Мелочь (гет)

Багровое месиво. Кулак опускался в хлюпкое, тёплое, ещё живое. Из горла рвался то ли отчаянный крик, то ли рык дикого животного, то ли задушенные рыдания. Рука без колец, какая-то особенно жестокая, уничтожала его лицо. Удар, удар. С каждым разом — резче, с каждой секундой — громче.

Остановись! Но кулак не слушался и продолжал бить.

Она вздёрнула его чуть трепыхающееся тело — могла бы поклясться, что среди бордовых клякс и разрывов мелькнула улыбка — и со всей дури швырнула в стену. Глухое столкновение, почти не слышный выдох боли. А следом — громадный штырь в широкую грудь. Сквозь сердце.

Из уголка побежала кровь, затерялась среди алого безумия. Руки безвольно опустились, голова упала на грудь. Она не любовалась своей работой, нет, но нечто зверское, первобытное поднималось в ней, и она то ли не могла это иначе выразить, то ли совсем не справлялась с собой.

— Полегчало?

Голос его, хриплый, измождённый, разнёсся эхом. Внутри неё оборвалось, застыло. Не потому что его избитое до полусмерти, измочаленное существо не должно было теоретически говорить, а потому что её больная душа ныла и трещала по швам. Першащее от ора горло забилось комком слёз, и слова встали в нём, так и не удосужившись произнестись. Глядя на своё смертельное творение, она не понимала, почему не ощущает вины за содеянное. Но великое отчаяние.

Она шагнула к нему. Истерзанные костяшки, кровавые росписи на кулаках. Медленно, будто умирая, он поднял голову, всё ещё пришпиленный к стене. Карминные отблески так отвратительно шли его светлым волосам, а разбитый нос придавал лицу загадочность.

— Наверное, мне стоит сказать тебе «спасибо».

— Тогда это уже будешь не ты.

Улыбка. Чёртова улыбка даже после того, что она сотворила с ним.

— Лучше скажи какую-нибудь гадость.

Всегда готовая язвить, она вдруг растерялась и вместо ядовитых слов улыбнулась. Приблизилась, чувствуя разящий железистый запах, взялась за штырь, из-под которого сочилась кровь. Меж пальцев с кольцами липла остывающая жидкость. Он напрягся, видимо, из последних сил, скривил лицо и шумно задышал.

Он сделал для неё так много — за это она должна ему больше, чем просто благодарность. Он был для неё и радостью, и горем, и водой, и воздухом — а она убила его за это.

Рванула — брызнул алый поток, горячие капли попали на подбородок, на шею. Он качнулся и завалился вперёд, и губы их, окровавленные и обескровленные, коснулись друг друга. Не поцелуй — прощание.

Нера вскочила. Перед глазами в предрассветных оттенках светлела её комната, за окном качались знакомые кривые ветки. Сердце выплясывало чечётку, долбясь в горло и пальцы.

Какой ужас! Она только что прибила во сне Данте! Во сне, но всё же ощущалось так реально… Подняла ладони: кроме мелких чернильных чёрточек, ни чужой крови, ни осколков зубов, ни содранных костяшек — ничего не было. А жгучая жидкость на коже всё ещё чудилась настоящей…

За что била? За что благодарила? Не знала, не помнила. Но так было правильно, так было надо.

Нера выдрала себя из кровати, выпнула в ванную. В сонном отражении читался молчаливый вопрос, и, хотя ледяная вода не ответила на него, душевная тяжесть подсмылась. На секунду чистые ладони показались алыми, липкими, и девушка дёрнулась в страхе. Сердце ёкнуло, и в клетке похолодело. Ужасный сон, ужасное видение!

Непонятно, сколько она просидела на краю ванной, приходя в себя, но, когда дверь скрипнула, на кухне летали вагнеровские валькирии, отец в фартуке дирижировал лопаточкой и чуть запрокидывал голову в одухотворённом порыве. Ну, хоть что-то в этой жизни было стабильно. Не мешая ему, она уселась в ожидании яичницы, отстранённо наблюдая за плавными и внезапно резкими движениями рук, будто он и правда повелевал оркестром, за вертящейся над плечом кухонной утварью, за качающимися кончиками волос. Чем выше взлетали дочери бога Одина, тем выше взметались руки отца.

— Доброе утро.

— Доброе.

Какое, к чёрту, «доброе»? Он сумасшедший или пьяный с самого утра? Она уже успела пережить расставание через жесточайшее избиение, микроинсульт и галлюцинации, а он ей — «доброе».

— Слушай, пап. Можно мне периодически приглашать к нам подругу?

Поднятая бровь — ещё не отказ, и она решила добить отца или добиться чего-нибудь.

— Когда ты уедешь, дома станет скучно, а с подругой повеселее.

— Как её зовут?

— Ника… В смысле, Вероника.

Прямой, абсолютно ничего не выражающий взгляд. Фиолетовые точки на радужке как будто потемнели. Крылья носа чуть расширились: набирает воздуху для гневной или нравоучительной тирады?

— Ты можешь приглашать к нам Веронику при условии, если ты сможешь сохранить в доме порядок. Поскольку теперь ты становишься ответственной за эту квартиру, все мои ранее обязанности переходят к тебе.

Желток чуть растёкся, на белке ровными кружочками зеленел лук.

— Я могу рассчитывать на тебя?

Дурацкий вопрос. Но такой, чёрт бы его побрал, важный. Она ведь действительно перенимала всё хозяйство, говорил это отец или нет. Она ведь и правда через несколько дней станет полноценной хозяйкой квартиры (не по бумагам, конечно же). И это не то чтобы нужно было обсуждать, это было естественным. Но прозвучавший вопрос вдруг наложил на неё почётное клеймо, вручил ей белую метку и посвятил в рыцари домохозяйств.

— Можешь.

И она даже самой себе поверила. Не наврала, не увильнула, не приукрасила — честно ответила.

— Хорошо.

Ямочка. От одного её вида спокойно и уютно становится. Нера наложила сахару в чай, размешала, постукав ложку о стенки, и ямочка исчезла, а сдвинутые брови вернулись на своё привычное место. Да, она будет скучать по этим переменам.

— Почему Вагнер?

Занесённый над хлебом нож с маслом замер на мгновение, пока отец осознавал, что дочь спросила о музыке. О классической, мать её, музыке.

— Не отвлекает.

Издевается, да? Он только что жарил яичницу, размахивая руками, как ясный сокол над добычей.

— Ни разу не слышала у тебя Моцарта. Только Баха или Вагнера.

— Мой преподаватель по сольфеджио не отдавал предпочтений Моцарту.

— Ты ходил в музыкалку?

— Всего пару месяцев. Мне сказали, что я безнадёжен.

Масло наконец размазалось по мякишу. Нера с грандиозным удивлением смотрела на безмятежного отца с лёгкой улыбкой на лице. Вот так да! Чего ещё она не знала? Может, в школе он дёргал девочек за косички или в университете подкладывал кнопки нелюбимому преподу?

— Поэтому твой дед отдал меня на фехтование.

Всё чудесатее и чудесатее! Представили Виталия Сергеевича с рапирой в руке? Вот и дочь представила, и ей, к слову сказать, отменно понравилось. Высокий, статный, со шлемом (чтобы оппонент не умер раньше времени от морозного взгляда), в аккуратном белом костюме, подчёркивающем его плечи и крепкие длинные ноги. Сталь в кулаке — это как нельзя лучше подходит ему.

— Обалдеть… Тебе нравилось?

— Конечно, с музыкой не сравнится, но отторжения не было. Скорее, нравилось, чем не нравилось. Да и призовые места, бывало, занимал.

— Здорово! А ещё куда-нибудь ходил?

Он хмыкнул на её одобрение и восхищение.

— Волейбол, тхеквондо, баскетбол в университете. Как ни странно, я нигде долго не держался.

— Почему?

— Не знаю. По разным причинам: то у меня ничего не получалось, то твоему деду необходимо было переезжать.

— А твой шрам на боку — это от фехтования?

Пригубил чаю и, качнув головой, едва улыбнулся. Где-то под левыми рёбрами у отца белела тонкая полоска ровного шрама. Но тот никогда не рассказывал, да и Нера никогда не спрашивала.

— И да, и нет. Данте возомнил себя великим мечником, доигрался и пропорол меня.

— Ничего себе…

— Не страшно. Я ему давно отомстил.

И острый, как лезвие меча, блеск в глазах.

— Какие планы на сегодня?

— Уроки, что же ещё?

Пожала плечом. Предстоящая неделя будет выматывающей, ибо это последние дни первой четверти. Самостоятельные, контрольные, затирание «хвостов», очередные «Можно, пожалуйста, переписать?» и «Давайте я Вам реферат сдам». Ей, конечно, в этот раз крутиться придётся немного, главное, чтобы все важные тесты и работы вышли не ниже «четвёрок». Поэтому нужно готовиться. Хотя бы почитать что-нибудь.

— Новых двоек не нахватала?

Она хотела ответить открыто, но почему-то внутренний бесёнок решил иначе. Ухмылка прорезалась на лице, веки застенчиво прикрылись.

— Даже если они у меня есть, я бы тебе не сказала.

— Конечно, нет. Но ты могла бы облегчить мне задачу, и тогда не пришлось бы звонить классному руководителю.

— Могла бы. Но не буду.

Кивнул.

— Это было чистосердечное признание.

Неужели у них всё наладилось? Как будто и не было того периода, когда они днями не разговаривали друг с другом, когда она швыряла на пол учебники, чтобы он заметил её отчаяние, когда она игнорировала его просьбы, а он с холодным равнодушием выслушивал увещевания классной. Да, Нера не только курила, но и, бывало, дралась (пристававшие к Кириевской не дадут соврать). Да, Нера тихо ненавидела отца, потому что он не понимал и не хотел понимать её. Да, она мечтала о тёплом, любящем родителе, но не подозревала, что уже обладала таким.

Вода смывала с тарелок пену и остатки пищи. В кружке плавали чаинки, кружась в хороводе.

— Хочешь вечером посмотреть фильм вместе?

— Давай.

Она вообще не помнила, чтобы они когда-нибудь сидели на диване, уставившись в телевизор. Эта коробка с мелькающими картинками, кажется, стоит просто для галочки — тишину заполнять. И уж тем более они не спорили при выборе фильма на вечер, потому что никогда его и не смотрели вместе.

— Эй, соседи! Чего не запираетесь?

Шуршание пакетов. Стук берцев и шорох пяток в коридоре. На стол — коробки с соком, бутылка красного полусладкого, виски и коньяка.

— Хвастаешься, что тебе наконец-то дали ключи от квартиры?

— Наши отношения перешли на новый уровень, Верг.

По-дружески толкнул отца локтем и, скомкав пакет, одарил всех лучезарной улыбкой.

— Только не в качестве зятя — всё остальное я вытерплю.

Нера вдруг вспыхнула, как светлая, летняя заря. Хорошо, что она стояла спиной, делая вид, что домывает посуду. Данте ещё больше расплылся, возвращая себе роль Чеширского кота, навалился на спинку стула и заглянул в лицо другу.

— Ах ты ж чёрт! Я так мечтал звать тебя «папашей».

И расхохотался, громко, от души. Будто он и правда никогда-никогда не грустит, будто вчера не было того напряжённого, сосредоточенного лица, не было разрывающей сердце песни.

— А кто сказал, что я за тебя замуж пойду?

Вытирая руки, она шагнула к нему. Внутри сковало льдом от образов ночного кошмара: кровь, разбитый нос, торчащий из груди штырь, алые дрожащие губы, благословлённые его живительным вином кулаки её… Нет, никому не надо знать эту боль, что она пережила.

— То есть ты отказываешься?

Он выпрямился. Ухмылялся, будто ждал, что она будет делать с брошенным вызовом. Хотя больше звучал провокационно.

— Нельзя отказаться от того, что ещё не предложено.

— Фу, ты с Вергом, что ли, переобщалась? Он тебя заставил «умные книжки» читать?

Он в самом деле болван или просто прикидывается? В ответ закатила глаза и вышла с кухни, оставив взрослых дяденек решать взрослые дела.

Учебники, тетради, ручка, карандаш. А сама прислушивается к звукам: вдруг что-нибудь интересное промелькнёт?

И что это у него за разговоры пошли, всё про поцелуи да про замужество? Не сказать, что он глумился над её чувствами, ведь она никогда о них не сообщала, но в словах его сквозило нечто. Подначивание? Но флиртовать в присутствии отца — это как совать палец в клетку голодного тигра и думать, что тот всего лишь оближет. Скрытая иронией грусть? Припрятанная в шутку правда? Но ведь…

Раздался противный писклявый звонок, и в коридоре закопошились.

— Чёрт! Нихрена без меня не могут. Ну, я погнал. С меня — пицца, с вас — фильм.

Дверь хлопнула. Видимо, слишком срочный вызов, раз он, выехав со двора, даже не отсалютовал ей. И крохотный червячок беспокойства прорыл себе ход в её сердце.

Отец долго смотрел из проёма на дочь, едва ли не прилипшую к оконному стеклу. Лицо его, натянувшее маску беспристрастного судьи, не выказывало ни злости, ни негодования, ни ужаса. Он, наверное, понимал, что творится с Нерой, и лезть с советами, конечно же, не стал бы. Он наверняка понимал, что этим двоим будет чертовски тяжело, поэтому ставить преграды, которые и без него уже установлены обществом, не взялся бы. Страдание — вот будет их удел, если они выберут быть вместе. Но не вся ли наша жизнь — страдание?

Девушка вернулась к заданиям. Она писала, читала, вроде как заучивала что-то, открывала и закрывала книги, мелко выписывала на клочке бумаги термины и формулы, загибала уголки на нужных страницах. Готовилась. В учебном угаре она не заметила, как пришло обеднее время, как всех детишек со двора загнали по домам, как сумерки опустились на город.

Когда казалось, что всё уже сделано и переделано, раздался стук. Отец осторожно приоткрыл дверь и спросил:

— Пойдём ужинать?

Да, такая формулировка ей определённо нравилась больше. Мысленно порадовавшись за тронувшийся лёд, она прошла на кухню.

Как глупо и невозможно быстро пролетели последние перед днём рождения часы. Ожидание размазалось, как масло по хлебу, тонким слоем: пару укусов — и всё, кончилось. А назавтра она станет старше, типа умнее, типа самостоятельнее, типа лучше. Но на деле всё это — брехня.

— «Матрица» или «Гладиатор»?

Впервые в жизни он даёт ей выбор. Хотя нет, решение играть на гитаре — это всегда было её решение.

— А ты бы что хотел посмотреть?

И впервые в жизни она не бросается никчёмным «не знаю» или «без разницы», а спрашивает его.

— Оба. Но, боюсь, времени не хватит.

— Тогда другой мы посмотрим в следующий раз.

В ожидании возвращения соседа они нарезали овощей, наклепали незатейливые канапе, откопали пачку чипсов и солёного арахиса. Последний, видимо, был занесён случайным ветром по имени Данте.

Когда половина столика в гостиной оказалась заполненной, в дверь позвонили. Сердце порхающей птицей шибанулось об клетку и понесло её ноги в прихожую. Следом — размеренный шаг отца.

Дед Серёжа — он же Сергундий, он же Сергей Владимирович, он же по рождению Спартак (нет, не Иванович, настоящее отчество утеряно) — подтянутый мужчина лет шестидесяти семи, с чеховским пенсне на носу, с острой гранью челюсти (осторожно, поранишься!), в белых перчатках из кожзама, с рифлёной тростью в руках, стоял на пороге. Будто из питерского музея сбежал. Экспонатом.

— Что с лицами? Не рады, что ли?

По-хозяйски перешагнул через порог, повесил трость на предплечье и раскинул руки.

— Договор был на завтра, а не на сегодня.

Бр-р! Кажется или температура упала на десяток градусов?

— День раньше, день позже — подумаешь, беда! Лучше бы отца обнял. Айда, внучка, пожамкаю тебя!

Она сто лет не видела деда, вернее, всего лишь лет шесть или семь, отчего неуверенно двинулась к нему, боясь, что объятие окажется капканом. Но нет, тот прижал её на крохотную секунду, похлопал по плечам и отодвинулся. М-да, в этой семье не балуют тактильностью.

— К сожалению, нам негде тебя расположить. Планировалось, что ты останешься, когда уеду я.

— Виталя, расслабь задницу хоть раз в жизни. Я могу поспать на полу, на кухонном диване, да Господи, я могу уйти к твоему соседу, в конце концов!

Дед незаметно для всех разделся, оставшись в строгом костюме-тройке, прошёл в гостиную, расположился на диване, поставив трость рядом. Между отцовскими бровями легла глубокая морщина. Несомненно, приз за испорченное настроение выдавался сегодня деду.

— Вы чем-то заняты? Я отвлекаю?

— Собирались фильм посмотреть.

— Что ж, я не против. Недавно был в Амстердаме, видел занятную картину. Артхаус, я бы сказал. Визуальный ряд впечатляет, а вот с музыкой налажали, считаю.

— Ты сейчас из Нидерландов прилетел?

Нера не выдержала стоять рядом с отцом, физически поддерживая его неудовольствие дедовским поведением, и плюхнулась на диван.

— Нет, в Амстердаме я был в позапрошлом месяце. Уже две недели как здесь.

И взглянул на сына поверх пенсне. Ах, так вот откуда истоки этого морозящего взгляда! Отец, кстати, ни словом не обмолвился о приезде деда, хотя он не то чтобы вообще посвящал её в бурную жизнь старика.

— А как же африканские деревни?

— Какие деревни? Внучка, ты перезанималась что ли? Давайте уже смотреть фильм, а то у ребёнка крыша едет.

Он расстегнул пиджак, открывая взорам тёмно-фиолетовый жилет с красной брошью на груди, закинул ногу на ногу, обхватил колено ладонями. Он явно был готов к просмотру. Отец сложил руки на груди.

— Дед, слушай, мы хотели Данте подождать. Он, наверное, скоро вернётся с работы.

— Понимаю. Что ж, давайте ждать вместе.

Дед, не сделав ни движения, продолжал впиваться в сына взглядом. Молчаливая битва двух поколений: кто победит и можно ли внучке вмешаться?

— Нера, иди к себе.

Поняла-приняла. Вышла, как тень. И дверь в гостиную закрыла, пусть этого и не просили. Но они же явно хотели остаться наедине.

Деда Серёжа — человек настроения, человек-фейерверк: либо он взорвётся, либо у тебя. Он всегда делал только то, что ему хотелось, не спрашивая ничьего разрешения или мнения: и если он тогда захотел сдать маленькую Неру, что она слопала все конфеты из вазочки на кухне, то он взял и сдал. А она его тогда посчитала предателем. Возможно, что отец сейчас тоже считает его таковым.

— Отец, ломать чужие планы — это моветон. Мы договаривались…

— Виталик. Хватит. Ты знаешь, как я ненавижу, когда ты ведёшь себя, как индюк.

Диван скрипнул — видимо, дед поднялся.

— И ты знаешь, что я не заслужил такой тон. Всё, что ты себе придумал, чем запудрил самому себе голову, это всё — твоё. Но я в последний раз повторюсь: я никогда не предавал твою мать, потому что сильно любил её; я бы никогда не оставил ни её, ни тебя, если бы обстоятельства так не сложились. Тебе тяжело: тогда было сложно, сейчас ещё сложнее — думаешь, я не понимаю? У тебя Нерка, а за плечами — бедлам и разруха. На тот момент я сделал всё, что было в моих силах.

Она смутно знала эту историю, хотя никто из них не рассказывал, что случилось с бабушкой и почему Нера, как все нормальные внуки, не ходит к ней в гости. Бабушку Еву от жившего с ней «гражданским браком» Спартака угнал какой-то безумный мудак: он был то ли блатным, то ли цыганом, то ли южных кровей, а может, и всё вместе. Сказал: люблю тебя, поехали, а то прирежу тебя и твоего ребёнка. Ну, она села и поехала. Спартаку пригрозила многочисленная братва: уходи или тебя, её и ребёнка прирежем. Ну, он и ушёл. Обращался в милицию — без толку, разговаривал с отцом этого мудака — как об стенку гоорох. Тогда он выкрал бабушку, как выкрали у него когда-то, но безумец нашёл их, отрезал ей палец, а деду оставил шрам на шее, который он теперь высокими воротниками и шарфами закрывает. А потом Еву угнал другой джигит под названием рак, и за год или два она буквально сгорела. Виталика вернули Спартаку, ибо кому нужен лишний рот без любимой женщины. И сын не мог простить отца, что тот, по его мнению, ничего не сделал, чтобы мать осталась в живых.

Интересная история, достойная сюжетов фильмов для домохозяек. Хотя за её правдоподобность Нера не ручалась.

Так или иначе, отец злился на деда, что тот вечно портит его размеренную и понятную рутину своим хаотичным вторжением. По правде, ему ли жаловаться: у него под боком живёт ходячая катастрофа, а напротив — чувак с беспределом в крови. Привыкнуть уже пора бы.

— Я хотел, чтобы твой приезд стал для Неры сюрпризом.

Не стал бы, папа: Данте уже сделал всю грязную работу за тебя и проболтался. Но формулировка девушку поразила: «я хотел». Всё же этот равнодушный чурбан умеет хотеть. Кстати, когда он переедет, он будет «хотеть» завести себе пассию?

— Она, вроде бы, удивилась. Не бери в голову — это такая мелочь!

— Не для меня.

— Хочешь, я уеду? Я вижу, что мешаю тебе. Вернусь завтра к праздничному ужину.

Шаги, спешившие к двери, внезапно оборвались, будто кто-то задержал их. Минуту-две-три она не слышала ни звука из гостиной. Даже чуть-чуть стала волноваться за деда: вдруг он всё-таки пропал под силой ледяных глаз отца.

— Прости меня.

Непонятно было, кто это сказал. Тишина за дверью сохранялась, но не тугая, напряжённая, а многословная для отца и сына, всепрощающая. Подпирая угол, она тёрла костяшки (да, те самые, что во сне сломали чей-то нос) и со светлой грустью думала, что всё теперь будет хорошо.

Ключ с бабахом повернулся, за порог качнулся Данте с коробками наперевес: шуршание, грохот, скрип — вот вам и вся тишина. Она встрепенулась, отчего-то вдруг ожесточилась против него: такой момент замечательный испортил своим появлением — но взяла из рук горячее, пахнущее сыром и помидорами. Не мог прийти на 5 минут позже?

Он только открыл рот, но ещё не успел ничего спросить, как дверь в гостиную отворилась и отец с дедом вышли в коридор. Живые и невредимые.

— Здравствуйте! С приездом. Как долетели?

— Здравствуй. Неплохо. Отвык от здешней погоды: только прибыл, простудился. Чума!

Данте понимающе улыбнулся.

— Да, октябрь балует: то дождь, то ветер. Ничего, скоро зима начнётся.

— Какая радость, что до этого момента я улечу отсюда.

— Улетишь? А как же.?

Пам-па-пам… Вот и кончилось «жили они долго и счастливо». Очередные планы отца летели коту под хвост. Он выглядел словно большой ребёнок, у которого забрали его любимую игрушку, растерянный и не знающий, как дать сдачи. Дед потёр подушечками карминный камень или кристалл и, положив ладонь на плечо внучки, отрезал:

— Нера — взрослый человек, и сама справится со всем. Не вижу смысла оставлять с ней великовозрастную няньку. Да и потом, что мне тут делать? В вашем захолустье даже приличного музея нет.

Он молча моргал, глядя на старика. Тот беззастенчиво улыбнулся, выхватил коробки и внёс их в гостиную. Переведя замороженный взгляд с пустого места на дочь, Виталий нахмурился ещё сильнее. Переносицу, собравшуюся гармошкой, зажали пальцы. Кажется, он был готов взорваться.

Определённо, дед умел выводить сына из себя и ставил один рекорд за другим. Интересно, доживёт ли нервная система отца до конца дня?

— Пойдём поможешь мне.

Сухо, будто распорядился ввести подсудимого в зал. Они с Данте скрылись на кухне. Думает, что можно найти поддержку в сообщнике? Наивняк.

Три раскрытые коробки, ароматно влекущие рецепторы, зудящие нервы и вызывающие слюну. Схватив первый попавшийся кусок (ветчина, помидоры, зелень и сыр), Нера шлёпнулась рядом с дедом, что, закинув ногу, вертел пальцами трость.

— Ты же это неспециально, правда?

— Ему полезно иногда встряхнуться. Заметила, сколько эмоций за последний час он уже выдал? У-у, это не предел.

— Надеюсь, ты не собираешься разбивать его любимую вазу.

— У него такой нет. А вот любимая фотография есть.

Челюсти зависли, голова повернулась к телевизионной тумбе. Там, среди статуэток, фигурок, коробочек с дисками, джойстиков, стояли две рамочки: в одной — мать в красном платье в тени раскидистого дерева, в другом — Нера с хвостиками и огромным букетом. Она недоумённо посмотрела на деда.

— Ты хочешь её разбить?

— Эх, ребёнок. Всё бы тебе только разбить. Не заморачивайся.

Дожевав кусок, она опасливо взглянула на дверь и вновь на качающего ногой старика.

— Ты же знаешь, что он тебя любит, правда?

Монокль согласно блеснул. Уголок губы потянулся, но уютной ямочке не случилось появиться. Видать, она досталась отцу от бабушки Евы.

— А ты знаешь, что он и тебя любит? Правда-правда.

Какой ужас слышать правду! Это как препарировать себя, вывернуть наизнанку и выйти на улицу. Как будто по новостям объявили, чем пахнут её носки после долгого дня. Очень неприятно, но до смешного правдиво, что не отбрехаешься. Она кивнула, признавая, что дед прав, что и сама она в курсе этого факта, просто давила его тонной неудовольствий, претензий и возмущений.

— Тебе подать?

— Ой, нет. Я цивилизованно дождусь тарелок и салфеток.

Когда друзья-соседи-близнецы вошли в гостиную с полными руками посуды и столовой дребедени, девушка в голодной жадности доедала третий кусок.

— Мелочь, вот ты прожора! Канапе бы лучше пожевала.

На его великое возмущение она состроила рожу и демонстрировала язык. Но очередной кусок перехватили и наглым образом надкусили, победоносно улыбаясь. Она хотела пожаловаться отцу, но его чуть приподнятая бровь умерила её пыл, и, щёлкнув на пульте, девушка подпёрла щёку. Фильм начался.

Дед, наконец обзаведясь тарелкой с пиццей и салфетками, осторожно поедал плебейское блюдо, держа его двумя пальцами и выставив мизинец. Аристократ, ёлки-палки. Отец уселся между дедом и внучкой, и место на диване кончилось. Недолго думая, Данте с отвоёванным куском в руке расположился на полу. Около её ног.

— Пнёшь, и сама на пол сядешь.

— Захочу, я и просто так сяду.

— Давай сюда. Подушку захвати.

Она смотрела на его светлый затылок и не знала, чего ей больше всего хотелось: дать щелбана, дёрнуть за хвостик или звездануть его той самой подушкой. Задрав голову, он лёг ей на колени. Синие глаза, полные ожидания, хлопнули ресницами. Как озёра в ясный день. Она ткнула в макушку пальцем, отодвинула черепушку. Чтобы не смотрел тут на неё и не ставил в неловкое положение.

Больше он не предлагал. Но после паузы, в которую отец убрал пустые коробки, протёр стол, переложил недоеденные овощи в контейнер, поставил чайник, налил всем горячущего напитка, Нера всё же взяла диванную подушку, пухлый квадрат тёмно-серого цвета, и переместилась на пол. Под бок к нему. Хотя на самом деле они соприкасались всего лишь плечами — такой пустяк! А сердце всё равно замирало и стукалось, замирало и стукалось.

Один раз он перепутал кружки, и их пальцы столкнулись, едва не расплескав чайную лаву. Девушка покраснела, бурные возмущения заглохли где-то на стадии формирования. Под ликование толпы с экрана они схватились за одну и ту же чипсинку. Хрупкий кругляш треснул, оставив их по разные стороны. Но за мгновение, что они были вместе, Нера не могла не заметить улыбку.

Рукоять трости легонько опустилась ей на голову.

— Не жадничай. Делись с дедом.

— Ты ж такое не ешь.

— Кто сказал эту гнусную ложь?

Белая гладкая рука опустилась в протянутый пакет и явилась на свет с оттянутым мизинцем. Чёртов господин. Хорошо, что он надолго не останется, а то заставил бы ещё салфетку за шиворот пихать и пользоваться ножом для рыбы. А то и вовсе книксен делать.

Она затаивала дыхание, боясь и внутренне желая столкновения с Данте. А когда ничего не происходило, расстраивалась и думала, что дед испортил ей романтический момент. Но она не обижалась, скорее, просто пыталась обвинить кого-то в том, что сосед больше не ел. Думала, и внимание соскальзывало с сюжета фильма. Передумывала и настраивала себя сделать что угодно: коснуться его, предложить чашку с чипсами, как бы невзначай сдёрнуть резинку с волос. Но останавливалась. Считала, что так поступают только глубоко влюблённые дуры.

Ладони его зажимали локти, будто держали в тисках. И как только она случайно задевала его плечом, дотягиваясь до кружки, он едва заметно отклонялся. Глаза — строго в телевизор, ни лишнего движения, ни косых взглядов, ни мелькающих улыбок. Она сделала что-то не то? Что случилось?..

Несмотря на трагичность концовки «Гладиатора», Нера не ощущала слёз. Герой погиб, да, но теперь его ждёт вечная жизнь с любимыми. Чем не награда за его страдания, ожидание и героизм? А полагается ли ей хоть какая-то награда, она же тоже страдает, пусть и ни одна душа этого не знает?

Дед, отказавшись от предложения заночевать у Данте, удалился. Что-то там наплёл про «рано вставать», «растения не политы» и бла-бла-бла. Обещался прийти завтра вовремя.

Сосед, захватив с собою мусор, тоже ретировался. Ни разу не посмотрел на Неру после долгих титров, мало говорил и почти не улыбался. Быть может, устал, или ему тоже завтра «рано вставать».

Когда спальня отца закрылась, Нера заметила пустующий прямоугольник на месте её детской фотографии.