XOXO, Gossip Witch | Сплетница Хогвартса (гет)

«Только если никто не знает, что это я.» — я нажимаю «отправить» и секунд через десять гашу экран.

Щёлк, и тьма.

Своевременно: Гойл начинает ворочаться на соседней кровати, тяжело сопит и переваливается на другой бок, заставляя старые пружины жалобно скрипнуть. Чёрт, вроде не заметил. Я замираю, чувствуя, как в груди тугим узлом стягивается ожидание, а к горлу подступает тот самый нервный смешок.

Ещё в субботу я громче всех смеялся над этой стаей идиотов, готовых перегрызть друг другу глотки из-за очередного высера Gossip Witch. Смертельно забавно наблюдать, как голодная свора бросается на брошенные им крошки, даже не задумываясь, кто их рассыпал. Слизеринцы, конечно, подхватили мой тон — за громким чужим хохотом всегда так удобно прятать собственные страхи.

Чтобы поставить точку, я бросил: «Только полный кретин будет пользоваться этим подправленным маггловским мусором», — и картинно отложил планшет. А теперь... теперь я прячу его под подушку, как проклятый девственник свои первые порнокартинки.

Прекрасно. Просто великолепно. Драко Малфой, наследник рода, чистокровный до мозга костей, дрожит над пластиковой коробкой, надеясь, что его не застукают. Абсурд, возведённый в абсолют.

Я тихо выдыхаю и сжимаю край подушки. В темноте, в зеркальной дверце шкафа напротив, едва угадывается моё отражение: бледное пятно лица, бесцветные волосы, уставшие глаза — оболочка, которую люди привыкли видеть, и пустота внутри, о которой они не имеют ни малейшего понятия.

Все вокруг свято уверены, что читают меня как открытую книгу. Пожалуй, в этом мире нет ничего смешнее того факта, что почти никто никогда не удосуживается проверить, осталась ли в этой книге хотя бы одна честная строчка.

Я закрываю глаза. Думаю о той хуйне, которую только что отправил. О смысле, который она в себе несёт. О том, кому она была адресована. И — хуже всего — о том, как долго я ждал ответа, прежде чем выключить планшет.

* * *

Утро приходит резко, как пощёчина. Блять. Я совсем не выспался, но просыпаюсь, потому что слизеринская спальня умеет выталкивать наружу излишне долгие мысли. Каменные стены холодны, как укор. Вода в озере за стеной переливается лениво, но каждый всплеск звучит так, будто смеётся надо мной лично.

Гойл и Крэбб уже поднялись, они всегда встают рано — привычка из тех, что невозможно сбить. Это мне на руку, они заняты собой. Я вытаскиваю планшет только на секунду, чтобы проверить, есть ли ответ. Его, конечно, нет. Смешно, что я надеялся на другое. Чёрт.

Я засовываю его обратно в футляр, прячу глубже в рюкзак — туда, где ни один слизеринец не полезет, потому что это требует усилий. Становлюсь у зеркала, приглаживаю волосы. Малфои никогда не выходят к людям, не надев нужную маску, но даже она сегодня не до конца скрывает тени под глазами.

Мы идём в Большой зал. Толпа шумит, обсуждая очередную бредовую «новость» Сплетницы, и я краем уха слышу несколько версий о себе. Почти всё — ложь. Почти.

Когда я вхожу, гриффиндорский стол уже полон, там снова суета, разговоры, приправленные слишком яркими цветами. Я сажусь на своё место, боком к их столу. Пэнси в качестве жеста заботы ставит передо мной чашку чёрного кофе. Очень мило. Я смотрю, как от неё поднимается пар, но не прикасаюсь к ней, нет аппетита.

Я оборачиваюсь назад, и взгляд снова цепляется за красно-золотые пятна. Грейнджер сидит напротив Поттера, губы напряжены, взгляд блуждает. Есть какая-то нелепая сила в том, как она что-то обдумывает — как будто её мысли физически двигают воздух. Это раздражает. Это… притягивает.

Кажется, я смотрю слишком долго, пора отвернуться, не хватало ещё, чтобы Поттер заметил. Он сидит рядом и выглядит так, словно ночь его тоже не пощадила: тёмные круги под глазами, плечи напряжены. И вот парадокс — я никогда не ненавидел самого Поттера, только его ореол святого мученика.

Я — Малфой. Мы едим святых на завтрак.

Джинни наклоняется к нему ближе, привычно и уверенно, так, как это делают люди, которым нечего доказывать. Она говорит тихо, но слышно даже сюда — рыжие всегда звучат громче, чем думают, но у неё любой звук получается приятным. Забавная смесь мягкости и стального стержня. Она держит Поттера за невидимые верёвочки, а он этого даже не замечает.

Рон в этот момент жуёт так, будто ведёт с едой войну. Он всегда шумит. Его уродские рыжие волосы бросаются в глаза так сильно, что хочется надеть очки. И всё же под всем этим — странное желание спасти весь мир. В отличие от Поттера, он не пытается быть светлым, он просто… не умеет быть другим.

Все они — слишком понятные, и при этом я всегда смотрю на них как на спектакль, который видел сотни раз, но в котором каждый раз что-то меняется.

А Грейнджер сидит рядом с ними как часть их нелепого квартета… но сегодня она не с ними. Сегодня она будто около, на полшага в стороне, в тишине, которую никто, кроме меня, не слышит.

В какой-то момент затылок обжигает знакомым чувством. Я уже знаю, кто именно поднял глаза — ровно, прицельно, как будто готовится к невербальному. Я должен игнорировать. Должен, но вместо этого резко оборачиваюсь и смотрю на неё. Наши взгляды сцепляются, и мы замираем, не в силах ничего с этим сделать. Она что-то замечает — я вижу это по тому, как слегка меняется её лицо.

Что вылупилась, Грейнджер? Переживаешь, что я плохо сплю?

Я едва заметно прищуриваюсь, надеясь, что мой взгляд сейчас достаточно острый, чтобы порвать эти тянущиеся с гриффиндорского стола канаты чужого внимания. Наконец она резко дёргает головой и отворачивается к своему столу.

— Малфой, — тянет Забини сбоку, и в его голосе слышится неприкрытая насмешка. — Ты сейчас либо шею себе сломаешь, либо в Грейнджер дыру прожжёшь. Глотни кофейку, охладись.

— Да похуй вообще, — фыркаю я, возвращаясь к чашке. — Просто пробовал выкастовать Аваду глазами, в этот раз не вышло.

Блейз одобрительно смеётся. Он единственный, кто замечает больше, чем говорит, в нём есть опасная лёгкость наблюдателя. Я подозреваю: знает ли он, что я оставил себе планшет?

Завтрак идёт своим чередом: хлеб, масло, разговоры. Сплетни висят в воздухе, как пыль: каждый делает вид, что не слушает, а слушают — все. Я больше не смотрю никуда, кроме своего стола. Тупые гриффиндорцы... Кроме этой цапки-царапки Грейнджер, они не достойны и секунды моего внимания.

* * *

Трансфигурация тянется вязко, как густой сироп. Я не сразу понимаю, что именно делает её такой медленной: Макгонагалл говорит чётко, выверенно, как часовой механизм, который никогда не даёт сбоев. Пергамент передо мной исписан аккуратными строками, перо движется само по себе, а мысли… они далеко. Намного дальше этого класса.

Я сижу в третьем ряду, спина прямая, голова слегка склонена — идеальный образ прилежного ученика. Кто угодно со стороны решит, что я поглощён работой, и смешнее всего то, что я действительно умею быть поглощённым, просто не трансфигурацией. Не сейчас.

Пока Макгонагалл объясняет тонкости межформенных переходов, я слышу совсем другое — отголоски лета, врезавшиеся в память холодной сталью. Помню запах пыли в тёмном коридоре. Помню, как воздух дрожал от страха, который я не имел права показать. Помню его голос — тихий, как шипение угасающего костра, и ничуть не менее горячий.

Этот приказ не был просьбой, его приказы никогда не бывают просьбами. Летом мир перевернулся, и на меня обрушились чужие ожидания, чужие планы и чужие обещания, которых я не давал. Очень удачное совпадение: никто не спросил, хочу ли я быть частью всего этого.

Я провожу пальцем по кромке страницы, чувствуя подушечкой кожи шероховатость пергамента. Забавно: школьники вокруг жалуются на домашку, на тесты или нехватку сна, но они и представить не могут, насколько ничтожны их тревоги рядом с тем, что мне приходится держать в голове каждую минуту.

Иногда, глядя на них, я чувствую себя не старше — нет, — а просто… дальше. Как будто я стою на краю совсем другого берега: можно попытаться докричаться, но никто не услышит, а скорее всего — никто и не захочет слушать. Они говорят об уроках, а я думаю о том, что каждое летнее утро начиналось с вопроса: «Смогу ли я выполнить то, что он хочет?». И что будет, если нет...

Смешно. Малфой — и что-то не сможет? Так бы сказали многие, но если быть честным — той честностью, которой нельзя делиться даже с зеркалом, — я давно хожу по грани. Моё равновесие хрупкое, как стекло, ещё шаг — и оно брызнет осколками.

— Мистер Малфой? — голос Макгонагалл прорывает мысли, как удар колокола.

Я моргаю, поднимаю взгляд. Холод в её глазах не злой, это просто контроль. Она умеет видеть, когда ученик проваливается внутрь себя.

— Да, профессор.

— Я бы хотела услышать от вас разницу между частичной и тотальной переконфигурацией объекта.

Конечно бы хотели. Разумеется. Я мог бы ответить в любую секунду, даже если бы меня разбудили посреди ночи, мать следила за тем, чтобы я умел если не всё, то более чем достаточно, и всё же внутри остаётся лёгкий привкус оторванности, как будто я насильно выдернул себя из глубокой воды.

Я объясняю, Макгонагалл одобрительно кивает и продолжает урок. Я снова делаю вид, что вернулся к работе, но мысли на самом деле скользят в сторону — туда, где они хранились последние дни.

Ночной диалог всплывает перед глазами. Чёрт меня дёрнул написать? Я не знаю, кто был по ту сторону экрана, возможно, стоило проигнорировать. Хотя 19 посещений моего профиля за сутки — это... забавно. Почти лестно.

Неважно. Я отгоняю это, как надоедливую муху, но мысль всё равно остаётся где-то на периферии сознания.

— Драко, — сбоку шепчет Забини. — Ты там что, спишь с открытыми глазами?

Я едва заметно улыбаюсь краем губ, не поворачивая головы.

— Я всегда начеку.

Он смотрит чуть внимательнее, я физически ощущаю его взгляд. Блейз — единственный, кто иногда пытается заглянуть под маску, но даже он видит лишь тени.

Никто не видит всего. И слава Салазару.

Макгонагалл двигается между рядами, проверяя работы, но до нас пока не дошла. Я делаю несколько плавных, почти медитативных движений пером, просто чтобы руки не лежали без дела. Голова же полна совсем других забот: не линий и формул, а коридоров, которые я должен пройти, и никто в этом зале — ни гриффиндорцы, ни слизеринцы, ни профессор — не догадывается, что ещё летом на мою шею легла верёвка. Не тугая, не затянутая… пока что, но достаточно прочная, чтобы я знал: каждый мой шаг на виду.

Ответственность? Смешное слово. У большинства оно означает «не забыть сдать эссе», у меня же — «не ошибиться так, чтобы поплатиться жизнью». И в этой тишине, в тенях этой старенькой учебной аудитории, в шелесте пергамента и цокоте шагов профессора, я вдруг отчётливо слышу, что вся эта комната — декорация. Дешёвая, как сказала Грейнджер. Уютная, привычная, безопасная — только не для меня. Для меня это просто пауза перед следующим ударом, и я должен быть готовым. Всегда.

* * *

Коридоры после Трансфигурации всегда шумные: мы вырываемся из-под строгого взгляда Макгонагалл, как птицы, которым открыли клетку. Чужая болтовня и детские писклявые голоса — весь этот гул ударяет по вискам, и я невольно замедляю шаг. Слишком много звуков, хаотичных движений, слишком много… нормальности. Чужой, недостижимой.

Забини идёт рядом чуть ли не пританцовывая, явно наслаждаясь днём. Его эта «нормальность» не тяготит, она сидит на нём так же идеально, как школьная мантия.

— Тебя сегодня совсем нет, — это не вопрос, но я слышу за его словами ожидание.

— Может, это и к лучшему, — бросаю я через плечо.

Фраза должна была прозвучать как шутка, но голос предательски сух. Внутри всё едва дышит, а Блейз… Блейз просто идёт рядом. Он что, действительно начал что-то подпевать себе под нос? Салазар, как можно быть настолько ...

Группа гриффиндорцев выныривает из-за поворота, некоторые смотрят на меня косо: после всей этой истерии вокруг Gossip Witch любой взгляд кажется подозрением. Поттеровская армия пребывает в состоянии перманентной ненависти ко мне. Впрочем, это взаимно.

Они проходят мимо, не сказав ни слова, но я чувствую, как воздух вокруг сгущается. Кто-то из младшекурсников шепчет за спиной:

— ...снова обсуждают…

— …да нет, Сплетница писала…

— …ну а вдруг…

Я поднимаю голову чуть выше — жест автоматический, как щит. Один из гриффиндорцев, Финниган, спотыкается на собственных шнурках и едва не врезается в меня.

— Смотри, куда прёшь, Малфой, — бурчит он.

Я чуть наклоняю голову, позволяя себе ленивую, почти вдумчивую улыбку — ту самую, которая всегда выводит их из себя.

— Я бы сказал то же самое тебе, Финниган, но боюсь, ты ещё не освоил базовый навык ходьбы. Дай знать, когда закончишь прогрессировать до прямохождения.

— Иногда я думаю, что ты сам ищешь повод сорваться, — произносит Забини, когда мы наконец отходим от толпы.

— Пусть помнят своё место.

Голос звучит ровно, не дрогнул ни один мускул, но внутри всё ещё зудит от невыплеснутого яда. В груди незаметно сжимается что-то горячее и нервное — неприятное воспоминание, как ржавчина на лезвии. Я вижу перед собой не гриффиндорцев или Блейза, а тёмный кабинет, запах старой бумаги и сухую, почти прозрачную руку с кольцом. Голос, от которого воздух скапливается в лёгких и не выходит, превращаясь в свинец.

«Ты справишься, Драко».

Школьные коридоры, бесконечные занятия, чужое хохочущее счастье — всё это кажется частью какого-то другого существования, в которое я не вписан. Как декорации, хранящие форму, но лишённые содержимого. Что-то, за чем можно наблюдать через стекло, но к чему невозможно прикоснуться, не разбив его вдребезги.

Мы сворачиваем к лестнице, ведущей вниз, в прохладные каменные кишки Хогвартса. Слизеринское подземелье встречает привычно: влажный воздух, сырость камня и мерцание зелёных огней под потолком, похожих на отражения звёзд в мутной речной воде. Забини что-то рассказывает — кажется, о том, как Тео снова проспорил кому-то несколько галлеонов. Я слышу его голос словно сквозь слой воды. Слова доходят приглушённо, искажённо, будто их по дороге кто-то обесцветил.

В голове же — тишина, в которой ясно ощущается тяжесть: почти физическая, как если бы кто-то незримый положил мне руку на плечо, заставляя склонить голову. Ответственность. Выбор, которого не было. Приказ, который нельзя игнорировать. И ещё — эта ночная переписка. Далёкая от всего этого, не имеющая к моему миру отношения, но почему-то застрявшая где-то между нейронами. Вопрос, который я не задаю вслух: почему я позволил себе хотя бы секунду человеческого интереса? Зачем мне это?

— Драко? — снова зовёт Забини, уже более настырно. Видимо, я замедлил темп. — Ты идёшь?

Я моргаю, стряхивая морок, и возвращаюсь в реальность, где стены пахнут холодом и чужими тайнами.

— Иду.

Мы проходим по длинному коридору, ступени гулко отзываются под ногами. Подземелье тянет к себе — прохладой, полумраком, ощущением закрытого пространства, где никто не задаёт лишних вопросов. Где можно быть просто тенью. Где от тебя ничего не хотят, кроме того, что ты и так обязан сделать.

И я иду туда, куда должен, потому что выбора больше нет. Во внутреннем кармане рюкзака лежит вещь, которой у меня быть не должно — светящийся прямоугольник, спрятанный глубже, чем любая из моих уязвимостей. Планшет... Пластиковый мусор. Мой мусор. И мысль — совсем мимолётная, но прилипчивая: будет ли там сегодня кто-то ещё? Ирония в том, что ответ на этот вопрос — самый лёгкий и самый тяжёлый одновременно.

Я вдыхаю глубже, словно пытаясь стереть из памяти всё, что осталось от этого утра, и шагаю вперёд. Пора заниматься тем, ради чего я здесь. Тем, что важнее любых переписок.