Ржавое золото ( Место для шага вперёд ) (гет)

Огонь в старой печурке жил своей собственной, капризной жизнью. Пляшущие блики толкали тьму в углы, но она каждый раз возвращалась, стоило пламени чуть просесть. Я сидел на полу, прислонившись спиной к шершавым бревнам, и смотрел на этот танец. В голове было пусто, .

В какой-то момент тени в дальнем углу, за нагромождением старого брезента, начали сгущаться. Я моргнул, проганяя наваждение, но оно не исчезло. Там, на перевернутом ящике, сидел Сэм. Живой — в своей поношенной фланелевой рубашке, с вечной ухмылкой, спрятанной в густой бороде. Он сидел, низко наклонив голову, и мерно водил бруском по лезвию своего охотничьего ножа.

Ших-ших. Ших-ших.

— Ты пришел за долей, Сэм? — прохрипел я.

Сэм не ответил. Он даже не поднял взгляда. Он просто был там — немой укор, овеществленная память. Его присутствие давило на грудь сильнее, чем слой льда на реке. Он словно говорил: "Ну что, Итан, стоило оно того?" Я хотел крикнуть ему, что выбросил золото, что очистил руки, но язык не слушался.

Веки налились свинцом. Тепло от печи окутывало меня сладким, липким коконом. Мне казалось, что если я сейчас закрою глаза, то проснусь не в ледяной глуши Аляски, а в нашей каморке в Нью-Йорке, и Бет будет дергать меня за рукав, прося поиграть.

"Засни, — шептала тишина. — "Просто один шаг в темноту. Там нет холода. Там нет вины".

Я дёрнулся, когда моя голова упала на грудь. Сердце испуганно толкнулось в ребра.

— Нет... — выдохнул я, хватаясь за обрубок полена.

Пальцы наткнулись на грубую, неровную поверхность дерева. Ощущение колкой, замерзшей коры и острых щепок на месте среза выдернуло меня из вязкого болота галлюцинаций.

"Если огонь погаснет — я не проснусь." Эта мысль была единственным якорем, удерживающим меня на поверхности реальности. Сэм в углу перестал точить нож и теперь просто смотрел на меня. Его глаза были как две пустые шахты. Я дрожащими руками запихнул последнее крупное полено в топку.Искры взметнулись вверх, осветив хижину, и Сэм исчез. Угол снова был пуст, лишь гнилой брезент сиротливо лежал на ящике.Сон ушел, оставив после себя лишь серую, звенящую пустоту. Я не помнил, как дождался рассвета.

Ночь прошла в полузабытьи, где грань между треском поленьев в печи и голосом Сэма окончательно стерлась. Когда я открыл дверь, мир встретил меня колючей серой мглой, в которой не было ни намека на солнце. Небо, тяжелое и низкое, словно решило окончательно придавить этот лес к земле. С него сыпалась мелкая, как соль, крупа. Снег не валил пушистыми хлопьями, он методично и безжалостно засыпал землю, сухим шорохом ложась на наст и стирая всё — запахи, ориентиры, саму память о том, что здесь когда-то ступала нога человека.

Я сделал первый шаг через порог, и колени тут же подогнулись. Мышцы, о оцепенении которых я забыл в тепле хижины, теперь казались чужими, сделанными из мокрого картона. Я заставил себя выпрямиться, вцепившись пальцами в дверной косяк. Я огляделся вокруг, щурясь от белой рези в глазах. Пусто. Чисто. Мое сердце дрогнуло, я боялся потерять единственную нить, связывающую меня с жизнью.

— Нет… нет, вы не могли уйти бесследно, — прохрипел я, и облачко пара тут же растворилось в морозном воздухе.

Я прошёл, пошатываясь, ярдов пятьдесят вниз по течению, задыхаясь от холодного воздуха и подступающей паники. Казалось, удача снова посмеялась надо мной, поманив теплом печи и бросив умирать на пепелище. Я уже готов был повалиться в снег прямо там, когда взгляд зацепился за странную тень под защитой гигантского валуна.

Я медленно подошёл ближе, разгребая носком ботинка свежую крупу, и замер. Следы были здесь. Скрытые от прямого ветра мощной каменной спиной бастиона, они сохранились почти идеально.Вчерашний ветер не успел их слизать полностью, а свежий снег, хоть и старался вовсю, еще не успел накрыть глубокие борозды. Это не были шаги одинокого человека, бредущего наугад. Две четкие, параллельные линии, глубоко врезавшиеся в наст, тянулись вдоль берега.

"Нарты..."— пронеслось в голове, и это слово отозвалось во мне вспышкой надежды, болезненной, как ожог.

Это были тяжелые полозья. Судя по глубине колеи, люди не просто шли — они тащили за собой груз. Они прошли здесь совсем недавно, может, три или четыре часа назад — я коснулся края следа, и снег под пальцами еще был податливым, не успевшим превратиться в монолитный лед. Они были близко. Но для моего тела, измученного лихорадкой и морозом, эти четыре часа могли превратиться в вечность. Расстояние, которое здоровый человек преодолел бы за один переход, для меня сейчас превращалось в марафон, на который у меня просто не осталось сил.

Я шёл, сосредоточившись только на этих двух линиях в снегу. Они стали моей единственной реальностью, моей путеводной нитью в белом аду. Но с каждым ярдом я чувствовал, как ресурс моего организма иссякает, словно песок в разбитых песочных часах. Это не была обычная усталость, которую можно перебороть волей или заглушить стиснутыми зубами. Это было разрушение: я чувствовал, как под кожей истончаются мышцы, как густеет кровь, превращаясь в ледяной кисель, который сердце уже не в силах качать.

Снег пошел гуще. Небо окончательно слилось с землей в единую серую стену. Борозды от нарт на моих глазах становились всё бледнее, они мелели, заполняясь свежим снегом, словно старые шрамы на коже, которые затягиваются прямо на виду, скрывая суть раны.

— Нет, нет, нет... — прошептал я, не узнавая собственного голоса. Он звучал как треск ломающейся сухой ветки.

Паника, острая и холодная, ударила в виски. Я прибавил шагу, сорвался на бег, который со стороны, верно, походил на бессмысленные нвульсииии. Я зацепился за скрытый под настом корень м рухнул плашмя, не успев даже выставить руки. Удар выбил остатки воздуха. Холодный, колючий снег мгновенно набился в рот и нос, обжигая слизистую. Я попытался опереться на ладони, чтобы оттолкнуться, встать, закричать — но руки были как чужие. Пальцы не сгибались, они больше не слушались приказов мозга.

С трудом, извиваясь всем телом, я перевернулся на спину. Над головой распласталось безразличное серое небо, бесконечное и пустое. Оно не обещало ни спасения, ни легкой смерти. Мир начал медленно вращаться, ускоряясь с каждым ударом пульса в ушах.

И тогда он появился, возник из пелены снега бесшумно, словно сама вьюга обрела плоть и форму. Тень, ставшая зверем. Волк. Он подошел почти вплотную, сократив дистанцию до того предела, за которым начинается либо схватка, либо чудо. Я почувствовал его тяжелый запах — резкий аромат дикого зверя, мокрой шерсти и старой крови. Он не скалился, в его осанке не было угрозы. Он просто стоял рядом, возвышаясь над моим телом, и смотрел на меня своими янтарными, нечеловечески мудрыми глазами, в которых отражалось всё моё отчаяние.

— Сэм?.. — едва слышно выдохнул я.

Волк чуть наклонил голову, словно вслушиваясь в это имя. Затем он начал ходить кругами вокруг меня. Его движения были нервными, резкими, он то и дело взрывал когтями наст, выбрасывая из-под лап фонтанчики ледяной крошки. Каждый его круг становился всё уже, я чувствовал его г дыхание.

Внезапно Волк замер. Его тело вытянулось в одну жесткую линию, как натянутая тетива. Он застыл, обратившись в слух, и взглянул туда, куда уходили едва различимые следы нарт — в серую, непроглядную глубь ельника. Он вскинул голову и издал короткий, сухой, требовательный звук — не вой, а властный лай, призывающий кого-то из пустоты.

Я в последний раз попробовал приподняться, опираясь на локти. Мир качнулся, тьма, густая и тяжелая, как сырая земля, уже поплыла перед глазами, неотвратимо заливая зрение. Я снова повалился в сугроб, и чувствуя, как снег под щекой становится странно уютным, провалился в глубокое, бездонное ничто, где не было ни Сэма, ни холода, ни ржавого золота. Не знаю, сколько я пробыл в этой пустоте, но затем тишина начала трескаться. Сначала это были просто вибрации, удары чего-то тяжелого по снегу, а потом сквозь вязкий туман пробились звуки, которые не могли принадлежать лесу.

— ...черт возьми, Руфь, смотри туда! Прямо под елями! — Голос был грубым, надтреснутым от мороза.

— Папа, он жив? — Второй голос был тонким и чистым, он явно принадлежал девушке.

Я почувствовал, как чьи-то сильные руки хватают меня за плечи, как меня бесцеремонно встряхивают, вырывая из лап смерти. Я не мог открыть глаза, но ощутил на губах вкус чего-то обжигающего — глоток крепкого виски огненным ручьем пролился внутрь

— Эй, парень! Слышишь меня? Не вздумай помирать! — Мужчина говорил громко, почти сердито, но в этом холоде его голос был самым тёплым звуком, который я когда-либо слышал

Меня приподняли, и я почувствовал под собой твердую поверхность нарт. Скрип полозьев, рывок — и я поплыл куда-то в серую неизвестность, подгоняемый чужими командами и тихим шепотом девушки.