет рассвета поймал её силуэт, сделав его резким, почти монументальным. Она не оглянулась, но её осанка, её решительный шаг говорили яснее слов: она ждала, что он последует за ней.

Лололошка смотрел на неё, его серые глаза, всё ещё усталые, но теперь тёплые, мелькнули благодарностью. Её слова, её уверенность, её готовность взять на себя бремя лидерства были не просто поддержкой — они были якорем, который удерживал его от падения в пропасть собственных страхов. Он сжал кулак, чувствуя, как ноющая боль в перевязанной руке становится терпимой, и сделал шаг вперёд, готовый следовать за ней, зная, что их путь, какой бы трудный он ни был, они пройдут вместе.

Подглав 2: Глаза в лесуКристаллический лес, отредактированный магией и гнилью, обступил их со всех сторон, его деревья, похожие на застывшие осколки звёзд, отбрасывали резкие, неровные тени под багровым солнцем, которое висело низко над горизонтом. Воздух был пропитан запахом озона, острым и металлическим, смешанным с приторно-сладким дыханием гнили, исходящей от корней, покрытых фиолетовыми прожилками. Листья, если их можно было так назвать, звенели под порывами холодного ветра, издавая хрустальный звон, который то замирал, то вспыхивал, как тревожная мелодия. Лололошка шагал за Лирией, его ботинки хрустели по пеплу и мелким кристаллам, каждый шаг отдавался слабостью в ногах, но он заставлял себя идти, вцепившись взглядом в её спину, в её уверенные, хоть и слегка хромающие движения.

Лирия остановилась резко, её фигура напряглась, как у охотника, почуявшего добычу. Она опустилась на одно колено, игнорируя боль в своей раненой ноге, и её мозолистые пальцы, покрытые шрамами, начали разгребать землю у подножия кристаллического дерева. Лололошка замер, его серые глаза следили за ней, пока она выкапывала корень, похожий на обугленную ветку, чёрную и узловатую, с тонкими фиолетовыми прожилками, которые пульсировали, как вены. Она повернула корень в руках, её движения были точными, почти хирургическими, и её голос, низкий и деловой, прорезал тишину леса.

— Видишь фиолетовые прожилки? — сказала она, указывая на корень.

— Это гниль. Если съешь — отравишься за час. Но вот здесь, у основания, — она срезала заражённую часть ножом, обнажая белую, почти живую мякоть, — он чистый. Это можно есть.

Лололошка кивнул, его взгляд был прикован к её рукам, к тому, как уверенно они работали, отделяя жизнь от смерти. Он почувствовал укол стыда за свою беспомощность, но тут же подавил его, сосредоточившись на её уроке. Он присел рядом, стараясь запомнить каждую деталь — цвет, текстуру, запах корня, который был одновременно едким и странно сладким. Лирия, не глядя на него, протянула ему чистую часть корня, и он принял её, чувствуя, как её знания становятся их общей силой.

Они двинулись дальше, лес вокруг них становился гуще, деревья смыкались, их кристаллические ветви переплетались, образуя арки, которые отбрасывали радужные блики на землю. Вскоре они вышли к небольшому ручью, его вода казалась чистой, искрящейся под багровым светом, но Лололошка, уже шагнувший к нему с флягой, замер, когда Лирия схватила его за запястье. Её хватка была твёрдой, но не грубой, и она указала на тонкую, почти невидимую радужную плёнку на поверхности воды, а затем на мелкие кристаллические частицы, осевшие у берега, как пыль.

— Кристальная пыль, — сказала она, её голос был резким, как щелчок арбалетного болта.

— Выпьешь — и через час твои лёгкие превратятся в камень.

Лололошка сглотнул, его горло сжалось от одной мысли, и он отступил, его взгляд метнулся к воде, которая теперь казалась не спасением, а ловушкой. Лирия, не теряя времени, повела его выше по течению, где ручей пробивался через заросли тёмно-зелёного мха, мягкого, как бархат, но с лёгким серебристым отливом. Она опустилась на колени, её пальцы аккуратно раздвинули мох, обнажая чистую воду, которая текла под ним, как скрытая жила. Она набрала воду во флягу, её движения были плавными, но точными, и протянула её Лололошке.

— Мох фильтрует пыль, — сказала она коротко.

— Пей только такую.

Он принял флягу, его пальцы, всё ещё дрожащие от слабости, сжали её, и он сделал глоток, чувствуя, как холодная вода смывает сухость в горле. Он смотрел на Лирию, её профиль, освещённый багровым светом, и впервые понял, что этот лес, такой враждебный и чужой, был её домом, её миром, который она знала так же, как он знал свою искру — инстинктивно, но с болью.

Внезапно Лирия замерла, её тело напряглось, как струна, и она опустилась к земле, её зелёные глаза сузились, изучая что-то на земле. Лололошка последовал её взгляду и увидел следы — не просто отпечатки лап, а глубокие, неровные царапины, окружённые пятнами кристаллической слизи, которая слабо мерцала, как тлеющие угли. Лирия провела пальцем по краю следа, её лицо стало жёстким, и её голос понизился до шёпота, полного напряжения.

— Кристальный падальщик, — сказала она.

— Охотится на слабых. Судя по свежести следа, он где-то рядом. Идём тише.

Она поднялась, её движения стали ещё более осторожными, и Лололошка, чувствуя, как его сердце забилось быстрее, последовал за ней, стараясь ступать бесшумно. Лес, который ещё минуту назад казался просто опасным, теперь ожил, превратившись в паутину угроз, где каждый звук, каждый шорох мог быть последним. Он смотрел на Лирию, на её уверенные, но осторожные шаги, и чувствовал, как его уважение к ней растёт. Его искра, его магия были ничем по сравнению с её знаниями, которые были их единственным шансом выжить. Он начал вглядываться в землю, вслушиваться в звон кристаллических листьев, пытаясь уловить то, что видела она, становясь не просто спутником, а учеником в этом враждебном, но удивительно сложном мире.

Кристаллический лес, окружавший их, отступил в тень, его звонкие листья затихли под холодным ветром, оставляя лишь слабый, почти призрачный перезвон, как эхо далёкой мелодии. Маленький костёр, разведённый Лирией с мастерской осторожностью, горел почти без дыма, его слабое пламя отбрасывало тёплый, дрожащий свет на их лица, создавая хрупкий островок уюта в этом враждебном мире. Пепел и мелкие кристаллы, усеивающие землю, блестели в свете огня, а воздух, пропитанный запахом озона и сладковатой гнили, казался чуть мягче в этом крошечном круге тепла. Лололошка сидел, скрестив ноги, жуя чистую мякоть корня, который Лирия научила его находить. Его слабость отступила, но не исчезла, и каждый глоток, каждый кусок еды возвращал ему крупицы сил, позволяя мыслям уйти дальше простого выживания. Он смотрел на Лирию, сидящую напротив, её шрамованные пальцы методично чистили нож, лезвие которого поблёскивало в свете костра, и чувствовал, что этот момент покоя — редкий дар, который они вырвали у леса.

Лололошка сглотнул, его серые глаза, всё ещё усталые, но теперь внимательные, следили за её движениями, за тем, как её руки, привыкшие к борьбе, двигались с такой уверенностью. Тишина между ними была не тяжёлой, а мягкой, как мох у ручья, и он решился нарушить её, его голос был тихим, почти робким, как будто он боялся спугнуть этот момент.

— Расскажи... — начал он, и его слова повисли в воздухе, как дым от костра.

— Какой была ваша деревня? До... всего этого.

Лирия замерла, её пальцы остановились на рукояти ножа, и на мгновение её лицо, обычно суровое, стало непроницаемым, как каменная стена пещеры. Она качнула головой, её медные волосы, выбившиеся из-под капюшона, дрогнули в свете огня, и её голос, низкий и резкий, был полон отказа.

— Это было давно, — сказала она, её взгляд метнулся к костру, как будто пламя могло прогнать призраков прошлого.

— Неважно.

Лололошка не отвёл глаз, его лицо, бледное и осунувшееся, было полно искренности. Он наклонился чуть ближе, его голос стал мягче, но настойчивее, как будто он протягивал руку через пропасть.

— Мне важно, — сказал он тихо.

— Я хочу знать.

Лирия посмотрела на него, её зелёные глаза, обычно острые, как лезвие, на мгновение смягчились, и она вздохнула, её плечи слегка опустились, как будто она отпустила что-то тяжёлое. Она отложила нож, её пальцы легли на колени, и она посмотрела на огонь, но её взгляд был далёким, как будто она видела не пламя, а другой мир, давно утерянный.

— Элдер... — начала она, её голос был скомканным, неохотным, но с каждым словом становился теплее, как будто воспоминания разжигали в ней новый огонь.

— Он всегда пах травами. Учил меня их названиям, пока я не могла бегать быстрее его. — Она слабо улыбнулась, её губы дрогнули, и её глаза, блестящие в свете костра, оживились.

— Помню, как деревня собиралась на праздник урожая.

Запах печёного хлеба, яблок, дым от большого костра... все смеялись. Дети носились, скрипели старые качели, а вечером старики пели под гитару, такие песни, что даже звёзды, казалось, слушали.

Она замолчала, её пальцы невольно сжались, и её голос стал тише, но ярче, как будто она погружалась глубже в воспоминания.

— Элдер показывал мне травы у реки. Говорил, что эта лечит лихорадку, а та — яд, если не знать, как её готовить. Он всегда улыбался, даже когда ругал меня за то, что я убегала слишком далеко. — Её улыбка стала горькой, и она посмотрела на свои руки, на шрамы, которые были не только от леса, но и от прошлого.

— Тогда всё было... живым. Деревня дышала. Мы все были вместе.

Её голос оборвался, как будто она наткнулась на стену, и она замолчала, её зелёные глаза потемнели, отражая пламя, но в них была тень глубокой, почти осязаемой печали. Лес вокруг них, с его звенящими кристаллами и шорохами, казалось, затих, уважая её скорбь. Лололошка смотрел на неё, его серые глаза, полные тихого понимания, не отрывались от её лица. Он не говорил ничего, не пытался её утешить словами — он просто сидел рядом, его дыхание было ровным, но тяжёлым, как будто он разделял её боль. Её рассказ, полный тепла и жизни, заставил его собственную потерю памяти казаться меньше, но её осознанная утрата, её ясные воспоминания о мире, который исчез, легли на его сердце, как новый груз.

Тишина между ними стала их языком, их способом сказать друг другу, что они понимают. Костёр трещал, отбрасывая тёплый свет на их лица, и в этом хрупком моменте покоя они были не просто выжившими, а двумя людьми, связанными общей утратой, общей борьбой и общей надеждой, что, возможно, что-то из того, что они потеряли, ещё можно вернуть.

Кристаллический лес окружал их своей обманчивой тишиной, его стеклянные деревья переливались в багровом свете, отбрасывая острые, как лезвия, тени на покрытую пеплом землю. Звон листьев, колышимых ветром, был мягким, почти убаюкивающим, и шаги героев, размеренные и осторожные, сливались с этим ритмом, создавая иллюзию покоя после их тихого разговора у костра. Лололошка шёл за Лирией, его ботинки хрустели по мелким кристаллам, и он, всё ещё ощущая слабость, старался подражать её плавным движениям, вглядываясь в землю, как она учила. Лес казался знакомым, почти безопасным — до тех пор, пока Лирия не замерла.

Её остановка была резкой, инстинктивной, как у зверя, почуявшего хищника. Она застыла на полушаге, её тело напряглось, как натянутая тетива арбалета, и её правая рука, почти невесомо, легла на рукоять оружия, висящего на поясе. Лололошка, шедший в двух шагах позади, остановился, его серые глаза расширились, и он почувствовал, как холодный укол страха пробежал по спине. Он не видел, что привлекло её внимание, но её реакция, внезапная и звенящая, как треснувший кристалл, заставила его сердце забиться быстрее.

Лирия не смотрела на него. Её зелёные глаза, холодные и сфокусированные, были прикованы к стволу ближайшего кристаллического дерева. Его кора, гладкая и переливающаяся, как тёмное стекло, была изуродована свежей, грубой царапиной — не рваной, как от когтей, а ровной, глубокой бороздой, в которой поблёскивали металлические крупицы. Из раны медленно сочилась густая, смолистая жидкость, чёрная с багровым отливом, как кровь этого странного леса. Лололошка, проследив за её взглядом, почувствовал, как его дыхание стало поверхностным, а лес, только что казавшийся спокойным, превратился в лабиринт теней, где каждый шорох мог быть смертельным.

Лирия, не издав ни звука, опустилась на одно колено, её движения были плавными, отточенными, как у охотника, знающего цену ошибке. Её пальцы, шрамованные и твёрдые, зависли над землёй, не касаясь её, но её глаза, острые, как лезвие, изучали едва заметные следы: примятый мох, сломанную веточку, глубокий отпечаток тяжёлого сапога, почти скрытый пеплом. Она выпрямилась, её лицо было непроницаемым, но в её взгляде, теперь обращённом к Лололошке, горела смертельная серьёзность. Её голос, низкий и резкий, как щелчок затвора арбалета, прорезал тишину леса, но был едва громче шёпота:

— Они здесь. Миротворцы. Патруль.

Эти слова упали, как камни в неподвижную воду, и лес, с его звенящими кристаллами и шорохом ветра, внезапно ожил, превратившись в западню. Каждый звук — далёкий треск ветки, слабый звон листьев — теперь казался шагом врага. Лололошка смотрел не на царапину, а на Лирию, её напряжённую фигуру, её руку, сжимающую арбалет, и чувствовал, как уют их недавнего разговора рушится под тяжестью новой реальности. Покой закончился. Они были не одни.

Кристаллический лес, только что казавшийся обманчиво спокойным, превратился в лабиринт теней, где каждый звон листьев, каждый шорох ветра нёс угрозу. Лирия, чьё тело всё ещё было напряжено, как натянутая тетива, не дала Лололошке ни секунды на раздумья. Её сапог с резким движением ударил по тлеющим углям их маленького костра, и шипение гаснущего огня, смешанное с запахом влажной земли и едкого дыма, разорвало тишину, как выстрел. Она тут же нагнулась, её шрамованные пальцы сгребли горсть мокрого мха и земли, засыпав угли, пока последние искры не исчезли под слоем сырости. Запах прелой листвы и озона от кристаллов ударил в ноздри, и лес, словно почуяв её действия, затаил дыхание.

Не глядя на Лололошку, Лирия схватила его за рукав, её хватка была жёсткой, как команда, а не жест поддержки. Она потянула его за собой, почти втаскивая в густые заросли окаменевшего кустарника, чьи ветви, твёрдые, как камень, и острые, как осколки стекла, цеплялись за их одежду, царапали кожу, оставляя жгучие следы. Лололошка, спотыкаясь, последовал за ней, его сердце колотилось так громко, что ему казалось, будто его стук разносится по всему лесу. Заросли сомкнулись над ними, их колючие ветви образовали тесный, удушающий купол, пропуская лишь тонкие лучи багрового света, которые резали глаза, как лезвия.

Лирия, не теряя ни мгновения, прижала его к земле, её рука, тяжёлая и твёрдая, надавила ему на плечо, заставляя опуститься. Их лица оказались в нескольких сантиметрах от влажной, холодной земли, пропитанной запахом прелой листвы и металлическим привкусом кристаллической пыли. Она приложила палец к губам, её зелёные глаза, широко раскрытые, горели адреналином, и её голос, резкий и низкий, как удар, прорезал тишину одним словом:

— Тихо.

Это не была просьба — это был приказ, от которого у Лололошки перехватило дыхание. Он замер, прижавшись к земле, чувствуя, как холодная сырость пропитывает его одежду, как колючие ветки впиваются в спину, царапая кожу даже через плащ. Его сердце колотилось так сильно, что он боялся, что его услышат, и он сжал зубы, стараясь дышать медленно, почти не дыша, как она учила. Лирия, лежащая рядом, прижала ухо к земле, её лицо было сосредоточенным, как у охотника, выслеживающего зверя. Её дыхание было едва слышным, но её глаза, острые и внимательные, ловили каждый звук, каждую вибрацию.

Мир сузился до этого тесного, колючего пространства. Запах сырости и озона, холод земли под щекой, жёсткие ветки, впивающиеся в кожу, — всё это стало их реальностью. Лес, окружавший их, больше не был просто фоном: каждый треск ветки, каждый далёкий крик птицы, каждый звон кристаллических листьев звучал как шаги врага, как дыхание смерти. Лололошка, стиснув кулаки, чувствовал, как его перевязанная рука пульсирует болью, но страх, холодный и липкий, был сильнее. Он смотрел на Лирию, на её напряжённую фигуру, и понимал, что они не просто беглецы — они дичь, загнанная в угол, и любое движение, любой звук может стать последним. Они лежали в полной неподвижности, и мучительное, звенящее от напряжения ожидание сковало их, как кристаллы сковали этот лес.

Тишина в зарослях, где затаились Лололошка и Лирия, была хрупкой, как тонкий кристалл, готовый треснуть от малейшего звука. Их дыхание, едва слышное, смешивалось с запахом прелой листвы и едкого озона, а колючие ветви окаменевшего кустарника впивались в кожу, как когти. Лес, окружавший их, казался застывшим, но затем его разорвал новый звук — тяжёлый, монотонный хруст, ритмичный, как механический пульс. Это был не шорох шагов, не треск веток под ногами человека, а методичный, безжалостный стук, как будто сама земля дрожала под чьей-то неумолимой поступью. Звук приближался, и с каждым ударом сердце Лололошки билось всё быстрее, заглушая всё, кроме этого жуткого ритма.

Сквозь редкие просветы в колючих ветвях он увидел их. Трое. Их фигуры, высокие и угловатые, двигались с неестественной синхронностью, как части единого механизма. Их тёмная, матовая броня поглощала багровый свет леса, не отражая ни единого блика, словно была вырезана из самой тьмы. Шлемы, гладкие и безликие, скрывали лица, делая их не людьми, а функцией, воплощением порядка, лишённого жизни. Они не шли по тропе — они прокладывали путь напролом, их тяжёлые сапоги с равнодушной жестокостью дробили хрупкие кристаллические цветы, ломали ветви, оставляя за собой полосу разрушения. Каждый их шаг сопровождался хрустом, который резал слух, как звук ломающихся костей.

Центральный Миротворец держал в руке устройство — гладкую, чёрную сферу, размером с кулак. Она негромко гудела, низким, почти неслышимым тоном, который вибрировал в воздухе, как далёкий рой насекомых. С каждым их шагом сфера вспыхивала тревожным, болезненным фиолетовым светом, пульсируя в ритме их движения. Этот свет, холодный и чужеродный, ощупывал лес, как живое существо: когда он касался кристаллических деревьев, их собственное слабое свечение на миг тускнело, как будто жизнь в них подавлялась. Лололошка смотрел на сферу, и его горло сжалось от ужаса — это был не просто сканер, это была сила, которая высасывала саму суть этого мира, оставляя за собой пустоту.

Патруль приближался, их шаги, синхронные до жути, звучали всё ближе, и фиолетовый свет сферы, как глаз неведомого зверя, скользнул по зарослям, где прятались герои. Лололошка замер, его сердце на мгновение остановилось, когда этот свет, холодный и безжалостный, осветил колючие ветви над ними, окрасив их в болезненный, лиловый оттенок. Он почувствовал, как его перевязанная рука, всё ещё ноющая от ожогов, дрогнула, как будто искра внутри него отозвалась на этот свет, и он стиснул зубы, боясь даже выдохнуть. Он повернул голову к Лирии, лежащей рядом, её лицо, прижатое к земле, было напряжено, но в её зелёных глазах, широко раскрытых, горела не просто осторожность, а смесь ненависти и застарелого ужаса. Она знала, что это за устройство, знала, чего оно ищет, и этот страх, так не похожий на её обычную стойкость, был страшнее самого патруля.

Миротворцы прошли в нескольких метрах от их укрытия, их шаги, тяжёлые и ритмичные, дробили землю, оставляя за собой полосу раздавленных кристаллов и смятого мха. Фиолетовый свет сферы мигнул ещё раз, ощупав лес, и затем начал слабеть, как будто их цель осталась позади. Хруст шагов начал удаляться, но каждый звук всё ещё резал слух, как лезвие, и лес, казалось, затаил дыхание, боясь выдать их присутствие. Лололошка смотрел на Лирию, на её сжатые кулаки, на её лицо, где ненависть боролась с ужасом, и чувствовал, как его собственный страх, холодный и липкий, сковывает его. Они избежали патруля, но эта встреча, это зрелище безликой, безжалостной силы, оставило в нём ощущение, что они не просто беглецы — они добыча, которую этот мир, подчинённый Варнеру, никогда не отпустит.

Подглава 3: Игра в пряткиВ колючих зарослях, где прятались Лололошка и Лирия, воздух был густым от напряжения, пропитанным запахом прелой листвы и едкого озона, исходящего от кристаллических деревьев. Их дыхание, едва слышное, смешивалось с холодом влажной земли, а острые, как стекло, ветки впивались в кожу, не позволяя пошевелиться. Ритмичный хруст шагов Миротворцев, тяжёлый и безжалостный, начал затихать, и Лололошка почувствовал, как его грудь, сдавленная страхом, готова была выдохнуть с облегчением. Но в этот момент всё изменилось. Низкий гул чёрной сферы, который до этого был едва заметным фоном, стал громче, резче, как рой рассерженных ос. Фиолетовый свет, пульсирующий в её ядре, вспыхнул ярче, его вспышки ускорились, превращаясь в тревожный, почти непрерывный ритм. Шаги патруля замедлились, их синхронность нарушилась, и лес, казалось, затаил дыхание вместе с героями.

Лололошка почувствовал это мгновенно — странное, неприятное притяжение, словно невидимая нить натянулась от его груди к сфере в руке Миротворца. Его Искра, спящая до этого момента, ожила, как зверь, почуявший охотника. Она не горела, не бушевала, как прошлой ночью, а тянула, медленно и мучительно, как будто её выдирали из его тела. Его руки, прижатые к земле, задрожали, мелкая дрожь пробежала по спине, и холодный пот выступил на лбу, стекая по виску и смешиваясь с запахом сырости. Он сжал челюсти так, что зубы скрипнули, пытаясь загнать эту силу глубже, подавить её, спрятать, но чем сильнее он сопротивлялся, тем острее становилось ощущение, как будто его сердце билось в такт с фиолетовым светом.

Его перевязанная рука, всё ещё ноющая от ожогов, внезапно вспыхнула обжигающей болью, как будто кто-то вонзил раскалённое лезвие в его плоть. Он стиснул кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони, и через силу сдержал рвущийся стон. Под грубой тканью повязки, прямо на глазах, проступило слабое, но заметное синее свечение, как будто его Искра, несмотря на все его усилия, рвалась наружу, отвечая на зов сферы. Он зажмурился, его дыхание стало рваным, почти болезненным, и он сосредоточился на одной мысли: "Не выдай нас. Не выдай нас". Но каждый удар сердца, каждый всплеск боли в руке казался предательством, криком, который мог привлечь врага.

Лирия, лежащая рядом, заметила это. Её зелёные глаза, широко раскрытые, вспыхнули ужасом, когда она увидела синее свечение, пробивающееся сквозь повязку. Её лицо, прижатое к земле, было напряжено, но она не позволила панике взять верх. Её губы беззвучно шевельнулись, формируя одно слово: "Держись". В её взгляде, полном отчаянной надежды, было всё — страх за них обоих, вера в его силу, и немой приказ не сдаваться. Она не могла помочь ему, не могла заглушить его Искру, но её взгляд, твёрдый и горящий, был единственным якорем, удерживающим его от пропасти.

В этот момент центральный Миротворец, чья фигура в тёмной, поглощающей свет броне казалась вырезанной из самой ночи, остановился. Его шлем, гладкий и безликий, медленно повернулся в сторону их укрытия, как будто он почувствовал что-то. Чёрная сфера в его руке вспыхнула ярче, её фиолетовый свет стал почти непрерывным, заливая заросли холодным, болезненным сиянием, от которого кристаллические ветви вокруг них на миг потускнели. Лололошка замер, его сердце остановилось, и он почувствовал, как его Искра, несмотря на всю его волю, дрогнула, как будто отвечая на этот безмолвный зов. Миротворец сделал шаг в их сторону, его тяжёлый сапог хрустнул по земле, и этот звук, резкий и оглушительный, был как приговор. Лес, с его звенящими кристаллами и затаившимся дыханием, смотрел на них, и взгляд безликого шлема, холодный и неотвратимый, приковался к их укрытию.

В колючих зарослях, где Лололошка и Лирия затаились, время, казалось, остановилось. Фиолетовый свет сферы Миротворца заливал лес болезненным сиянием, её низкий гул нарастал, как рой разъярённых насекомых, а синхронные шаги патруля замедлились до полной неподвижности. Лололошка, прижатый к холодной, влажной земле, боролся с собственной Искрой, которая рвалась наружу, вспыхивая слабым синим свечением под повязкой. Его лицо, искажённое болью, покрылось потом, а дыхание стало рваным, почти невыносимым. Безликий шлем центрального Миротворца, повернувшийся к их укрытию, смотрел прямо на них, как глаз смерти, и каждая пульсация сферы была как удар молота по их хрупкой надежде остаться незамеченными.

Глаза Лирии, зелёные и острые, как клинки, в долю секунды оценили всё: застывшую фигуру врага, учащающийся ритм фиолетового света, слабое свечение на руке Лололошки. В её взгляде не было паники — только холодный, расчётливый блеск, как у хищника, готового нанести удар. Её рука, шрамованная и твёрдая, скользнула к рюкзаку с отточенной точностью, не издав ни звука. Её пальцы, словно зная каждый шов, нащупали маленький, туго завязанный кожаный мешочек, не роясь, не теряя времени. Это не было случайным предметом — это было оружие, заготовленное для такой минуты.

Не вставая, не нарушая тишины, Лирия сжала мешочек в ладони и одним плавным, выверенным движением бросила его. Он пролетел по низкой дуге, бесшумно скользнув под колючими ветвями, и приземлился в гуще кустов в десяти метрах от них, в противоположной стороне от патруля. Момент удара был едва заметным — лёгкий шорох, заглушённый звоном кристаллических листьев, — но затем мешочек лопнул, и из него вырвалось облачко мерцающей, серебристой пыльцы, похожей на измельчённый лунный свет. Она зависла в воздухе, мягко сияя, и лес, словно вдохнув её, дрогнул от всплеска магической энергии, чистой и дикой.

Фиолетовый свет сферы в руке Миротворца на миг погас, как будто задохнулся, а затем вспыхнул с новой силой, но теперь его гул, резкий и хаотичный, был направлен туда, где осела пыльца. Все три фигуры, как один механизм, синхронно повернули свои безликие шлемы в сторону ложной цели. Их броня, поглощающая свет, дрогнула, и они, не издав ни звука, изменили курс, их тяжёлые сапоги хрустнули по земле, направляясь к кустам, где мерцала пыльца. Лололошка, всё ещё дрожа от напряжения, смотрел на Лирию, и в его серых глазах, полных боли, вспыхнуло восхищение. Её хитрость, её знание этого мира только что спасли их от неминуемой гибели, и в этот момент он понял, что её ум — их самый сильный щит.

Мешочек, брошенный Лирией, ударился о землю в гуще кустов, и в тот же миг облако серебристой пыльцы лунного мотылька взорвалось в воздух, как рой крошечных звёзд, вспыхнув холодным, потусторонним светом. Этот свет, мягкий и мерцающий, словно лунные блики на воде, озарил поляну, залив её сиянием, которое на миг заглушило багровый оттенок кристаллического леса. Тишина, царившая в их укрытии, где Лололошка и Лирия затаились среди колючих ветвей, была разорвана новым звуком — высоким, пронзительным визгом, исходящим из чёрной сферы в руке центрального Миротворца.

Фиолетовый свет детектора, до этого пульсирующий в тревожном ритме, взорвался яростным, почти сплошным сиянием, его гудение превратилось в резкий, хаотичный вой, как будто устройство задыхалось от перегрузки. Тонкая стрелка на его корпусе, едва заметная в свете, дёрнулась и указала прямо на место, где осела пыльца, её серебристое сияние всё ещё висело в воздухе, как призрачная завеса. Лололошка, прижатый к холодной, влажной земле, почувствовал, как его собственная Искра, всё ещё тлеющая под повязкой, затихла, словно подавленная этим всплеском чужой энергии. Его судорожный вдох, сдерживаемый до предела, наконец вырвался, и он ощутил, как пот, стекающий по виску, смешался с запахом прелой листвы.

Три фигуры Миротворцев, их тёмная, поглощающая свет броня неподвижная, как статуи, синхронно повернули свои безликие шлемы к ложной цели. В их движениях не было ни тени сомнения, ни намёка на анализ — только слепое, механическое подчинение сигналу сферы. Центральный Миротворец, чья рука всё ещё сжимала устройство, сделал короткий, рубящий жест, как будто отдавая команду машине. В тот же миг все трое сорвались с места, их тяжёлые сапоги с хрустом врезались в подлесок, дробя кристаллические ветки и хрупкие цветы с равнодушной жестокостью. Они двигались к поляне, где серебристая пыльца всё ещё оседала, полностью игнорируя заросли, где секунду назад их детектор указывал на героев.

Лололошка, всё ещё дрожа от напряжения, смотрел на их удаляющиеся спины, их тёмные силуэты, растворяющиеся в багровом свете леса. Его сердце, колотившееся так громко, что казалось, его услышат, начало замедляться, и он перевёл взгляд на Лирию. Её зелёные глаза, острые и внимательные, следили за патрулём, её лицо оставалось напряжённым, но в уголках её губ мелькнула едва заметная тень удовлетворения. Она не расслабилась, её рука всё ещё лежала на рукояти арбалета, готовая к любому повороту, но её взгляд говорил ясно: их уловка сработала. Хруст шагов Миротворцев затихал, растворяясь в звоне кристаллических листьев, и лес, словно выдохнув, вернул свою звенящую тишину, но для героев это был сигнал: их время истекает.

Хруст тяжёлых сапог Миротворцев затих за кристаллическими деревьями, их тёмные силуэты растворились в багровом свете леса, уведённые ложным сиянием пыльцы. Тишина, вернувшаяся в лес, была хрупкой, как тонкий лёд, и Лирия не дала ей затянуть их. Её зелёные глаза, острые и внимательные, метнулись к Лололошке, и её короткий, властный кивок в сторону чащи был яснее любого приказа. Она не ждала его реакции — её тело уже двигалось, как тень, готовая раствориться в лесу.

Они сорвались с места. Лирия скользила впереди, её движения были плавными, кошачьими, словно она была частью этого искажённого мира. Её сапоги касались только мягкого мха, обходя хрустящие кристаллы и сухие ветки. Она пригибалась под низкими, острыми как стекло ветвями, её фигура почти сливалась с переливающимися тенями кристаллических деревьев. Лололошка, всё ещё ослабленный, чувствовал, как адреналин бьёт в виски, подстёгивая его тело следовать за ней. Он старался ступать точно в её следы, его ботинки приглушённо шуршали по мху, но каждый шаг отдавался дрожью в натруженных мышцах. Его дыхание, рваное и сдавленное, было единственным звуком, который он не мог контролировать, и он стиснул зубы, заставляя себя дышать тише, как она учила.

Они остановились за стволом гигантского кристаллического дерева, его кора, холодная и гладкая, как стекло, отражала их напряжённые силуэты. Лирия прижалась к стволу, её грудь едва заметно поднималась, но её взгляд, острый и цепкий, сканировал лес, выискивая малейший намёк на движение. Лололошка, тяжело дыша, прислонился рядом, его перевязанная рука пульсировала болью, но он не замечал её. Его серые глаза, полные усталости, остановились на Лирии. Её профиль, освещённый слабым багровым светом, был напряжён, как у хищника, готового к прыжку. Её медные волосы, выбившиеся из-под капюшона, слегка дрожали на ветру, но её лицо, суровое и сосредоточенное, было воплощением силы. В этот момент он увидел не просто спутницу, а стратега, воина, спасителя, чья хитрость и знание леса только что вырвали их из лап смерти. Его взгляд, полный неподдельного восхищения, задержался на ней, и он понял, что без неё он был бы уже потерян — схвачен или мёртв.

Лирия, не глядя на него, слегка кивнула, её глаза всё ещё изучали лес. Этот жест был сигналом: пора двигаться дальше. Они снова двинулись, углубляясь в чащу, где кристаллические деревья смыкались плотнее, а их звонкие листья создавали естественную завесу звуков. Их шаги, всё ещё осторожные, но теперь более уверенные, сливались с шорохом ветра. Лес, только что бывший ловушкой, стал их укрытием, его тени и переливы света скрывали их от глаз врага. Напряжение, сковывавшее их в зарослях, медленно спадало, сменяясь звенящей от адреналина усталостью. Они оторвались, ускользнув из хватки Миротворцев, но оба знали, что эта передышка — лишь короткий вдох перед новым рывком.

в Миротворцев давно затих, растворившись в глубине чащи, где серебристая пыльца всё ещё оседала, обманув их безупречную машину. Лирия и Лололошка, наконец, остановились, когда её острый взгляд, обшаривший лес, не нашёл ни малейшего признака угрозы. Она тяжело опёрлась о ствол кристаллического дерева, его гладкая, холодная кора слабо мерцала под её ладонью. Её грудь тяжело вздымалась, дыхание, всё ещё рваное от бега, вырывалось облачками пара в холодном воздухе. Впервые за этот день её обычная стойкость дала трещину: её плечи слегка опустились, а лицо, бледное и осунувшееся, выдавало свинцовую усталость, которая накатывала вслед за отступившим адреналином.

Лололошка, стоявший в шаге от неё, чувствовал, как его собственные ноги дрожат от напряжения, а перевязанная рука пульсировала тупой болью, словно напоминая о его уязвимости. Он смотрел на Лирию, ожидая её привычного сигнала двигаться дальше, но вместо этого её рука медленно разжалась, и он заметил, что она держит. Пустой, разорванный кожаный мешочек лежал на её ладони, его края были истрёпаны, а на шрамованных пальцах Лирии ещё мерцали слабые следы серебристой пыльцы, словно крошечные звёзды, угасающие в полумраке леса. Её взгляд, обычно острый и решительный, застыл на этом маленьком предмете, и в её глазах мелькнула тень чего-то глубокого, почти осязаемого — не просто усталость, а утрата.

Лололошка открыл было рот, чтобы сказать "спасибо", но слова замерли на губах, когда он увидел её лицо. Её зелёные глаза, поднявшиеся к нему, были лишены триумфа, который он ожидал увидеть после их спасения. Вместо этого в них была только тяжёлая, сдержанная печаль. Она заговорила, её голос был тихим, почти шёпотом, лишённым её обычной твёрдости, как будто она обращалась не к нему, а к самой себе.

— Этой пыльцы почти не осталось, — сказала она, её пальцы слегка сжали пустой мешочек, и её взгляд на миг стал далёким, как будто она видела не лес, а тёплые вечера у костра с отцом.

— Элдер собирал её годами.

Она замолчала, позволяя весу этих слов осесть в холодном воздухе. Её губы дрогнули, но она продолжила, её голос стал ещё тише, но твёрже.

— Мы не сможем повторить этот трюк.

Лололошка смотрел на неё, и в его груди сжалось что-то тяжёлое, как будто её слова легли на него новым грузом. Он понял, что это был не просто мешочек с пыльцой, не просто уловка. Это было наследие её отца, часть её прошлого, которую она берегла, как память, и которую она без колебаний пожертвовала, чтобы спасти их обоих. Его серые глаза, полные усталости, но теперь и глубокого понимания, встретились с её взглядом. Он не нашёл слов, но медленно кивнул, и в этом кивке была не только благодарность, но и разделённая тяжесть их положения. Они выиграли эту схватку, но цена была выше, чем он мог себе представить.

Лес вокруг них, с его звенящими кристаллами и холодным ветром, казался теперь не просто убежищем, а напоминанием о том, что каждая победа в этом мире отнимает что-то невосполнимое. Они стояли молча, их дыхание синхронизировалось в тишине, и это молчание стало их способом сказать друг другу, что они всё ещё вместе, несмотря на всё, что они теряют.

Подглава 4: Новые шрамы, старые клятвы

Ночь опустилась на кристаллический лес, укутав его в холодную тьму, пронизанную слабым, переливчатым сиянием деревьев, чьи листья тихо звенели под порывами ветра. Герои нашли укрытие в нише между корней гигантского дерева, чья кора, гладкая и холодная, отражала багровый свет звёзд. Маленький, почти бездымный костёр, разведённый Лирией с привычной осторожностью, горел в центре их убежища, его слабое пламя отбрасывало дрожащие тени на их лица, создавая иллюзию тепла и безопасности посреди враждебного мира. Запах прелой листвы и едкого озона смешивался с лёгким дымком, а далёкие шорохи леса — шаги ночных существ, звон кристаллов — звучали приглушённо, как будто лес уважал их короткую передышку.

Лололошка сидел, прислонившись к корню, его бледное лицо, освещённое пламенем, было усталым, но его серые глаза, ясные и осмысленные, смотрели на огонь с глубокой задумчивостью. Его перевязанная рука лежала на колене, всё ещё ноющая, но уже не такая тяжёлая, как несколько часов назад. Он долго молчал, его взгляд блуждал по языкам пламени, как будто он искал в них слова, которые могли бы выразить то, что он чувствовал. Наконец, он поднял голову, его глаза встретились с глазами Лирии, сидящей напротив, и его голос, тихий, но твёрдый, нарушил тишину.

— Ты спасла нас, — сказал он, его слова были простыми, но полными искренности.

— Снова.

Лирия, чистившая болт для арбалета, замерла, её шрамованные пальцы остановились на гладком металле. Она медленно подняла голову, её зелёные глаза, серьёзные и глубокие, как лесная чаща, посмотрели на него с лёгким укором. Она качнула головой, словно отгоняя его слова, и её голос, спокойный, но твёрдый, как камень, прозвучал в ответ.

— Нет, — сказала она, её взгляд не отпускал его, заставляя его почувствовать вес её слов.

— Мы спасли друг друга.

Она сделала паузу, позволяя этим словам осесть, её пальцы медленно отложили болт, и она наклонилась чуть ближе к костру, её лицо, освещённое тёплым светом, было лишено обычной суровости.

— Твоя Искра привлекла их, — продолжила она, её голос был ровным, но в нём чувствовалась учительская мудрость.

— Моя хитрость увела. Одно без другого не сработало бы.

Она посмотрела на него в упор, её глаза, горящие в свете пламени, были полны убеждённости.

— Это не ты — проблема, а я — решение. И не наоборот. Мы — команда. Мы работаем вместе.

Лололошка слушал её, его серые глаза расширились, отражая не только огонь, но и понимание, которое медленно разливалось в его груди. Он понял, что она не просто отвергает его благодарность — она предлагает ему равенство, партнёрство, где его Искра, его слабость, не проклятие, а часть их общей силы. Его лицо, до этого напряжённое, смягчилось, и в его взгляде мелькнула тень облегчения, смешанного с новой ответственностью. Он не ответил словами, а лишь медленно кивнул, его губы слегка дрогнули, как будто он хотел улыбнуться, но вместо этого его кивок стал их новой, негласной клятвой.

Тени от костра танцевали на их лицах, подчёркивая их усталость, но и их единство. Лес вокруг них, с его звенящими кристаллами и далёкими шорохами, отступил, давая им этот момент — момент, когда они перестали быть просто выжившими, бегущими от угрозы, и стали командой, где слабости одного компенсируются силой другого. Это было их обещание, их новая правда, которая будет держать их вместе, несмотря на все грядущие испытания.

Ночь в кристаллическом лесу была холодной, её тьма пронизана слабым сиянием деревьев, чьи листья звенели, как далёкие колокольчики, под порывами ветра. Маленький костёр, укрытый в нише между корней гигантского дерева, горел едва заметно, его тёплый свет отражался на лицах Лололошки и Лирии, создавая хрупкий островок уюта. Запах сухого мха и едкого озона смешивался с лёгким дымком, а тишина, окружавшая их, была мягкой, но хрупкой, как стекло, готовое треснуть от малейшего звука. Лололошка сидел, прислонившись к корню, его серые глаза, всё ещё усталые, но ясные, следили за танцем пламени. Лирия, сидя напротив, грела руки над огнём, её движения были медленными, почти ленивыми, как будто она позволяла себе редкий момент покоя.

Её рукав, потрёпанный и выцветший, соскользнул с запястья, и в свете костра Лололошка заметил это — старый, уродливый шрам на её предплечье. Он был не похож на его собственные, "чистые" магические ожоги: неровные, стянутые края, восковой, почти мёртвый цвет кожи, как будто что-то выжгло не только плоть, но и саму жизнь. Шрам выглядел грязным, болезненным, как память, которую невозможно стереть. Лололошка замер, его взгляд приковался к отметине, и, не удержавшись, он спросил, его голос был тихим, осторожным, как будто он боялся нарушить их хрупкое доверие.

— Откуда это?

Лирия отдёрнула руку, её пальцы быстро натянули рукав, скрывая шрам, как будто он был не просто отметиной, а открытой раной. Её лицо, обычно суровое, окаменело, и она посмотрела в огонь, её зелёные глаза отражали пламя, но были пустыми, как будто она видела что-то совсем другое. Тягучая, тяжёлая пауза повисла между ними, и Лололошка уже подумал, что она не ответит. Но затем она заговорила, её голос был ровным, почти безэмоциональным, и от этой сдержанности её слова казались ещё страшнее.

— Это от Варнера, — сказала она, не отрывая взгляд от огня.

Она замолчала, её пальцы под плащом сжались, и Лололошка почувствовал, как воздух между ними стал гуще, как будто её слова принесли с собой холод её воспоминаний. Она продолжила, её голос был таким же ровным, но каждое слово падало, как камень в глубокую воду.

— Это было давно. Когда гниль только появилась. Варнер пришёл к нам как спаситель. Сказал, что может выжечь её своей магией. — Её губы дрогнули, но она подавила это, её лицо осталось неподвижным.

— Это были его первые "эксперименты". Я была одной из тех, на ком он учился.

Она сделала паузу, и в этой тишине Лололошка услышал, как его собственное сердце стучит в груди. Он видел, как её взгляд стал далёким, как будто она снова оказалась там, в том кошмаре.

— Я была ребёнком, — продолжила она, её голос стал чуть тише, но всё таким же мёртвым.

— Помню запах палёной плоти. Мой собственный крик. И его глаза — холодные, пустые, как будто он смотрел не на человека, а на задачу, которую нужно решить. Он не лечил. Он изучал.

Её слова оборвались, и тишина, наступившая за ними, была оглушающей, как будто лес вокруг них затаил дыхание. Её рука под плащом сжалась в кулак, так сильно, что костяшки побелели, и она наконец подняла глаза на Лололошку. В её взгляде, горящем в свете костра, не было слёз, не было слабости — только холодное, выдержанное годами пламя мести, которое пылало так ярко, что казалось, оно может сжечь весь этот мир. Она заговорила снова, её голос был твёрдым, как приговор.

— Он не лечил. Он изучал. На нас. На детях.

Лололошка смотрел на неё, его серые глаза расширились от ужаса, смешанного с глубокой, почти физической эмпатией. Он чувствовал, как её слова вонзаются в него, как будто шрам на её руке был теперь и на его душе. Он понял, что её борьба — это не просто выживание, не просто защита дома. Это была вендетта, выкованная в боли и памяти, которую она несла все эти годы. Он не нашёл слов, чтобы ответить, но его взгляд, полный шока и понимания, говорил за него. Их общая цель — гробница Гектора — теперь обрела новый, мрачный смысл: это был не просто путь к ответам, а шанс остановить чудовище, чьи действия оставили на Лирии не только шрамы, но и клятву, которую она никогда не нарушит.

Тишина, наступившая после рассказа Лирии, была тяжёлой, как будто воздух в нише между корнями кристаллического дерева сгустился, впитав её боль и ненависть. Маленький костёр, горевший между ними, трещал тихо, его слабое пламя отбрасывало дрожащие тени на их лица, выхватывая из полумрака её зелёные глаза, всё ещё горящие холодным огнём мести, и его серые, полные шока и сочувствия. Лололошка смотрел на Лирию, её напряжённую фигуру, её руку, спрятанную под плащом, где скрывался шрам, который был не просто отметиной, а свидетельством её искалеченного детства. Его взгляд опустился на собственную перевязанную руку, где под грубой тканью тлели его магические ожоги, и в его груди родилась мысль, ясная и болезненная: он не помнил своего прошлого, не знал, откуда его шрамы или его Искра, но её боль, её история были языком, который он понимал без воспоминаний.

Он медленно, с почти благоговейной осторожностью, протянул свою здоровую руку к ней. Лирия заметила его движение, её тело инстинктивно напряглось, готовое отпрянуть, но она осталась на месте, её взгляд, острый и настороженный, встретился с его. В его глазах не было жалости, только глубокое, молчаливое понимание, и это удержало её. Его пальцы, тёплые от близости костра, замерли в воздухе, не касаясь её, как будто спрашивая разрешения. Она не шевельнулась, и он, словно боясь спугнуть этот момент, очень легко, почти невесомо, коснулся кончиками пальцев края её шрама, который она так поспешно скрыла.

Её кожа под его пальцами была холодной, рубцовая ткань — жёсткой, восковой, как будто жизнь покинула её в том месте, где огонь Варнера оставил свой след. Контраст между её холодной, мёртвой кожей и теплом его пальцев был разительным, почти болезненным. Лирия вздрогнула, но не от боли — от неожиданной нежности, которой она не знала годами. Её зелёные глаза, всё ещё блестящие в свете костра, расширились, и в них мелькнула тень уязвимости, которую она так тщательно прятала. Лололошка смотрел на неё, его серые глаза были полны скорби, как будто её боль стала его собственной, и его голос, тихий и дрожащий от искреннего сочувствия, нарушил тишину.

— Мне жаль, — сказал он, и эти два слова, простые и тяжёлые, повисли в воздухе, как дым от костра.

Лирия не отстранилась. Её грудь медленно поднялась, и она выдохнула, длинно и тихо, как будто с этим выдохом ушла часть того груза, который она несла годами. На её глазах, впервые за долгое время, выступили слёзы, но они не пролились — она держала их, как держала всё в своей жизни. Её взгляд, теперь мягче, но всё ещё полный силы, встретился с его, и она слегка кивнула, принимая его жест, его слова, его понимание. Этот кивок был больше, чем согласие — это было признание их общей боли, их общих шрамов, которые, хоть и разные, связывали их теперь сильнее, чем любая клятва.

Тени от костра продолжали танцевать на их лицах, а лес вокруг, с его звенящими кристаллами и далёкими шорохами, отступил, давая им этот момент. Они больше не были просто партнёрами, выживающими в этом враждебном мире. Они стали семьёй, связанной не кровью, а общей болью, общей борьбой и молчаливым обещанием идти вперёд, неся свои шрамы как знамя.

Тишина, окружавшая нишу между корнями кристаллического дерева, была глубокой, но живой, пропитанной теплом маленького костра, чьё пламя трепетало, отбрасывая золотистые отблески на лица Лололошки и Лирии. Их дыхание, всё ещё тяжёлое от пережитого, синхронизировалось с треском углей, а звон кристаллических листьев за пределами их укрытия казался далёким, как эхо другого мира. Лололошка медленно убрал руку, его пальцы, всё ещё хранившие тепло её кожи, дрожали от эмоций, которые он не мог выразить словами. Он смотрел на Лирию, на её лицо, которое только что было открытым, уязвимым, но теперь преображалось. Её зелёные глаза, всё ещё блестящие от непролившихся слёз, загорелись новым светом — не болью, а решимостью, твёрдой, как кристалл, который окружал их. Лёд её прошлого, растопленный его прикосновением, сменился сталью, и она больше не была жертвой — она была воином, готовым к бою.

Лирия выпрямилась, её плечи расправились, и она посмотрела на Лололошку прямо, её взгляд, острый и ясный, пронзил его, как стрела. Её голос, до этого тихий и сдержанный, обрёл силу, в нём зазвенели стальные нотки, как будто она выковывала каждое слово прямо здесь, у костра.

— Лололошка, — произнесла она его имя, и в этот раз в нём не было ни тени привычной насмешки, ни отстранённости. Это было признание, имя союзника, равного.

— Мы остановим его.

Она сделала паузу, её глаза не отпускали его, и в этой паузе было что-то торжественное, как будто она готовила его к словам, которые изменят всё. Её голос стал ниже, каждое слово падало, как удар молота, выковывающего их общую цель.

— Ради Элдера, — сказала она, и её взгляд на миг стал далёким, как будто она видела лицо отца, его добрую улыбку, его руки, пахнущие травами.

— Ради Элары.

Её голос дрогнул, но не от слабости, а от силы, от памяти о деревне, о людях, которые пели у костра и провожали закаты. Она медленно подняла руку, её рукав соскользнул, обнажая уродливый шрам, и её глаза, горящие в свете пламени, остановились на нём.

— Ради всех, кого он изуродовал.

Её слова были не просто обещанием — они были приговором, вынесенным Варнеру, чьи холодные глаза и жестокие эксперименты оставили на ней этот след. Каждое имя, каждая причина, произнесённая ею, была как клятва, высеченная в камне, и её голос, твёрдый и непреклонный, звучал как гимн их общей борьбе.

Лололошка смотрел на неё, его серые глаза отражали пламя костра, но в них горел тот же огонь, что и в её взгляде. Он не помнил своего прошлого, не знал, кто оставил его шрамы, кто дал ему Искру, но её боль, её цель стали его собственными. Её решимость передалась ему, как искра, зажигающая сухую траву, и он почувствовал, как его собственная неуверенность, его амнезия, превращаются в чистый лист, на котором он теперь писал их общую историю. Он не произнёс ни слова, но его взгляд, полный твёрдой, непреклонной решимости, ответил ей. Он медленно кивнул, и этот кивок был его подписью под её клятвой, его обещанием идти с ней до конца.

Их взгляды встретились над огнём, и в этот момент пламя костра стало не просто источником тепла, а алтарём, у которого они скрепили свой союз. Лес вокруг них, с его звенящими кристаллами и холодным ветром, отступил, и в этом крошечном убежище они были не просто беглецами, не просто партнёрами — они были воинами, объединёнными общей болью, общей целью и нерушимой клятвой остановить Варнера, чего бы это ни стоило.

Рассвет разливался над кристаллическим лесом, его холодный, бледно-золотой свет пробивался сквозь утреннюю дымку, окрашивая переливающиеся деревья в мягкие оттенки янтаря и пепла. Лололошка и Лирия поднимались на вершину последнего холма, их шаги были медленными, тяжёлыми, отпечатавшимися в мягкой, влажной земле. Их одежда, порванная и запылённая, висела на них, как напоминание о пройденных испытаниях. Лицо Лололошки, осунувшееся от усталости, было бледным, под глазами залегли тени, а его перевязанная рука, всё ещё ноющая от магического похмелья, опиралась на грубый посох, вырезанный из кристаллической ветви. Лирия, хромая сильнее, чем обычно, держалась рядом, её плащ, истрёпанный колючими зарослями, развевался на холодном ветру, пахнущем озоном и сырой землёй. Их тела были измотаны, но в их глазах горел огонь, выкованный в огне пережитых опасностей и общей клятвы.

Когда они достигли вершины, лес расступился, открывая бескрайний вид. Под ними простирался кристаллический лес, его деревья сверкали, как осколки звёзд, пойманные в ловушку земли, их звонкие листья дрожали под ветром, создавая хрупкую, звенящую мелодию. Впереди, в дымке рассвета, проступали тёмные, величественные силуэты — руины гробницы Гектора. Это были не просто обломки прошлого: циклопические каменные арки, поросшие светящимся мхом, возвышались над землёй, их изъеденные временем края всё ещё хранили величие древних строителей. Полуразрушенные башни, словно кости давно умершего гиганта, тянулись к небу, а в склоне далёкой горы зиял тёмный провал — вход в гробницу, манящий и зловещий, как пасть, готовая поглотить всё, что осмелится войти.

Лололошка стоял, опираясь на посох, его грудь вздымалась от тяжёлого дыхания, но его серые глаза, устремлённые на руины, были ясными и твёрдыми. Его тело, ослабленное днями бегства и борьбой с собственной Искрой, ныло от усталости, но внутри него рос новый стержень, выкованный их общей клятвой. Страх перед его силой, перед её непредсказуемостью, сменился принятием: его Искра была не проклятием, а оружием, которое он научится держать. Он чувствовал себя слабее физически, чем когда-либо, но сильнее духом, чем мог себе представить.

Рядом стояла Лирия, её хромота была заметна, но её поза излучала уверенность, как будто каждый шаг, несмотря на боль, был вызовом миру. Её рука, сжимающая рукоять арбалета, лежала не в защитном жесте, а в готовности к бою, её пальцы были напряжены, но спокойны. Её зелёные глаза, устремлённые на гробницу, не искали в ней страха или тайн — они видели цель, ясную и непреклонную. Её ненависть к Варнеру, её жажда мести теперь были не только её личной войной, но и частью их общей миссии, где ответственность за Лололошку и за их цель уравновешивала её гнев.

Они стояли плечом к плечу, их силуэты, маленькие на фоне грандиозного пейзажа, были высечены в утреннем свете, как фигуры древних героев. Ветер, холодный и резкий, трепал их волосы, унося с собой запах озона и пыли их пути. Они не обменялись ни словом, ни взглядом — их молчание было красноречивее любых слов. Они больше не были затравленными беглецами, не были жертвами или одиночками. Их шрамы, их потери, их клятва у огня сделали их чем-то большим — мстителями, судьями, ищущими ответы и готовыми принести расплату. Лес, руины, гробница — всё это было лишь началом, и их взгляды, устремлённые на горизонт, обещали, что они дойдут до конца.

Камера медленно отъезжала, оставляя их две фигуры, маленькие, но несгибаемые, на фоне бескрайнего, опасного мира, где их ждала гробница Гектора и все её тайны. Конец эпизода.