Пуховое чудо Фимы (джен)

Неделя. Всего неделя. Слово висело в сознании Фимы словно красный сигнал светофора. Опасность — оно так и кричало ей.

Семь дней — и её, как мешок с гнилой картошкой, сбросят на порог старого Хайнеса или в объятия «крепкого» Карела. Тюрьма Агаты сменялась тюрьмой мужа-хозяина. Пожизненной каторгой без права на побег.

Семь дней. А это много или мало? Ну, смотря для чего. Для того чтобы экстренно подготовиться к побегу — вполне достаточно.

Да, страх теперь был её постоянным спутником. Он был, но словно отошёл на задний план, постоянной иглой подгоняя, тормоша: не спи, спеши, планируй, готовься.

Каждый взгляд Агаты казался испытующим: «А знаешь ли ты, дармоедка, что срок твой истекает?». Каждый окрик тётки, каждый липкий взгляд Оттона или колюче-ядовитый Клары заставлял напрягаться — а если узнали? Если прознают про её сборы? Конец всему!

Фима научилась жить с этим страхом. Прятать его глубоко внутри, под маской измученной покорности. Она двигалась как тень: тихо, быстро (насколько позволяло слабое тело), без лишних взглядов. Работала — мыла, чистила, таскала — с опущенной головой и мёртвым выражением лица. Идеальная, бесправная приживалка. Послушный скот на убой. Эта игра в покорность была её первой линией обороны.

Но внутри кипела работа. Разум Ефимии Петровны, стратега и тактика, выжившего в куда более сложных обстоятельствах, включился на полную мощность. Каждая свободная минута (а их было катастрофически мало), каждое мгновение относительной недосмотренности использовалось.

Она подслушивала, оказываясь с ведром и тряпкой или ещё с каким делом там, где шли важные для неё разговоры. И слушала, запоминала, впитывала каждую крупицу информации.

Она мыла полы возле плинтуса, когда Агата принимала гостей. Задерживалась в сенях, притворяясь, что чинит корзинку, когда тётка разговаривала с кухаркой Матрёной. Её уши — уши Алфимии, были постоянно настороже, вылавливая обрывки фраз, тональность голоса, шелест монет.

И картинка получалась хуже некуда:

«… Хайнес согласен. Но торгуется, старая гнида! Говорит, девка хворая, работница никудышная…»

«… Карел лучше даст. Но он… крут. Может, и до свадьбы не доживёт… хе-хе…» Гаденький смешок Агаты — для которой она лишь досадная помеха

«… Даю тебе неделю, Агата. Неделю — и вези товар. И чтоб на ногах была, а не как тряпка!» Она слышала мужской голос. Незнакомый — один из потенциальных “супругов” или посредник?

«… А за козлиное царство приплатит? Лачугу-то, ту развалюху продать — хлопот одних!»

Каждое слово подтверждало худшее. Сделка оформлялась. Срок — неделя. Она была товаром, который уценяют из-за «брака» — её болезни. Надо было спешить.

Кроме этого она изучала дом и территории — каждый выход из дома превращал её в разведчика во вражеском тылу, диверсанта, шпиона. Как она любила раньше книги и фильмы про разведчиков и шпионов! Как хотела оказаться на их месте! Ну что ж — мечты сбываются!

Любая мелочь теперь имела значение: распорядок дня, привычки, маршруты. Важным было всё: когда Агата пила свой послеобеденный настой и засыпала в кресле, когда Отто уходил в трактир, когда Клара засиживалась у зеркала, когда слуги ужинали. Каждая секунда была на счету — у неё будет лишь один шанс, второй попытки ей просто не дадут.

Звуки дома тоже могли оказаться врагами или союзниками: скрип половиц, где спят две злобные псины, послушные Агате (и которых до икоты и ослабших коленей боялась Алфимия), она стащила из своей порции кусок сала и смазала им петли двери — та перестала скрипеть.

Путь — где забор пониже, где путь будет самым коротким до него, где помягче земля, чтобы если что подкопать, да и найти б чем копать и обороняться, если что. Да и охрана — где обычно собираются слуги, где прогуливается Оттон с приятелями — такими же беспутными шалопаями, как он сам.

И — самое важное: она готовилась. К бою. За себя саму.

А значит, ей нужны ресурсы. Первое и главное: еда и одежда. Без еды она ослабнет и не дойдёт, без тёплой одежды замёрзнет. На её счастье — её никто не проверял. То ли поверили, то ли что — но по ночам она тщательно проверила, что у неё есть из одежды. Пара платьев из грубой шерсти, тёмные, некрасивые — больше похожие на мешки с рукавами и дырками для головы. Ничего, зато тёплые, и их можно поддеть одно под другое.

Немного траченный молью шерстяной платок! Фима держала его в руках, внутренне ликуя. Шерсть! Тепло! А ещё нашлись грубые носки, на которые можно было натянуть ботинки.

Эти вещи висели так, чтобы Фима могла их легко и быстро взять, но не привлекали внимания Агаты и Клары — и так те норовили сунуть нос в её комнатёнку.

Вторым пунктом стала еда. Лёгкое, сытное, пропажу чего не заметят. Сухари, какие-то долго не портящиеся лепёшки, сушёное или вяленое мясо, соль… Если повезёт, луковицу или пару картошек. Но сделать это надо перед самым бегством. Хотя вот сухари она понемногу копила и так — половину хлеба пряча в карман.

Оружие — или инструмент. Нож… нет, не выйдет утащить. Но поискать какой-то подходящий предмет. Удача улыбнулась ей, когда она нашла обломок косы, спрятанный в хлеву в навозе. Перепрятав его в более доступное место, Фима подумала, что надо чем-то обмотать край, чтоб держать как нож.

Флягу она не нашла. Что ж, либо будет пить впрок, либо терпеть.

Помимо этого, надо было хоть как-то подготовить себя к походу. Она тренировалась, сознавая, что если слабое тело её подведёт, это будет провал. Ночью, в кромешной тьме каморки, когда дом затихал, Фима начинала свою тайную войну со слабостью Алфимии.

Научиться стоять подолгу тихо и неподвижно — выясняя сколько сможет, каждый раз понемногу увеличивая время. Минута. Две. «На фронте в окопе стояли сутками…» — мысль становилась мантрой.

Училась дышать тихо, глубоко, чтобы успокаиваться после испуга или нагрузок. Наращивала выносливость, когда мыла полы или таскала воду чуть дольше, чем требовалось, превозмогая дрожь в ногах и боль в спине. Каждая лишняя минута работы — тренировка.

И училась ходить тихо, запоминая, где и какая половица скрипит. Однажды Клара чуть не застала её — Фима успела кинуться на кровать и притвориться спящей.

Страх разоблачения был постоянным фоном. Каждый скрип шагов за дверью каморки заставлял сердце останавливаться. Каждый взгляд Агаты, дольше обычного задержавшийся на ней, казался приговором. «Видит! Знает! Догадывается! Слышала, как я тренируюсь ночью!» — панические мысли атаковали постоянно. Она училась гасить их холодной логикой: «Если б знала, уже высекла бы. Значит, пока не знает».

Однажды вечером, когда Фима мыла посуду, Агата подошла к ней вплотную. Запах дешёвого хмельного напитка, пота и злобы обдал Фиму.

— Четверть курицы пропала, — прошипела тётка, тыча узловатым пальцем Фиме в грудь. — Это ты, воровка? Аль крысы такие жирные пошли?

Фима ощутила, как по телу пробежала дрожь (память Алфимии была свежа и слишком красноречива), к ней добавился гнев на мерзкую бабу, что своими руками рушила всё, что только могла. Но нельзя показать, что эта хамка скорей бесит её, чем пугает. Она опустила глаза, руки в ледяной воде задрожали сильнее.

— Н-нет, тётушка… Я не брала… — прошептала она, вжимаясь в стену у корыта.

Агата пристально, с ненавистью смотрела на неё несколько секунд, которые показались вечностью. Потом плюнула почти в ноги.

— Смотри у меня! Последние дни тут живёшь — чтоб смирной была! А то розги ещё не забыла? Напомнить? — Она сделала угрожающий шаг.

Фима инстинктивно отпрянула, плечом ударившись о дверной косяк. Боль пронзила тело, но она лишь глубже вжалась в стену, качая головой:

— Нет… не надо… не брала…

Агата фыркнула и ушла, бормоча что-то о «проклятых дармоедах». Фима осталась стоять, опираясь о край корыта, сердце колотилось так, что вот-вот вырвется из груди. Розги. Угроза была не пустой. Она видела, как Агата выпорола одну из служанок за разбитую чашку. Зверски, с наслаждением. Для неё, «приживалки», это могло стать смертью, особенно в её состоянии. Телесное наказание сейчас означало срыв побега. А может, и смерть.

Эта встреча стала жестоким напоминанием: она живёт в тюрьме, где надзирательница — жестокая садистка, а «розги» — реальный инструмент подавления и убийства. Стены усадьбы, которые раньше просто давили, теперь, казалось, сжимались. Каждый день приближал не только срок сделки, но и риск случайной расправы.

В ту ночь, кутаясь в тощее одеяло в надежде согреться, Ефимия Петровна не просто боялась. Она ненавидела. Ненавидела Агату, её тупое отродье, этот дом, это время, это слабое тело. Но ненависть была холодной, как горный лёд. Она не парализовывала, а затачивала разум. Эта ненависть превращалась в топливо для побега.

Она посмотрела в крошечное окошко, на тусклые звёзды сквозь грязные стёклышки окна и грубую решётку. Там, за горами, были её козы. Её пух. Её свобода. До них — день пути сквозь ад. Но она пройдёт. Она должна пройти.

Страх сжимал горло, но руки больше не дрожали, когда она проверяла надёжность тайника. Осталось четыре дня. Четыре дня до края пропасти. Четыре дня на подготовку к прыжку. И она использовала каждую секунду. Каждый тихий шаг, каждый спрятанный сухарь, каждый изученный скрип половицы — был шагом к спасению. Шагом из тюрьмы под розгами — к свободе под горными звёздами. Звон в ушах теперь звучал как отсчёт времени. Торопливый, неумолимый. Тик-так. Тик. Так…