Отсвет на лезвии эпох (гет)

Утро встретило Хотару пустой и звенящей тишиной. Оно не было таким тёплым, как предыдущие.

Он открыл глаза и сразу понял: что-то не так. В доме было тепло — очаг уже потрескивал, значит, Акари встала раньше. Но дело было не в этом.

Он повернул голову и увидел, что её футон лежал на прежнем месте. Там, где она спала до той первой холодной ночи. Между ними снова была река.

Хотару моргнул. Посмотрел ещё раз. Футон был аккуратно застелен, одеяло сложено ровной стопкой. Никаких следов того, что прошлые ночи вообще были.

Он сел. Внутри неприятно потянуло тоской и холодом. Он почти физически ощущал, как не хватает её тепла рядом. Как привык просыпаться от её дыхания. Как рука сама тянулась к ней ещё до того, как открывались глаза.

«Морозы отпустили. Конечно. Теперь не нужно жаться друг к другу, чтобы не замёрзнуть. Всё логично. Всё правильно, — подумал он. А помолчав, добавил: — Тогда почему на душе так паршиво?»

— Доброе утро! — раздалось у очага.

Хотару поднял взгляд. Акари стояла на коленях у огня, помешивая что-то в котелке. Утренняя, тёплая, живая, как и всегда. Но такая далёкая сейчас.

— Доброе, — буркнул он, отводя глаза.

— Завтрак почти готов. Сегодня рис с овощами и… — Она сделала паузу. — Я нашла соевую пасту. Так что будет почти как в ресторане.

— В ресторане?

— Ну, в моём мире. Там всё быстро, шумно и вкусно. Не то что здесь. Здесь уютно.

Хотару не ответил. Просто сел напротив, придвинул чашку с чаем. Он наблюдал, как её тонкие, изящные пальцы обхватывают свою чашку. Внутри опять тянуло чем-то тёплым и щемящим.

— Эй, — Акари всмотрелась в его лицо. — Ты чего хмурый такой? У тебя даже морщинка глубже обычного стала.

— Нет у меня морщинки.

— Есть. Я её изучила. Вот тут, — она ткнула пальцем в воздух между бровями. — Суровая, кузнечная. Улыбнись, разгладь.

— Не хочу.

— А я прошу. — Она сложила руки в умоляющем жесте. — Один раз. Для поднятия моего утреннего настроения. Ты слишком хмур.

Он посмотрел на неё. На её дурацкий жест, на блеск в глазах, на то, как она старается его расшевелить, хотя он сам не понимал, почему так хмур.

Уголок его губ дрогнул.

— О! — она хлопнула в ладоши. — Прогресс!

— Я нормальный, — буркнул он — в голосе уже не звучало хмурости. Только тепло, которое она всегда в нём зажигала.

— Конечно, — покладисто согласилась она. — Самый нормальный кузнец. Кстати…

Она отложила палочки и посмотрела с хитрым прищуром.

— Сегодня забор, да? У восточной стороны?

— Да.

— Я помогу.

— Я помню.

— И, — она сделала паузу, — я хочу забить несколько гвоздей. Сама.

Хотару поднял бровь.

— Сама?

— Ага. Я археолог. У меня руки точные. Не то что у некоторых…

Хотару посмотрел на свои ладони.

— Мои руки точнее, — возразил он.

— Они сильнее. Это разные вещи. Сила и точность — как молот и игла.

— Ты сравнила меня с молотом?

— А ты против? — она улыбнулась. — Молот — это хорошо. Надёжно. Солидно.

Хотару задумался.

— А ты тогда кто?

— Я? — она ткнула себя в грудь. — Я игла. Маленькая, острая, всё замечаю.

Он смотрел на неё и чувствовал, как эта игла протыкает все его защиты. И от этого внутри тянуло, но уже по-другому. Сладко.

— Ладно, — сказал он. — Забивай свои гвозди.

После завтрака они вышли во двор.

Работа шла в лёгком ритме. Хотару выравнивал столб, Акари подавала скобы и гвозди. Иногда их пальцы случайно встречались. И каждый раз Хотару замирал внутри.

— Итак, моя очередь, — сказала Акари, держа в руках молоток и примеряясь, — смотри и учись.

Первый удар пришёлся мимо. Гвоздь жалобно звякнул и согнулся.

— Не учись, — поправил Хотару.

— Это всего лишь разминка, — не сдалась она.

Второй удар попал по пальцу. Акари взвизгнула, выронила молоток.

— Больно!

— Покажи.

Хотару шагнул к ней, взял её руку. Палец краснел, но ничего серьёзного. Он держал её ладонь в своей и совершенно не хотел отпускать.

«Отпусти. Немедленно. Что ты делаешь?» — кричал внутренний голос.

Но он не отпускал. Ему хотелось чуть дольше продлить тепло её кожи в своих руках. Внутри всё переворачивалось.

Акари замерла. Она смотрела на него, на их руки, и не дышала.

Хотару отпустил.

— Цел, — сказал он. — Везучая.

— Это… профессионализм, — выдохнула Акари, но смотрела уже не на палец.

Третий гвоздь вошёл ровно. А вот доска легла совсем криво. Сильно криво. Под таким углом, что даже снег на ней ложился неровно.

Акари отошла, оглядела своё творение. Хотару посмотрел на доску, потом на неё. В его глазах плясали чёртики — те самые, которые она периодически зажигала в нём.

— Это… архитектурное решение, — нашлась она. — Молчи.

Он усмехнулся. От этой усмешки у Акари внутри разлилось тепло.

Когда последний гвоздь был вбит, небо решило отметить их победу. Сверху посыпались крупные, пушистые хлопья снега. Акари замерла, запрокинув голову.

— Как в детстве, — выдохнула она.

Хотару смотрел на неё, на снежинки, тающие на её щеках. На улыбку. На то, как она ловит падающий снег.

Хаганезука наклонился, зачерпнул горстку снега и бросил в неё. Комок шлёпнулся в её плечо. Акари вздрогнула, повернулась. В глазах сначала мелькнуло недоумение, а потом загорелась озорная искорка.

— Неужели за этой суровостью скрывается кто-то другой?

Она так же зачерпнула снег и бросила в Хотару. Снежок пролетел мимо.

— Целишься как тот мечник, — хмыкнул он.

— Я археолог, а не снайпер!

Следующий её снежок попал ему в грудь.

— Прогресс, — признал он.

Акари улыбнулась.

— Знаешь, Хотару, — вдруг сказала она чуть тише. — Ты единственный человек, с которым я могу молчать и при этом… не скучать.

Хаганезука замер. Никто никогда не говорил ему такого. Никто не смотрел на него так, как она сейчас — сквозь снег, сквозь холод, сквозь все его защиты.

— Это комплимент? — спросил он тихо.

— Не знаю, — она улыбнулась. — Наверное.

А потом он медленно наклонился, набрал полные ладони снега и пошёл на неё.

— Хотару… — она попятилась назад. — Не надо… Я закричу!

— Кричи.

Хаганезука подошёл ближе. Акари развернулась, чтобы убежать, но подошва скользнула по льду. В панике она схватилась за полы его хаори — и потянула за собой. Они рухнули в сугроб. У обоих вырвался счастливый и свободный смех. Хотару смеялся низко, грудью, запрокинув голову. Акари заливалась рядом. А потом внезапно затихла.

Она смотрела на него. На его лицо без привычных морщин. На глаза, в которых искрился снег.

— Ты красивый, когда смеёшься, — сказала она.

Хотару замер.

— Что?

— Ничего, — смутилась она. — Я не то… — Акари осеклась.

Хотару смотрел на её заиндевевшие ресницы. На снежинки в волосах. На приоткрытые розовые губы, чуть влажные от снега. Время словно остановилось. Хаганезука медленно приподнялся на локте и приблизился лицом к лицу девушки. Его дыхание коснулось её кожи. Он осторожно, нежно и несмело коснулся губами губ Акари.

Поцелуй длился всего мгновение. Затем он отстранился, откинулся на спину. В уголках губ дрожал след ушедшей нежности. Сердце колотилось где-то в горле. Акари лежала рядом, не в силах пошевелиться, чувствуя на губах его тепло.

— Хотару, — тихо спросила она. — А о чём ты мечтаешь?

Он немного помолчал. Потом повернул голову и посмотрел на неё.

— Чтобы снова было тепло.

Акари замерла. Она поняла, что Хаганезука говорит совсем не про очаг. Не про печь. Он сказал про те ночи, когда она засыпала в его руках. Про это мгновение в снегу. Про всё, что было и что ещё будет.

— Я тоже, — прошептала она.

Он ничего не ответил. Только взял её руку в свою и чуть сжал.

— Холодает, — сказал он. — Пойдём в дом.

Акари послушно кивнула.

Хотару поднялся, подал ей руку и помог встать.

К дому они шли рядом, но молча. Снег всё падал и падал, укрывая их следы. Но тропа уже была протоптана. И никто не мог её стереть.