Влад. Истоки агонии (джен)

Мы не вызвали ни скорую, ни милицию. Мама, пролежавшая на диване неподвижно почти час, поднялась как автомат. Её лицо было восковым, глаза сухими и огромными в темных кругах.

— Собери всё ценное, что осталось. Наличные, документы, мои золотые серьги — те, что в банке с крупой. Быстро, — её голос звучал хрипло, но абсолютно чётко. Это был голос не жены, не матери. Это был голос командира после разгрома, отдающего приказ на отступление.

— Мам, а.. а он? — Я не мог назвать его отцом. Это слово застряло в горле, как кость.

— Его найдут. Уже скоро. — Она не взглянула на окно, за которым виднелись гаражи. — У нас есть час, максимум два. Пока не началась суета. Пока они не пришли.

«Они». Коллекторы. Слово висело в воздухе не произнесённым, но мы оба его слышали. Его смерть не аннулировала долги. Она их усугубляла. Теперь мы были единственными, с кого можно было требовать. Мертвец неплатежеспособен. Живые — нет.

Я молча кивнул и пошёл исполнять приказы. Действия спасали от мыслей. От той картины, что горела на сетчатке: жёлтая верёвка, дешёвые кроссовки, безвольно повисшие ладони. Я рылся в шкафах, вытаскивал поношенные носки и старые фотографии, и каждый предмет казался теперь артефактом мёртвой цивилизации. Нашей цивилизации.

Мы собрали два рюкзака и ту самую барсетку. Мама сунула в мой рюкзак пачку сухарей и бутылку воды — из тех, что остались после изъятия холодильника. Последний акт хозяйки, даже покидая корабль.

— Куда мы едем? — спросил я, стоя в прихожей, уже в куртке. Гитара за спиной давила, как вина.

— Подальше. На юг, сначала. На вокзал. Потом.. посмотрим. — Она поправила шарф, её пальцы дрожали, но движение было точным. — Забудь, что у тебя есть телефон. Вытащи сим-карту. Сейчас.

Я послушно достал телефон, извлёк маленький пластиковый прямоугольник. Мама взяла его, разломила пополам ногтями и бросила в унитаз. Звук смыва прозвучал как точка в конце предложения. Предложения под названием «Наша прежняя жизнь».

Мы вышли из квартиры, не оглядываясь. Я хотел обернуться — на дверь, на привычную табличку с номером, на коврик «Добро пожаловать», который теперь казался злой насмешкой. Но не стал. Оглядываться было нельзя. Там, за спиной, оставался не дом, а место преступления. Преступления одного человека против всех нас.

На улице был серый, промозглый рассвет. Город просыпался, но для нас он уже умер. Мы шли быстро, почти бежали, но старались не привлекать внимания. Два человека с рюкзаками ранним утром — это бомжи или беглецы. Мы были и теми, и другими.

На вокзале царила своя вечная, равнодушная суета. Пахло дешёвым кофе, поездной пылью и тоской. Мы купили билеты на ближайший поезд, уходящий на юг. Куда именно — не имело значения. Главное — «отсюда». Платформа, гул голосов из динамиков, леденящий ветер, гуляющий по перрону. Мы втиснулись в вагон, набитый людьми, и только когда поезд тронулся, выбивая стучащий ритм колёс, я позволил себе выдохнуть.

Мама сидела у окна, уставившись в мелькающие за стеклом задворки города — гаражи, склады, промзоны. Я видел, как она сжимает и разжимает кулаки, как её челюсть напряжена. Она не плакала. Она, казалось, даже не дышала.

— Мам, — тихо начал я, после того как кондуктор проверил билеты и прошёл дальше.

— Не сейчас, Влад. Позже. Сейчас нужно просто ехать.

Но «позже» не наступало. Часы слились в серую, безликую массу времени. Мы проезжали города, станции, поля. Люди в вагоне ели, смеялись, спорили о политике. Один мужчина громко рассказывал по телефону о выгодной сделке. У меня сжалось всё внутри. Сделки. Долги. Верёвка.

Я закрыл глаза, но под веками сразу вспыхнула та же картинка. Я открыл их и уставился на спинку впереди стоящего кресла. Клёпка. Серая ткань. Трещинка на пластике. Я сосредоточился на этих деталях, пытаясь вытеснить ужас. Не вышло. Он был во мне. Он теперь был частью меня, как кости или кровь.

Ночью мама наконец заговорила. Шёпотом, не глядя на меня.

— Он оставил записку. В гараже. На верстаке. Я увидела, когда ты меня выводил.

Я почувствовал, как холод пробежал по спине.

— Что там?

— «Простите. Так лучше. Долги в синей папке в столе. Ключ от сейфа в банке с кофе». — Она произнесла это монотонно, как читая погоду. — И всё. Ни «люблю». Ни «позаботьтесь о себе». «Простите. Так лучше». — Она повторила эти слова, и в её голосе впервые прорвалась щель — тонкая, ледяная трещина, полная не боли, а беспредельного презрения. — Лучше. Для кого? Для него? Он даже в этом соврал. Для нас ничего лучше не стало. Стало только хуже.

Она замолчала, снова уставившись в темноту за окном. В отражении стекла я видел её лицо — измождённое, постаревшее на десять лет за один день.

— Мы.. мы что, ничего не почувствовали? — спросил я, и мой собственный голос показался мне чужим. — Когда он уходил. Когда он.. готовился.

— Он перестал быть с нами давно, Влад. — Мама повернула ко мне голову. В тусклом свете плафона её глаза были бездонными колодцами. — Он ушёл в свои ставки, в свой страх, в свои долги. То, что повесилось сегодня — это был просто призрак. Призрак, который наконец-то сделал всем одолжение и исчез.

Её слова были жестокими. Но в них была страшная правда. Последние месяцы мы жили не с отцом, а с его тенью. С пугающей, опасной, пахнущей отчаянием тенью. Его физическая смерть была лишь формальным подтверждением того, что мы уже давно знали.

— А что мы будем делать? — прошептал я, и в этом вопросе был весь мой страх, вся моя потерянность. Шестнадцать лет. Школа, гитара, планы на универ, мечты о музыке. И вот — рюкзак с сухарями, безымянный поезд и мёртвый отец в гараже за тысячи километров.

— Будем жить, — сказала мама. Твёрдо. Как клятву. — Мы будем жить, потому что у нас нет другого выбора. Мы найдем город подешевле. Устроимся на работу. Ты.. ты доучишься. Сможешь.

— Как? Без документов? Без денег?

— Украдём, если надо! — её шепот стал резким, злым. — Соврём! Выживем! Потому что иначе — они найдут нас и сделают так, что ты будешь вспоминать сегодняшний день как праздник. Понял?

Я понял. В её глазах горел тот самый огонь, который я видел после изъятия холодильника. Огонь загнанного зверя, который готов разорвать пасть любому, кто встанет на пути его детёныша. Это была не надежда. Это была ярость. Ярость как топливо для выживания.

Я кивнул. Страх никуда не делся, но к нему добавилось что-то ещё — твёрдое, холодное, похожее на ту пустоту, что возникла в гараже. Решение. Отец сдался. Мы — нет.

Мы ехали ещё двое суток. Спали урывками, ели сухари и лапшу быстрого приготовления с кипятком из титана. Разговаривали мало. О чём тут говорить? Мы составляли план на ходу, как преступники. Города, где у мамы могли быть старые подруги (все связи обрывались, когда мы вспоминали про коллекторов). Варианты работы без паспорта и регистрации. Как сменить фамилию? Нереально. Как исчезнуть? Практически невозможно.

Именно тогда мама впервые произнесла название.

— Зареченск. Я слышала. Там дешёвое жильё. И.. не задают лишних вопросов.

— Почему? — спросил я.

— Потому что там всем плевать, — ответила она просто. — Всем, кто приезжает, есть что скрывать. Или от кого бежать. Мы будем своими.

Зареченск. Слово звучало уродливо, по-казённому. Я полез в телефон (у нас был один, «левый», купленный мамой на вокзале за бесценок) искать информацию. Интернет был медленным. Я нашёл паблик «Подслушано Зареченск». Ирония судьбы. Люди жаловались на разбитые дороги, хвастались закатами над каким-то прудом, искали работу. Ничего особенного. Но между строк, в оборотах «у нас тут всё спокойно, если знать правила» или «ночью лучше на районе Вокзальном не светиться» читалось что-то знакомое. То самое, от чего мы бежали. Только теперь это должно было стать нашим убежищем.

Вечером второго дня мы сошли на безликой станции и пересели на раздолбанный автобус, который трясся по разбитой дороге ещё три часа. За окном плыли бесконечные леса, убогие деревеньки, промзонные руины. Серость. Безнадёжная, всепоглощающая серость.

И вот он — Зареченск. Первый взгляд: низкое, грязное небо. Пятиэтажки-хрущёвки, облупленные, как проказой. Заброшенные заводские корпуса на горизонте. Запах — угольной пыли, сырости и чего-то кислого, забродившего. Город не спал — он прозябал. Доживал.

Мы вышли на пустынной остановке. Ветер гнал по асфальту пластиковый пакет и опавшие листья. Ни души. Только мрачное панельное здание с вывеской «Гостиница Восход», где нам предстояло прожить первую неделю, пока мама искала работу и жильё.

Мы стояли посреди этого безлюдного перекрёстка, с рюкзаками за плечами, и я смотрел на этот город, который должен был стать нашим новым домом. И чувствовал не страх, не тоску. Я чувствовал полное, абсолютное отчуждение. Как будто мы приземлились на другую планету, где воздух ядовит, гравитация давит сильнее, а местные жители, когда они появятся, будут говорить на непонятном языке силы, жестокости и молчаливого отчаяния.

— Ну вот, — сказала мама, и в её голосе не было ни надежды, ни сожаления. Была только усталая констатация факта. — Приехали.

Я взглянул на неё, потом на гостиницу, потом на тёмные, недружелюбные окна соседних домов.

— Добро пожаловать в ад, — пробормотал я про себя. Но мама, кажется, услышала. Она ничего не сказала. Просто поправила рюкзак и твёрдо шагнула в сторону «Восхода».

А я остался на мгновение позади, глядя, как её хрупкая фигура удаляется, и понимая одну простую вещь: мы сбежали от одного кошмара, чтобы оказаться в сердце другого. Только там кошмар был наш, знакомый. А здесь он был чужим, безликим и от того — ещё более страшным. И единственное, что у нас теперь было — это мы вдвоём. И та ледяная ярость, что не давала нам сломаться. Ярость, которая, как я начинал подозревать, была здесь единственной валютой, имеющей настоящую цену.