№2 Зеркало тысячи осколков (джен)

Дверь, которую они были уверены, что плотно закрыли за собой, вдруг тихо, почти лениво, распахнулась — как будто сама подалась под чьей-то невидимой рукой. И в проёме показалась фигура Альдена.

Но Гарри сразу понял: это не тот Альден, которого они знали.

Учитель шагнул внутрь, но не так, как обычно — не мягко, не рассеянно, не с тем чуть склонённым в сторону внимательности взглядом, который у него был на каждом уроке. Его движения были слишком точными, будто каждый наклон головы заранее просчитан. Лицо — сероватое, лишённое привычной живой теплоты. А глаза… глаза смотрели сквозь них, как сквозь стекло.

Хуже всего было отражение.

Рон первым заметил — и едва не вскрикнул, прикрыв рот ладонью: отражение Альдена в ближайшем осколке отставало от его движений. На долю секунды, но достаточно, чтобы разглядеть тонкую, дрожащую задержку, будто отражение существовало само по себе и не торопилось повторять жесты хозяина.

Гермиона задохнулась от испуга:

— Это… не может быть…

Гарри чувствовал, как по спине бегут ледяные мурашки. От зеркала исходил гул, и он вибрировал внутри костей, но теперь гул откликался на шаги учителя — словно в присутствии того, кто только что вошёл, зеркало нашло своё.

Альден остановился у самого края мерцающего света, падающего от осколков, и медленно — слишком медленно — поднял голову, словно только учился этому простому движению.

— Вы… не должны были приходить сюда ночью, — произнёс он.

Голос был тихим. Правильным. И всё же что-то в нём хрустнуло — едва заметно, как тонкая трещина, бегущая по стеклу.

Гарри переглянулся с друзьями. Комната, ещё миг назад наполненная опасно разгорающимся сиянием, замерла, будто слушала.

Альден шагнул ближе.

И только теперь троица почувствовала окончательно: не просто странность, не просто что-то не так. Холодное, тянущее ощущение — словно рядом стояло существо, которому человеческое лицо давалось слишком тяжело, слишком неудобно, как чужая маска.

А отражение, запоздавшее на полудара сердца, улыбнулось, хотя лицо самого Альдена оставалось неподвижным.

Впервые за всё время Гарри понял: опасность не в зеркале.

Опасность — в том, кто пришёл за ним.

Но будто услышав их молчаливый ужас, Альден — или тот, кто носил его облик, — выдохнул коротко, словно пробуя голос заново, и произнёс:

— Вы так долго искали правду… — его губы почти не двигались, зато в голосе раздался сухой треск, как если бы по стеклянной поверхности медленно ползла невидимая трещина. — И вот вы перед ней.

Гермиона непроизвольно сделала шаг назад. Осколки вокруг дрогнули, словно что-то внутри них встрепенулось и стало внимательнее.

Рон покосился на ближайшее отражение — и тут же побледнел:

— Гарри… смотри.

Гарри посмотрел.

И замер.

В одном из крупных осколков отражался вовсе не Альден. Не человек.

Там стояло тонкое, вытянутое тело, чьи очертания постоянно смещались — словно кто-то лепил его заново из полупрозрачной глины. Лицо отсутствовало: вместо него — гладкая поверхность, в которой угадывались тени чужих носов, ртов, щёк, будто кто-то собрал несколько человеческих лиц, смешал в одно и забыл закончить работу.

Из груди существа струились лёгкие дымчатые полосы — как следы от украденных отражений, которые пытались вернуться к своим владельцам, но были удержаны силой.

— Что… что это? — прошептал Рон.

Альден-тень повернул к ним голову — слишком резко, как будто только что вспомнил, что должен имитировать движения человека.

— Я — то, что приходит туда, где границы истончены, — произнёс он, и каждое слово давалось с хрустом, будто рот его был сделан из стекла и трещал от напряжения. — Вы звали меня сами, когда коснулись осколка. Когда пробудили то, что должно было спать.

Осколки вспыхнули на мгновение ярче — и теперь в каждом отражалась его форма, истинная, без маски. Сотни гладких, безликих голов обратились к детям сразу — и это зрелище заставило сердце Гарри пропустить удар.

Гермиона закрыла рот ладонью, но не смогла отвести взгляд.

— Это… доппельгангер… — выдохнула она срывающимся шёпотом. — Сущность отражений… она… она не должна существовать здесь. Не в нашем мире…

Существо — или то, что стояло на месте Альдена — мягко склонило голову.

— Но вы открыли дверь. Вы принесли мне путь, — оно вытянуло руку, и даже она в отражении выглядела слишком длинной, будто принадлежала другому существу. — Осталось лишь забрать то, что цело. И то, что разбито.

Гарри почувствовал, как воздух стал плотнее, как будто комната наполнилась стеклянной пылью.

Доппельгангер сделал ещё шаг — и отражение снова запоздало, чуть распласталось, чуть исказилось, будто не успевая за телом.

Теперь троица понимала истину:

Это не Альден.

И, возможно, никогда им не был.

Доппельгангер вытянул руку вперёд — теперь уже без попыток изображать человеческое движение. Существо словно перетекало, сцепляясь с собственными тенями, и тянулось прямо к центру комнаты, где осколки зеркала вспыхивали всё ярче, будто отвечая на безмолвный зов.

— Оно… оно реагирует на него, — прохрипела Гермиона, хватая Рона за мантию. — Зеркало… тянется к нему!

И в этот миг воздух дрогнул.

Не ветер — именно воздух, как ткань, которую кто-то начал медленно собирать в складки.

Осколки в зеркале, ещё мгновение назад неподвижные, вдруг накренились вперёд — будто их притягивала невидимая сила. Пол под ногами Гарри задрожал, и он почувствовал, как магия в его собственной палочке… колеблется, будто кто-то пытается вытянуть её наружу.

— Гарри! Не давай ему! — крикнул Рон, но голос его утонул в нарастающем гуле.

Вся комната стала превращаться в хаос отражений: стены исчезали, растворяясь в бесконечных зеркальных проходах. Где бы троица ни обернулась, они видели себя — растянутых, искривлённых, раздробленных на сотни копий, которые двигались чуть-чуть не синхронно, как тени, играющие в свои собственные игры.

— Он хочет вернуться, — сказала Гермиона, чувствуя, как дрожат пальцы. — Ему нужно зеркало, чтобы… чтобы пройти обратно в свой мир. Это — портал. Разбитый, но когда оно насытится… оно соберётся.

Доппельгангер, не слушая, продолжал тянуться к зеркалу. Его безликая поверхность слегка треснула — от напряжения или от жадности, угадать было невозможно. С каждой секундой он становился выше, тоньше, словно его тело вытягивалось в направлении осколков, подчиняясь их пульсации.

— Отойдите, — сказал он — или это был просто шум, похожий на голос. — Это — не ваше.

И тут из зеркала вырвалось тонкое, почти невидимое свечение, словно кто-то с силой дёрнул за магическую нить. Гарри пошатнулся: он ощутил, как магия буквально вырывается из него едва ли не по жилкам.

— Оно… оно нас тянет! — выкрикнул Рон.

— Комната… она меняется, — прошептала Гермиона, хватаясь за Гарри, чтобы удержаться на ногах. — Это не стены… это всё отражения… они поглощают пространство!

И действительно: коридоры зеркал сжимались, искривлялись, сталкивались друг с другом. Комната больше не выглядела комнатой — будто они стояли в сердце огромного лабиринта, созданного из стекла и света, где каждый шаг грозил провалиться в бесконечную глубину.

Доппельгангер сделал последний рывок — и осколки зеркала ответили ему вспышкой, от которой у Гарри на мгновение потемнело в глазах.

— Сейчас… — зашипело существо, и треск в его голосе стал громче. — Сейчас… моё.

Зеркало вздрогнуло, будто живое.

Комната замерла — в преддверии того, что должно было случиться.

Гарри вскинул палочку, даже не успев подумать — чистый инстинкт, горький, отточенный опытом.

— Protego!

Щит вспыхнул — и тут же разлетелся на десятки зеркальных копий, каждая из которых отразилась в осколках вокруг, превратившись в непредсказуемый вихрь света. Гарри едва увернулся от собственного же отражённого заклинания, которое, пройдя по стене, вернулось снизу, будто пол превратился в ещё одну ловушку.

— Оно… оно скручивает пространство! — в отчаянии крикнула Гермиона, хотя голос её уже почти тонула в нарастающем хоре тонких, хрустальных смешков.

Эти смешки были не человеческими.

Они звучали как… память.

Как эхо давно сказанных слов, осколки фраз, уже потерявшие смысл, но помнившие, что когда-то были живыми.

— Рон! Берегись!

Рон, вслепую размахнувшись палочкой, выпустил яркий золотой луч, но тот раздвоился ещё до того, как достиг ближайшего осколка, затем — раздробился на четыре тонкие линии света, которые, словно змеи, метались между поверхностями, выбирая, кого ударить.

Одна из линий ударила в плечо Рону — он вскрикнул, но удержался на ногах.

— Это моё же заклинание! — пробормотал он, потрясённо глядя на лёгкий дымок на своей мантии. — Оно… оно отразило меня назад!

— Оно отражает всё, — сказала Гермиона, поднимая руку. — Даже то, что не должно существовать дважды.

И тут поверхность ближайшего осколка дрогнула — и из него вышла… она.

Но не Гермиона, а её отражение: слишком чёткое, слишком правильное. Глаза — чуть шире, улыбка — чуть острее, движения — быстрее, чем могли бы быть у человека из плоти.

— Это не мы, — выдохнул Гарри, когда из соседнего осколка вышел его собственный двойник, без шрама, но с пустотой во взгляде, от которой мороз пробежал по спине. — Это… тени. Осколочные тени.

Отражения шагнули вперёд одновременно, как куклы, чьи нити дёргает один и тот же мастер.

— Stupefy! — выкрикнул Гарри.

Катящийся по комнате красный луч рассыпался в сотни крошечных бликов, сияющих как росинки. Несколько вернулись на него самого — Гарри пришлось броситься в сторону, чтобы уйти от собственного оглушения.

Рон попытался ударить щитом очередную осколочную копию, но та сместилась в сторону, словно читала его мысли.

— Они знают, что мы сделаем! — заорал он, пятясь. — Потому что они — мы!

Отражения смеялись.

Не ртом — стеклом.

Смех шелестел, как память страницы, зачитанной до дыр.

Гермиона, перехватив дыхание, крикнула:

— Не боевыми заклинаниями! Они их только усиливают! Нужно что-то… что-то без отражения!

Но времени на рассуждения не было: отражения приближались, а за спиной доппельгангера зеркало набирало силу, как буря, втягивая магию, воздух, свет — всё, что могло дать ему формы.

Гарри понял — если они не удержатся хотя бы минуту, зеркало закончится собираться… и то, что стоит рядом с ним, получит то, ради чего пришло.

Комната вздрогнула.

Отражения рванулись вперёд.

Осколки разом засмеялись — как будто смеялась сама память.