Неудача + некромантия = любовь (гет)

Она смотрела на его шею, быстро мотая своей головой и не веря своим глазам.

— Нет! Не может быть!..

Она сделал шаг назад, споткнулась о порог, и упала на пол, спиной приоткрывая дверь в спальню.

— Это сон? Я опять сплю? Рэйвен? — встав на четвереньки, она подползла к нему немного ближе, а потом закричала: — Нет! Ты не можешь быть здесь! Я похоронила тебя! Я сама выбирала тебе гроб!

Она схватилась за голову, впиваясь пальцами в виски, наверняка, намереваясь вправить себе мозги, а потом начала кулаками бить себя по ней:

— Я видела твой труп! Я бросала на тебя горсть земли! Ты должен быть в земле! Холодный! Мёртвый!

Рэйвен рванул к ней с просьбой прекратить наносить себе увечья, но она оттолкнула его и попятилась назад, глядя на сына с таким безумием, что даже мне стало страшно. Она металась между инстинктом матери, рвущейся к своему дитя, и инстинктом живого существа, осознающим присутствие ходячего мертвеца.

— Кровь... — прошептала она, поднося руку к своей шее. — Тогда... тогда было так много крови... Они сказали... горло... — Она зажмурилась, содрогнувшись от воспоминания. — УЙДИ!

Я сразу же вспомнила свою маму и подумала, как бы она себя чувствовала, произойди подобное с ней. Ужасная картина. Я понимала маму Рэйвена, понимала бедную женщину, которая не подозревала о существовании нечисти. Конечно же, она не прогоняла своё дитя, она умоляла исчезнуть мертвеца, потому что её психика была на грани. Сложив пальцы, она принялась креститься, нашёптывать обрывки молитв, заклинаний, детских стишков, в общем, всё подряд, лишь бы защитить себя от кошмара, ставшего явью:

— Отче наш... иже еси на небесех... нет, нет... святой Михаил... защити... это не он, не может быть... Господи, помилуй, прошу...

Она смотрела на Рэйвена сквозь поток слёз, не веря, что после смерти не наступает конец.

— Богита, — тихо обратился он ко мне, — что нам делать? Она сойдёт с ума или умрёт прямо здесь.

А что я могла сделать, глядя на женщину, которая разрывалась между желанием обнять своего ребёнка и ужасом перед тем, во что он превратился? Хотя…

— Я могу забрать её боль. Но мне придётся проникнуть в её разум, исказить воспоминания.

— Нет! — закричала она, услышав мои слова, и прижалась к стене. — Не смей! Я не отдам память о своём сыне!

— Мама, — Рэйвен сделал осторожный шаг к ней, и присел на колени. Я видела, что он хотел притронуться к ней, но отдёрнул себя. — Посмотри на меня. Ты хочешь жить с воспоминанием о том, кем я стал? Хочешь, чтобы я приходил к тебе в кошмарах и сводил с ума? Я не смогу обрести покой, зная, что ты так убиваешься по мне!

Давясь слезами, она вновь замотала головой:

— Я не хочу забывать тебя…

Как же больно видеть мать, потерявшее своё дитя. Даже чужую.

— Вы не забудете, — тихо сказала я, подходя ближе. Мои пальцы сами по себе сжались, готовясь к работе. — Вы будете помнить счастливого сына. Будете помнить, как он уехал далеко, по работе. Будете ждать его писем, но не будете их получать. Вам будет немного грустно, но вскоре вы примете тот факт, что ваш мальчик повзрослел и у него просто не осталось на вас времени.

Она смотрела на меня, и сквозь пелену слёз в её глазах читалось последнее сопротивление, отчаянная попытка ухватиться за свою агонию, как за последнюю нить, связывающую её с сыном.

— А... а другие? Его отец... брат...

— С ними… — я поморщилась и вздохнула, осознавая всю тяжесть своего обещания, которое намеревалась дать. — Я разберусь позже, когда у меня будет больше сил. Сейчас же позвольте помочь вам, пожалуйста.

Я посмотрела на Рэйвена, взгляд которого был прикован к лицу матери. Он прощался. Прощался с ней по-настоящему, чтобы дать ей шанс жить дальше.

Согласие, которое его мама дала, не было словесным. Это был всего лишь крошечный кивок, за которым последовало полное расслабление её измождённого тела. Она закрыла глаза, отдаваясь на милость неведомой силы, потому что собственная реальность стала для неё невыносимой.

— Как ты это сделаешь? — вполголоса, чтобы не спугнуть наступившее затишье, спросил Рэйвен. — Ты сказала, что пуста.

— Мои силы иссякли, — подтвердила я, опускаясь перед его мамой на колени. — Но не силы сестёр.

Не знаю, как вы, а я считаю себя монстром, который намеревается разворошить чужие мозги. В очередной раз. Мне плевать, что это из благих побуждений. Это ужасно! Как много из вас хотели бы, чтобы кто-то проник в голову и посмел отобрать воспоминания о любимых?

Если вы хотите знать, что было дальше, так вот.

Я приложила ладони к её мокрым щекам, закрыла глаза и полезла внутрь себя, в свою тёмную дыру, где я всегда связываюсь с Морвен, Элодией и Десперой. Знаете, как это выглядит? Это дно. Дно бесконечного колодца, куда я однажды добровольно прыгнула, и где мы теперь всегда встречаемся. Там жуть как воняет сырой землёй и стоячей водой, знаете, так пахнет, когда что-то очень давно сгнило. И небо из колодца всегда одно и тоже, грязно-багровое, как синяк! Будто солнце однажды закатилось и больше не собирается вставать. И вокруг голое поле с чёртовым колодцем, из которого я достаю своих «сестричек».

В мою голову полезли воспоминания мамы Рэйвена.

Вот он бежит, совсем малыш, а она, такая молодая, хватает его и кружит, а он хохочет, заливается звонким смехом, и я даже чувствую, как его кудрявые волоски щекочут моё лицо, когда я, то есть нет, его мама, прижимает его к себе. А вот он уже подрос, сидит за кухонным столом, весь в себя, что-то чертит в тетрадке, злой такой. Она ставит перед ним ромашковый чай, и гладит его по голове. А потом он уже взрослый лоб, всё за тем же столом, но теперь показывает ей чертежи своего сада и говорит: «Вот, мам, посмотри, тут сосны будут, высокие-высокие, а под ними цветы, видимо-невидимо!» И у неё на лице такая улыбка, что аж тошно становиться, честное слово. Мне не понять такой любви между смертными.

Посудите сами — какая может быть любовь, если тебе с детства вбили в башку, что она должна кончаться осиновым колом в сердце матери и отравленным клинком в спину отца? Мои родители любили друг друга, и любили меня. Сильнее, чем кто бы то ни было. И что? Их убили. Так что когда я вижу вот это вот всё, эти высокие сосны, эти кружки с чаем... Я не могу их принять. Для меня любовь далека от подобных нежностей, потому что я воспринимаю её как то, за что убивают. И тот, кто любит, должен быть готов за неё умереть или смотреть, как умирают другие. Смертные играют в любовь, как дети в песочнице, и не знают, какая она на самом деле.

И слава Богу, что не знают.

Что ж, я проглотила всю эту лабуду про любовь, и принялась переделывать на свой лад. Теперь его мама будет помнить, что он говорил ей: «Мне надо уехать, наверное, надолго. Предложили хорошую должность за границей», и вот они уже вместе покупают чемодан, а вечером она вяжет ему носки в дорогу. И главное, я вбила ей в голову, что он жив-здоров, просто очень, очень далеко. Самым сложным оказалось убедить её сопротивляющийся разум не болтать о сыне с теми, кто его хоронил. Гаденько, да? Я знаю. Я украла у неё самые сильные чувства.

— Всё, — торжественно объявила я, хватая Рэйвена за руку. — Нам нужно уходить, сейчас же, пока она не оклемалась и снова нас не увидела.

Он позволил мне тянуть его к выходу, но на полпути резко развернулся, подошёл к книжной полке и сдёрнул с неё фотоальбом.

— Вот теперь всё, — повторил он и мы выскользнули из дома, оставив его мать в мире новой, более милосердной лжи, которую я для неё создала.

Мы бежали по тёмным улицам, а у меня в голове такое творилось, что и словами не описать! Чужие воспоминание и боль, которую я прихватила с собой, раздирали меня изнутри, царапали моё тело, как дитя в утробе свою мать, били в рёбра, изводили моё ослабшее тело. А сёстры, мои родные многоголосные твари, уже устраивали праздник и метались, как сумасшедшие. Я слышала их шёпот: «Отдай. Верни долг. Накорми нас». Имели они в виду, разумеется, Рэйвена, его душу и его сущность.

— Не могу... — простонала я и чуть не шлёпнулась на асфальт. — Не отдам тебя им...

— Богита? Что с тобой? — он подхватил меня и прижал к себе. Как бы я хотела видеть на его лице настоящее беспокойство, но увы. Он отражал только те отголоски эмоций, которые я сама вложила в зелье воскрешения.

— Они требуют плату, — я вцепилась ему в рукав так, что ногти чуть ткань не прорвали. — Я не могу отдать тебя, не могу!

Я с воплем закрыла лицо руками, и по моим щекам хлынули слёзы его матери.

— Поцелуй меня! — с отчаянием сорвалось с моих губ. — Я не могу это выносить! Слишком сильные эмоции! Прямо сейчас, Рэйвен, чёрт побери, целуй меня!

Он отшатнулся, брови полезли вверх:

— Что? Ты спятила? Сейчас? Зачем?!

— НЕ МОГУ ОБЪЯСНЯТЬ! — закричала я, и крик перешёл в стон. Мне было невыносимо больно, я впивалась ногтями в голову, желая снять скальп, выпустить чужую дрянь наружу. — Пожалуйста... они разорвут меня изнутри... они заберут тебя...

Я уже почти ничего не видела, мир плыл в красной пелене, и я очень глухо слышала, как Рэйвен растерянно и зло чертыхается. А потом его руки грубо схватили меня за лицо и пальцы впились в щёки:

— Ладно, — сдавленно проговорил он, — получишь свой проклятый поцелуй!

Его губы прижались к моим. Холодные, твёрдые, безжизненные. Дурацкая ситуация, если вдуматься. Никакой страсти или бабочек в животе, разве что мои дохлые мотыльки попытались колыхнуть своими дырявыми крыльями. Не о таком первом поцелуе я мечтала.

Всё, что пришлось забрать у его матери, вся острота горя и любовь, смешанная с болью, хлынули из меня в него. Я чувствовала, как горячий поток проносится по моим венам и перетекает через точку соприкосновения наших губ.

Мне стало легче. Головная боль отступила, сменившись благословенной пустотой и истощением. Я судорожно вздохнула, оторвавшись от него.

Рэйвен отпрянул. Он стоял, пошатываясь, прижимая руку ко рту, и его глаза, до этого такие пустые, наполнились смятением. На него обрушился водопад чувств, которых он был лишён.

Что б его, если бы я знала, что мне надо его целовать, чтобы наделить человеческими эмоциями, а не заложенной мною в зелье базовой эмоциональностью, я бы зацеловала его сразу, как он вылез из своей могилы. И плевать, что он был весь в земле.

— Что... что это т-такое? — испуганно прошептал он. — Я... я чувствую...

— Конечно чувствуешь, — отвернулась я, обнимая себя за плечи. — Ты пустая оболочка, Рэйвен! Точнее, был пустой оболочкой. А мне, переполненной собственными эмоциями, крайне сложно удерживать чужие. Я не могла оставить их у себя, а отдать сёстрам... они бы уничтожили их, и потребовали бы тебя самого в уплату. Через поцелуй, через физический контакт... я смогла передать их тебе. Поздравляю, ты стал более живым.

Он молчал, продолжая рассматривать свои ладони, периодически искоса поглядывая на меня. Я горько усмехнулась, потирая виски.

— Сёстры придут в ярость. Я обманула их. Взяла их силу, но отдала долг не им, а... тебе. Они мне не простят.

* * *

Город засыпал. От шумного праздника остались только непогасшие фонари, да пара машин, которые развозили по домам последних гуляк. Мы просто шли, отдаваясь течению ночи, которая несла нас вперёд, как сонная река.

Рэйвен был сам не свой. Он молчал, а пальцы всё время касались груди.

— Я будто чувствую, как стучит моё сердце. Каждый его удар.

— Твоё сердце не стучит.

— Но внутри что-то трепещет! Впервые за всё время, с тех пор как я проснулся в могиле... мне хочется, чтобы это не кончалось. Чтобы чувство жизни осталось со мной.

Я слушала его и думала, что для его мёртвой нервной системы это, наверное, был настоящий шок.

— Материнская любовь самая прочная штука из тех, что я знаю, — пришлось объяснить. — Возможно, кусочек её души, настоящей и живой, перешёл к тебе.

Мы вышли на набережную. В реке тонули последние клочья облаков. Рэйвен остановился у парапета и смотрел на своё отражение в тёмной воде:

— Я вот всё думал, и, знаешь, по-моему, ты себя очень недооцениваешь, — сказал он, не отрывая взгляда от воды, — То, что ты сделала... Как ты можешь называть себя неудачницей, возвращая душам вкус жизни?! Скажи, другие так умеют?

— Большинство узкопрофильные. Одни жгут, другие костями трясут, а третьи миражи строят. У каждого свой трюк, а я... меня никто не учил в их блестящих академиях. Я как сорняк, росла сама по себе, хватаясь, за что придётся. Мне удалось построить себе такой мирок, в котором я могу существовать. Не самый лучший, но мой.

Рэйвен развернулся ко мне. Взял мою руку, перевернул ладонью вверх и уставился на неё, будто видел впервые. Его палец неспеша прошёлся по коже на запястье, там, где проступают синие жилки, и я стерпела щекотку, потому что он смотрел так серьёзно, что дёрнуться было бы оскорбительно.

— Я никогда не чувствовал прикосновений настолько ярко, — прошептал он, и его палец замер у меня на ладони. — Никогда не думал, что ощущения могут быть такие... острые. Ты очень тёплая. И эта пульсация... — Он поднял на меня глаза с неподдельной тревогой. — Богита, а что теперь будет? Если твои сёстры разозлятся? Что они сделают?

— Не знаю. Никогда раньше я не перечила им. Не обманывала. Они дали мне силу, когда мне некуда было податься, и я всегда платила по счетам. А теперь... теперь я не знаю.

Он не отпускал мою руку. Мы так и стояли, две потерянные души на пустой набережной, связанные только что родившейся связью, а будущее наше заволакивали тучи гнева тех древних тварей.

Из уголка моего глаза потекла тёплая струйка. Я моргнула, и мир вновь поплыл в багровом тумане.

— Богита... — пальцы Рэйвена, всё ещё холодные, но уже на удивление нежные, стёрли каплю с моей щеки. На его коже остался алый мазок. — Что это? Тебе больно?

Я отвела взгляд, чувствуя знакомое жжение за веками, и соврала:

— Нет, не больно. Я привыкла. Это то, о чём я тебе говорила. Мои глаза кровоточат, когда я черпаю слишком много чужой силы.

— Они не оставят тебя, да? — спросил он, не выпуская мою руку. — Они потребуют что-то взамен?

Я кивнула, сглотнув ком в горле. Ещё одна капля крови скатилась по щеке.

— Да. Они возьмут своё. Может, не сейчас, но они потребуют чего-то большего. Кусок моих воспоминаний, кусок моей жизни, или... — я замолчала.

— Или кусок тебя самой, — договорил он за меня, и его пальцы сжали мою ладонь чуть крепче.

Мы стояли так, пока последние звёзды не начали гаснуть в светлеющем небе. Где-то вдали проехала первая утренняя машина, и наш хрупкий миг, украденный у ночи и у разгневанных богинь, подходил к концу.

— Пойдём домой, — попросила я. Не хотелось, чтобы он видел, как коптится моя кожа на солнце. — Мур, наверное, с ума сошёл от волнения.

* * *

Я лежала на кровати и слушала два разных храпа. Мур дремал в моих ногах, а Рэйвен... Рэйвен свалился на своё одеяло, и отрубился как убитый. В прямом смысле. Забавно, конечно. Его тело, которое вообще-то дохлое, не знает усталости, а тут взяло и отключилось. Наверное, так произошло из-за чувств, которые в него впихнули. С ума сойти.

Перед сном мой дорогой Мур устроил нам трёпку. Мы сидели на кухне и, как дураки, рассказывали ему про наш вечер. Про «Чёрный Лепесток», про Джона, про то, как мы бежали и про дом Рэйвена. Но сейчас несмотря на то, что я вдоволь высказалась, в голову полезли навязчивые мысли. У меня появилось три проблемы, одна другой краше.

Для начала мне надо заявиться в Академию Теней и забрать то, что поможет Рэйвену. Второй проблемой стали его брат и отец. Что с ними делать? Скармливать их сёстрам не хотелось, но и оставлять их в реальности, где только мать живёт в розовых соплях... это тоже жесть. А на закуску самое противное — что же произошло с Рэйвеном?! Обезглавливание это тебе не уличная поножовщина. Такой парень, как он, не мог просто нарваться на неприятности. Попахивало кое-чем очень серьёзным, и я до последнего надеялась, что ошибаюсь.

Попахивало ритуальным убийством.

Я смотрела на спящего Рэйвена, разглядывала его спокойное лицо, и вдруг поняла, что вляпалась по уши. Но ведь для ищущих нет неизведанных троп, не так ли? Может, я смогу быть чем-то полезна. Разве можно сидеть и смотреть, как другой мучается? Это же так подло. В общем, да. Я согласна тащить на себе его ношу, как бы тяжело не было. Придётся нырять в реку событий с головой, и пусть она смоет с меня всю мою робость и стыдливость, пусть наконец-то покажет мне, на что я способна, даже если придётся отдать кучу всего. Например, силы, покой, а, может, кусок собственной души.

Единственное, чего мне очень не хотелось, так это чтобы Рэйвен видел, во что мне обходится моя снисходительность и желание помочь ему. Пусть он останется тем светлым человеком, которым был при жизни.

Меня угнетало, что он был на привязи. На моей привязи, если называть вещи своими именами. Я ведь оживила его не для того, чтобы таскать за собой живого мертвеца, как собаку на поводке. Я хотела, чтобы он был живым, буквально. Чтобы у него был выбор, чтобы в любой момент он мог развернуться и уйти, если захочет. И, вообще-то, сейчас мне хотелось, чтобы он мог гулять по городу, не оглядываясь на меня в страхе, что я тормозну, а его сознание просто щёлк — и погаснет.

Я вспомнила, как он летел с той чёртовой крыши. Почему он не отрубился? Может, его собственное желание жить, оказалось сильнее моих чар? Я не знаю, правда не знаю.

Я поднялась на ноги, и Мур приоткрыл один глаз. Он посмотрел на меня, понял всё без слов и просто мотнул головой, прежде чем снова свернуться в клубок. Умный кот.

Спустившись в подвал, я, как сумасшедшая, принялась рыться в своих запасах, в старых, запретных книгах, которые всегда боялась открывать. Я искала всё, что могло бы разорвать магические путы, создать для его ожившей плоти независимый источник энергии. Я была готова на всё. Отдать ещё сил? Пожертвовать ещё куском души? Да пожалуйста! Чего мне стоит сделать его постоянным сосудом для силы сестёр, взяв их гнев на себя?

Да. Было страшно. Но вид его спящего, умиротворённого лица, который стоял у меня перед глазами, был сильнее страха.

Я не хотела, чтобы он был моим зомби.

Я хотела, чтобы он был Рэйвеном. И если для этого нужно перерезать последнюю нитку, что связывает его со мной... что ж. Чёрт с ней, с этой ниткой!

Пока я вникала в очередной древний свиток, глаза вновь заныли, и я смахнула капельку крови. Пусть кровят, сейчас вообще не до них, никак нельзя накладывать повязку, мне надо видеть!

Часы пролетели, но я не нашла ничего путного. Перерыла всё: от «Трактата о бренной плоти» до «Скрижалей запретных узлов». Всё, что находила о разрыве связи, либо требовало, чтобы кто-то помер, либо описывало такие чудовищные ритуалы, что они выжгли бы душу и из меня, и из него. Я швыряла свитки в угол, чертыхалась, и снова начинала свои поиски.

Отчаяние противная штука. Мне пришлось заставить себя успокоиться. Если я не могу освободить Рэйвена прямо сейчас, я могу хотя бы помочь его семье. И тут мой взгляд упал на давно забытый рецепт, который я когда-то стащила из Академии.

«Эликсир забвения». Память не сотрёт, но душевную бурю ослабит. В самый раз. Но как его доставить? Как провернуть мою пакость? Идти самой нельзя. Не то, чтобы рискованно, просто мне придётся тогда оставить Рэйвена, чтобы он не попался ещё кому на глаза, а тогда он начнёт разлагаться. Большого холодильника, или хотя бы его размеров, у меня, увы, не было.

И тут я покосилась на пушистый комок, который, судя по всему, давно проснулся и теперь подглядывал за мной.

— Мур.

Кошачие глаза уставились на меня недовольными изумрудами.

— Что ещё?

— Мне нужна твоя помощь.

Он лениво потянулся и подошёл, скептически оглядывая разбросанный хлам.

— И что тебе надо?

— Чтобы ты стал почтальоном.

Я объяснила ему суть, и самой сложной задачей было подлить эликсир в питьё отцу и брату Рэйвена. Мур сел, обвил хвостом лапы и посмотрел на меня так, будто я предложила ему добровольно выкупаться.

— Ты совсем рехнулась?! Я должен спать, есть и смеяться над твоим колдовством, я не диверсант!

— Я превращу тебя в птицу, — сказала я. — В сокола. Тебе надо лететь быстро и далеко.

— Ага, а потом я начну клевать червяков? Нет уж, спасибо.

— Месяц, — сквозь стиснутые зубы озвучила я. — Целый месяц. Тройная порция тунца. Каждый день. И та самая подушка с кошачьей мятой, на которую ты в своё время глаз положил. Идёт?

Усы Мура дёрнулись. Я видела, как в его хитрой башке идут сложные расчёты: риск быть подстреленным против тройного тунца и подушки.

— И чтобы тунец был не дешёвый, а тот, свежий, из отдела для гурманов, — заявил он, сверля меня взглядом. — А подушку я хочу сегодня же!

— Нет, подушку ты получишь, как только вернёшься.

Он тяжко вздохнул, принимая судьбоносное решение.

— Ладно. Колдуй своего пернатого идиота.

Воодушевлённая, я быстренько пробубнила нужное заклинание, и вместо кота появился разноцветный колибри с недовольными кошачьими глазами.

— Колибри?! — запищал он возмущённым голоском. — Я с таким клювом даже муравья не съем! Ты что, с дуба рухнула?

— Ты будешь самым быстрым! — поспешно сказала я, привязывая к его лапке крошечную капсулу с эликсиром. — И незаметным. Лети на запад, через дом на Холмистой. Долетишь до начала реки, а потом интуиция подскажет, не переживай. Я встроила навигатор в твою крошечную головку.

— Ладно, ладно, — буркнул он. — Но не дай боже я вернусь, и в моей миске не будет тунца. Ох, Богита, пеняй тогда на себя!