Гадина (джен)

Желтый лист слетел с клена возле кузницы и, покружившись в воздухе, опустился на дорожку. Толом поглядел на этот первый предвестник осени, улыбнулся и вернулся к своему занятию — он укреплял обод телеги.

— Привет! — у калитки стояла Анидаг. Сегодня она выглядела непривычно, потому что заплела свои роскошные волосы в тугую косу и закрепила узел на затылке. Шея девушки казалась совсем тонкой, сама она смотрелась хрупкой и юной. Толом заулыбался еще шире, хотя со дня наводнения молодые люди не обменялись ни одним словом, кроме коротких приветствий.

— Опять подкова? Почему так рано?

— Нет, не подкова, — Анидаг облокотилась на невысокую изгородь. — Слушай, ты же едешь в город?

— Ну да, вот, колесо чиню. Думаю, надо настоящего металла купить — уж очень мне подковы твоего коня в душу запали, — да кое-какие свои изделия сбыть. Светцов у меня немало, замки есть, тебе не требуется?

— Нет, мне нужно другое. Рубаха твоего подмастерья, желательно почище.

— Зачем? — удивился кузнец.

— Она мне подойдет. Ашург отдала мне новые штаны, которые шила для мужа, только пояс потуже затянуть, а вот рубаха мне велика.

— Зачем рубаха?

— Ну ты же едешь в город.

— Еду. А что?

— А я еду с тобой. На той неделе туда собирается староста, я обещала деду, что не поеду с ним. Значит, поеду с тобой, ведь больше никто туда не собирается, — терпеливо объяснила Анидаг.

Толом покрутил головой, явно не оценив логики.

— А рубаха при чем?

— При том, что я переоденусь мальчиком. Не хочу, чтобы меня узнавали.

— Кто тебя может узнать, бывшие поклонники? — усмехнулся Толом.

— А хотя бы! — Анидаг улыбнулась с достоинством человека, чьи выдающиеся качества общепризнаны и не нуждаются в похвале. — Шапку пастушью из овчины мне тоже одолжили. Так удачно, страшно не хотелось бы остригать волосы, — она коснулась тяжелого узла на затылке.

— Да зачем тебе надо в город, да еще переодетой?

— У меня не может быть своих секретов? Надо — и все.

— Я, конечно, знаю, что у красивых девушек свои причуды, но чтобы такие...

— Значит, эти девушки были просто не настолько красивы, — парировала Анидаг.

Толом пожал плечами и сообщил, что запасная рубаха у него есть. Анидаг убежала переодеваться.

Когда кузнец укрепил колесо и был готов тронуться в путь, прибежала переодевшаяся Анидаг. Помимо мужской рубахи она нарядилась в жилет из овчины, скрывавший грудь и зрительно расширявший плечи.

— Ну, как? — весело спросила она. Толом критически осмотрел тоненькую фигурку в одежде пастуха и покачал головой.

— Не-а. У парней не бывает такой нежной кожи. Посмотрим, что тут можно сделать...

Он сходил в кузницу, вернулся оттуда в грязных рабочих рукавицах и без лишних слов ухватил Анидаг за щеки.

— Что ты себе позволяешь? — возмущенно закричала та, отталкивая парня. Но Толом лишь усмехнулся, отступил на шаг, снова окинул переодетую девушку оценивающим взглядом и остался доволен результатом.

— Сойдет, только не умывайся. Размажь сажу по лицу и все. И еще надо тебе какой-нибудь посох для солидности. И для защиты. Я всегда с собой дубину беру, неспокойно может быть на дорогах.

Сажа сначала немного пощипывала лицо. Но все же Анидаг пребывала в радостном возбуждении.

"Я еду, еду! Неужели я вырвусь отсюда?" — мысленно ликовала она, пока телега, поскрипывая колесами, проезжала через луг. По краям узкой дороги потянулся невысокий болотный лес.

Толом тоже был в приподнятом настроении. Деревенские красавицы, наверное, возмущенно шушукались бы, увидев, как разговорчив этот обычно молчаливый и серьезный парень. Анидаг же слушала его краем уха.

"Город... город! Ах, как еще долго ехать..."

— Вон там овраг наш самый здоровенный, — весело кричал Толом, оборачиваясь к Анидаг. — Сердце балки называется. Потому что там здоровенный расколотый камень, похож на сердце. А в трещину прятаться можно, мы в детстве только там и играли, хоть матери и ругались.

Анидаг издали глянула на обрывистый край оврага и вздохнула. Нет, еще не скоро кончится эта — как ее? — марь. Она не отвечала молодому кузнецу и тот в конце концов прекратил попытки наладить разговор.

Но лес вокруг уже становился выше и гуще. Появились настоящие, высоченные ели, вековые дубы. Наконец впереди показался просвет. Перед Анидаг открылась степная равнина, заросшая высохшей травой и бурьяном. Кое-где поднимались холмы, а между ними виднелись казавшиеся издали игрушечными домики. Квадраты полей расцвечивали степь темно-желтым. Иногда мелькали вертящиеся крылья мельниц — ветряных великанов, а не маленькой водяной, как в Ипоте.

На губах Анидаг сама собой заиграла улыбка. Еще несколько часов — и город. Все неплохо. Мельницы вертятся, значит, урожай сняли. Жизнь продолжается.

— Толом, — она вдруг привстала, пристально глядя вдаль. — Смотри, то поле черное... Почему?

— Сгорело, может, молния попала в грозу, — отозвался Толом, не приостанавливая лошадей.

— И они не погасили... Ой, а дома? Смотри, та деревенька тоже...

Даже издали было видно, что в деревне случилась беда. Вместо веселой семейки домов с соломенными крышами из-за заборов поднимались обгорелые стены с уцелевшими печными трубами.

— Пожар у них был, молния или еще что. Наши дома быстро горят, они ведь деревянные, не каменные, — ответил кузнец. — Ты не смотри туда, не расстраивайся, мы все равно ничего не сделаем. Люди уцелели, надеюсь, по соседям расселились.

Сердце Анидаг сжалось от нехорошего предчувствия. Никаких доказательств не имелось, но она была уверена, что пожар — не просто несчастный случай, что это часть стремительного скатывания налаженной жизни страны в анархию и хаос.

Дорога была все так же однообразна, воздух сух и неподвижен. Встречных телег, даже просто всадников, не появлялось.

— Может, нам отъехать к какой-то деревне и расспросить местных жителей?

— О чем? — искренне удивился кузнец.

Анидаг даже ногой топнула. Не понимает деревенский болван, что жизнь в стране поменялась?

— О том, что происходит в Королевстве... в республике, провались она совсем.

— Скоро доедем — и так узнаем, — ответил Толом. — Припозднились с выездом, далеко после полудня доберемся. А сворачивать — только время терять.

Анидаг вздохнула и отвернулась. Она долго смотрела на холмы, на заросли бурьяна у дороги. Тряска навевала дремоту. Анидаг сама не заметила, как уснула.

...Человек в черном медленно шагал по залу из угла в угол со сложенными за спиной руками. Ледяной скрипучий голос, еще три месяца назад наводивший ужас на столицу, ронял одну фразу за другой:

— Они думают, что, сместив правительство, обретут свободу. Глупцы. Они не понимают, что подлинная свобода — это когда от тебя не зависит судьба других. Они свободны сейчас. Завершись их бунт удачей — и они сами не рады будут тому, что получат в итоге. Они не понимают, что произойдет после разрушения государственного аппарата. Налаженное производство катится в пропасть. Войско разбегается, а вооруженные бесконтрольные люди опасны прежде всего для плебса. Рушатся торговые связи. Соседние государства немедленно навостряют уши и нападают там, где границы наименее защищены. Вы понимаете меня, дитя мое?

Анидаг сидела за огромным обеденным столом, поставив локти на стол и опершись подбородком на сложенные ладони. В детстве ее учили держаться в гостиной прилично. Сейчас отец не обращал на такую несолидную позу внимания, и это радовало Анидаг — Нушрок не так давно начал считать ее взрослой, равной себе.

— Конечно, дорогой отец.

— Честно, — Нушрок рассмеялся резким холодным смехом, — мне иногда даже хотелось бы, чтобы они победили. Хотелось бы полюбоваться их рожами. Голод, холод и грабежи — вот такую горькую пилюлю им придется проглотить. Что делать, так называемое народное величие не лечится по-другому. Только, если восстание действительно кончится победой и анархией, я уже не увижу, что будет после. А ты, дорогая, — его голос вдруг стал взволнованным, — ты должна непременно уцелеть, увидеть, что я был прав, и победить. Я все сделал, чтобы ты жила.

— Отец, — Анидаг вскочила, — не говорите таких страшных вещей. Почему не увидите, вы о чем?

Нушрок немного смутился.

— Простите, дитя мое, я увлекся. Все будет так, как мы с вами и задумали... договорились. Погодите, у меня что-то есть для вас.

Он отошел к стене, распахнул дверцу секретера, немного порылся в глубине и вернулся к Анидаг.

— Дайте руку, дитя мое...

Анидаг протянула ладонь. Нушрок придержал изящное запястье дочери, и на палец девушки скользнул перстень с полупрозрачным темным полосатым камнем. Нушрок отступил на шаг, полюбовался черным мерцанием оникса и сжал ладонь дочери в своих сухих руках.

— Это наше фамильное кольцо, — предвосхищая вопрос, пояснил министр. — Я подарил его твоей матери в день свадьбы, она носила его, пока была жива. Я берег его для твоего замужества. Но, надеюсь, ты станешь королевой раньше, чем выйдешь замуж. Я дарю тебе его сейчас. На троне Королевства кривых зеркал будет правительница из нашего рода, — он торжествующе улыбнулся. — Фамильный перстень Нушроков на пальце королевы...

— ...Просыпайся, королева!

Анидаг еще успела удивиться, что отец обращается к ней другим голосом — молодым, приятного тембра.

— Просыпайся, королева! — настойчиво повторил тот же голос. — К городу приехали.

Анидаг раскрыла глаза и зажмурилась от бьющего в них солнца. Это был всего лишь сон...

Она села на дно повозки, замлевшая спина сразу заныла, во рту пересохло. Недовольно буркнула:

— А почему королева?

— Потому что ты разоспалась, как королева, — разъяснил Толом, подстегивая лошадей. — А вон уже и ворота, между, прочим.

Анидаг покосилась на него чуть ли не с ненавистью. Всего лишь сон... А она еще будто чувствовала на своей ладони пожатие жесткой холодной руки отца. И вот она явь — грязная телега и слишком много мнящий о себе деревенский тупица.

Ворота были полуоткрыты, у них никого не было видно. Толом вылез из телеги, раздвинул створки пошире, но только они собрались въехать в Ксрогирп, на их пути нарисовался стражник — худой невысокий молодой еще мужичок с жиденьким испитым лицом и в нечищеных латах.

— И куда это мы? — осведомился он.

— В Ксрогирп, — необычайно вежливо ответил кузнец, как будто это было не очевидно. — А что, запрещено?

— Зачем?

— Товара продать, железа купить. А что, нельзя?

— Пошлина, — гордо объявил стражник.

Толом полез за пазуху и вытащил оттуда узелок с деньгами. Пока он разматывал тряпицу и пересчитывал монетки, к расспросам приступила Анидаг.

— Обычно ведь на посту два стражника? Где второй?

— А нету второго, — мужичок шмыгнул носом. — Наш новый бурмистр себе охрану усилил, еще часть разбежалась, стражников стало не хватать.

— Не набрали новых почему?

— Не идет никто. Они объявляли эту, как ее, мо-би-ли... В общем, из столицы указ был набирать молодых парней, да те по подвалам попрятались и в леса ушли. Так и плюнули пока на это дело, не усердствуют. А вот у дома господина бурмистра знатный караул! Он один никогда не выезжает. Особенно когда за податями ездил.

Толом тем временем насчитал сумму и протянул стражнику. Тот послюнил палец и долго перекладывал монетки.

— Не... не то. Во-первых, сейчас не пять релатов пошлина, а десять. Во-вторых, это у тебя старые деньги.

— А какие сейчас? — быстро вмешалась Анидаг.

— Новые.

— Это и так понятно! Давно? Как выглядят? У тебя есть?

— Не, — стражник снова расстроенно шмыгнул носом, — задерживают нам жалованье, я еще ни разу новыми не получал. Но видел. Они такие... серенькие.

— Серебро, что ли? — задумалась вслух Анидаг. — Да нет, серебро дорогой металл... А все меняли? И как? Если отказывались сдавать?

— Старые это, как их... изымали, короче. Кто отказывался, того в тюрьму. Богачей особо потрошили. Конечно, те не хотели менять — сдавали-то золото, а меняли на эти, серенькие.

— Ну нету у меня сереньких, — развел руками Толом. — И зелененьких нет. Только медненькие. И что теперь?

— Пропускать вас прав не имею, — грустно сообщил стражник, — да и где ты остановишься, паря? На постоялый двор у тебя денег нет.

— Мне не надо постоялый, дядька у меня тут живет, материн двоюродный брат. Мать-то от разрыва сердца померла прошлым годом. Пропусти, а?

— Прав не имею, — поник носом стражник. Тут с повозки снова поднялась Анидаг.

— А кто тебя спросит, кто проконтролирует? У вас тут не пойми что, а ты власть свою показываешь? Сам слышал — мать умерла у человека, теперь хочешь, чтобы дядя век племянника не увидел? Вы деньги меняете, армию набрать не можете, а мы страдать должны? А кто вас кормит, а? Что город делает, кроме кривых зеркал? Их есть можно?

Стражник оторопело смотрел на бойкого пастушка.

— Кривых зеркал не делаем уже с весны, что ты...

— Ага! — обличительно воскликнул "пастушок". — И зеркал не делаете. А мы хлеб выращиваем. И теперь мы у вас даже железа нормального купить не можем, полозовым обходиться будем? А ты сам пробовал полозовое ковать, знаешь, чем от фабричного отличается? Мы вас кормим, и что мы, не люди?

Толом отвернулся, плечи его вздрагивали от еле сдерживаемого смеха. Стражник ошалело слушал, затем выхватил запомнившуюся фразу.

— Кормите? С вас что, подать брали?

— Конечно! — быстро заверила Анидаг. — Ваш новый бургомистр лично и приезжал, все закрома вытряс, не знаем, что и сеять весной, а тут железа не купи.

— Да, — поверив ее убедительному тону, пробормотал стражник. — Новый бурмистр Лакаш он такой, палец в рот не клади...

— Лакаш? — ахнула Анидаг. К счастью, стражник не заметил ее удивления.

— Да ладно, проезжайте, что теперь... Только там уж сами-сами. Да, братцы! А пожрать случайно нет у вас? Жалованье задерживают, кормят на службе раз в день, и то плохо.

Толом порылся в холщовой котомке, вытащил оттуда промасленный узелок и протянул бедолаге.

— Спасибо, друг! — радостно воскликнул тот. — А то собачья служба, понимаешь. Если что, я последние десять дней месяца всегда дежурю, приезжай, пропущу!

Боковые улочки Ксрогирпа мало отличались от деревенских, лишь дома на них стояли чаще. Людей было меньше, чем обычно. Анидаг оглядывалась по сторонам — все вроде нормально. Вот улицы уже становятся шире, появились первые каменные дома. А вот площадь, где стояли зеркала и там... Нет, ничего. Просто пустая рама. Не заменили на прямое, или же разбили и прямое?

Они как раз проезжали мимо зеркальной мастерской.

— Толом, смотри! — Анидаг невольно схватила парня за руку. — Видишь?

В одноэтажном каменном здании были выбиты окна и рассыпанные осколки стекла блестели на солнце. Кое-где на крыше снята черепица. Одна дверь распахнута настежь, другая выломана. Внутри будто бушевал ураган — оборудование переломано и раскидано.

— Ишь, богато живут, — сказал кузнец. — Стекла себе бить позволяют.

В его голосе звучало неодобрение. Деревенский житель мог только мечтать о подобных окнах.

— Не только стекла, они не восстановили ничего, а ведь помещение тоже денег стоит. Смотри! Еще одно заброшенное здание? Но ведь это была ткацкая мастерская!

Она выхватывала из общей картины все новые штрихи разрухи и запустения. Когда телега проезжала мимо хлебопекарни, Анидаг с облегчением выдохнула — та, по крайней мере, была цела. Но дым не поднимался над трубой, аромата свежеиспеченного хлеба тоже не чувствовалось. У входа стояли несколько человек, ожесточенно споря друг с другом.

— О чем они говорят? — спросила Анидаг у проходящего мимо старика. Тот удивленно поглядел на нее.

— Приезжий, мальчик?

— Ну да.

— То-то... Очередь они отстояли, а хлеба им не хватило. Зря стояли.

— Очередь? Даром выдавали, что ли?

— Какое даром! Просто не хватило. Да и кусается теперь в цене-то хлебушек...

— Что он сказал? — спросил Толом, не расслышавший беседу со стариком.

— Ничего хорошего, — вздохнула Анидаг. — Давай проедем переулками, на нас и так косятся. Немного тут телег.

Когда они скрылись от любопытных глаз, Анидаг попробовала объяснить ситуацию.

— Не знаю, что творится в других городах, но, думаю, Ксрогирп не исключение. Закрываются мастерские. Люди теряют работу. Хлеба не хватает. В армии неразбериха. Новые власти столкнулись с пустой казной и с невозможностью руководить, понимаешь? Они не могут набрать армию — люди не знают, кому подчиняться. Они устроили денежную реформу, чтобы наполнить казну, ну и себе карманы набить, ясное дело. Серенькие деньги это какой-то дешевый металл, олово, скорее всего. Он ничем не обеспечивается. Цены уже растут, к зиме они вырастут запредельно. Я не знаю, что с зерном, если не хватает хлеба. Очень надеюсь, его припрячут, а не продадут соседним государствам. Болота — это счастье для нашей деревни, но к нам приедут, нас просто оставили на закуску.

— Да почему вдруг такое?

— Ты что, не слышал? В начале лета произошел переворот и убили короля! — она задохнулась, не в силах упомянуть министров, в горле встал комок.

— Ну, короля, и что же, — непонимающе сказал Толом. — Король тоже человек. Взяли бы нового. Старый, говорят, был дурак. Да и без короля нельзя, что ли? У нас было время, когда два месяца старосты не было, и ничего, деревня не развалилась.

— Да ты идиот или притворяешься? — закричала Анидаг. — Сравнил пень с ярмаркой, а деревню с государством! Большой страной управлять намного сложнее, а тут обезглавили всю верхушку! К тому же жизнь деревни — это веками отлаженный процесс!

— А тут что, не веками отлаженный процесс?

Анидаг только рукой махнула. О чем с деревенщиной разговаривать.

— Сейчас подъедем к торговой площади, — сообщил Толом. — Какая бы неразбериха тут ни творилась, а кто-то из окрестных сельчан там будет. Порасспрашиваем...

— А у тебя правда дядя в городе? — спросила Анидаг.

— Правда. Только переночевать у него не удастся, разве телегу на заднем дворе поставить. Он гордится сильно, что мастеровой, что сам всего добился, родства нашего стесняется. В дом не пустит.

Анидаг промолчала. Может быть, собеседник ждал от нее поддержки хотя бы для виду, потому что посмотрел немного обиженно, но девушка не заметила этого взгляда. Ей вдруг пришло в голову, что снобизм горожанина-мастерового ничуть не более нелеп, чем снобизм дочки министра.

Но много времени на раздумья у нее не было. Телега вкатила на площадь — намного меньшую, конечно, чем в столице, но все же достаточно просторную. Она была почти пуста, только в углу сгрудились несколько телег. Пять или шесть тетушек — торговок овощами и прочим — разложили свой товар прямо на земле. А ведь в лучшие времена здесь явно шумел большой базар — об этом говорили длинные перегородки торговых рядов.

— Вот это приехали, — разочарованно протянул Толом.

Анидаг, для которой цель поездки состояла не в обмене железом, быстро соскочила с телеги на землю.

— Ты куда?

— Ты будешь здесь? — Анидаг вытащила из соломы посох. — Я очень быстро вернусь. Мне надо найти старого знакомого моего отца.

— Погоди... ну ладно, возвращайся быстрее!

До дома Релцнака, бывшего переписчика министерства, Анидаг добиралась переулками. Здесь не было предприятий, только частные домики с палисадниками, и казалось, что в стране ничего не изменилось. Хотя нет... вот заброшенный дом с распахнутыми дверями и мертвыми глазницами выбитых окон, и вот, и вот... Хозяева либо сбежали сразу после переворота, либо уехали во время денежной реформы. Или же эти родители вывозили сыновей, чтобы тех не заставили служить в армии непонятно кому и непонятно ради чего.

Прохожих на улицах было немного, никто не обращал внимания на деревенского подростка в пастушьей одежде.

Вот и дом Релцнака, но там тоже были забиты окна. Анидаг в растерянности остановилась. Зачем понадобилось уезжать старому, одинокому, небогатому человеку?

У соседнего дома выбивала половичок немолодая женщина. Анидаг обратилась к ней.

— Скажите, давно ли уехал господин Релцнак? Я работал у него когда-то, потом вернулся домой, а сейчас хотел проведать.

Женщина близоруко прищурилась, вздохнула.

— Возвращайся домой, сынок, ничего ты тут не найдешь. Арестовывать его пришли месяц назад, за то, что в министерстве прежнего короля работал.

— Так он же лет пять как почти ослеп и работать не мог! И как он теперь в тюрьме?

— А он не в тюрьме, на кладбище. Сердце слабое было, не выдержало. Так и помер на крыльце. Слуга у него был, того забирать не стали, пару дней пожил, сам сбежал. Он, может, и рассказал бы что, а я ничего не знаю. Ступай, сынок.

Когда Анидаг брела обратно к площади, у нее в ушах будто снова звучал голос бывшего чиновника:

"Ну что вы, госпожа Анидаг, зачем советуете мне уезжать? Здесь я уже несколько лет, в землю врос, так сказать. Не беспокойтесь, ничего со мной не случится, кому нужен слепой старик, обычный переписчик? Его светлость, ваш отец, мое имя не потому в памяти держал, что я важную должность занимал, а потому, что знал — девочку в обиду я никому не дам, чья бы дочка она ни была..."

К площади идти не хотелось. Но бесцельно бродить по улицам тоже не было смысла. Однако поблуждать пришлось. Анидаг не слишком хорошо знала город и вышла на незнакомую широкую улицу. Прошло несколько минут, прежде чем она поняла, в каком направлении ей идти.

На пути ей попалась телега с мешками, которую окружили несколько человек. Анидаг решила послушать их разговоры, хотя и не надеялась узнать что-то принципиально новое.

— В мешках у тебя что? — спрашивали горожане, обступившие телегу.

— Соль, — огрызался возница, полноватый человек с брюзгливым лицом. — Давайте, расходитесь, вы меня задерживаете.

— Точно соль? Развяжи, покажи!

— Ага, разбежался! Тороплюсь я, а рассыплется соль? Вы мне убытки возместите, голодранцы?

Люди нехотя расступились. Анидаг оказалась рядом с телегой и вдруг, повинуясь внезапному порыву, выбросила вперед руку с посохом. Острый конец палки легко вспорол мешковину. В образовавшуюся прореху хлынул легкий рассыпчатый порошок бело-желтоватого цвета.*

— Молодец, пацан! — завопил стоявший рядом высокий человек в одежде зеркальщика и хлопнул Анидаг по плечу так, что та присела. — Соль, да? — Он набрал на ладонь немного порошка, лизнул и торжествующе обратился к остальным: — Мука! Куда вез, сукин сын?

Возницу быстро стащили с козел и принялись колошматить. Били, правда, без особого усердия, скорее для проформы.

— Вот мерзавец, вот спекулянт, — приговаривал зеркальщик. — В городе хлеба не хватает, а он муку вывозит.

Спекулянта наконец отпустили. Он всхлипывал, размазывая по лицу кровь.

— Мужики, вы чего... не нарочно ж я, детей надо кормить...

— У него дети, а у нас щенки, есть не хотят, — мрачно сказал зеркальщик. — А ну, вали, пока цел.

Несколько рабочих помоложе развернули лошадей и повели воз с драгоценным грузом по направлению к пекарне.

— Повесить парочку таких мерзавцев — сразу хлеб в городе появится! — возмущался один из прохожих.

— Ну, не слишком ли это жестоко?

— А не слишком. В столице их казнят только так — и Авалг всегда с хлебом.

— А повесили ж у нас на главной площади вчера двоих, только то поджигатели были...

— У меня сват недавно из Авалга приехал, — рассказывал пожилой человек в черном, — так он говорит, что за все время с Башни смерти столько не сбросили, сколько в одной столице за эти три месяца повесили.

— Да не ври, — возмутился все тот же зеркальщик. — Что там, по сотне народа в день вешают? Не верю.

— Почему не верите? — обиделся старик. — Вот сами судите — Башня стояла сто лет, казнили на ней примерно раз в месяц, последние несколько лет чуть чаще. Это выходит тысяча двести, ну, тысяча триста. В трех месяцах девяносто дней, получается за день пятнадцать человек, не больше...

Анидаг не стала слушать до конца эти математические расчеты, проскользнула между спорящими и побежала к площади.

Толом разговаривал с другим крестьянином и не обратил особого внимания на ее появление, лишь небрежно бросил: "Ани, ну наконец-то". Анидаг, не испытывая ничего, кроме бесконечной усталости, остановилась рядом послушать их беседу.

— Так неужели покупают по такой цене? — возмущенно спрашивал Толом.

— Покупают, да мало. Ты еще спросишь — сдают ли продукты. Так я тебе скажу — да, сдают, если вдруг у кого есть и если очень припрет. Но тут уж ничего не поделаешь. Они, чиновники городские, это называют ножницами цен.**

— Да это не ножницы, а удавка!

— Ничего не поделаешь...

— Что случилось? — спросила Анидаг. Кузнец только махнул рукой.

— А ничего. Жили без города, проживем и дальше без города. Зря я ехал и тебя зря тащил. Ночь скоро, к дяде телегу поставим, завтра в путь тронемся...

Вдруг сзади раздался гнусавый звук труб. Анидаг обернулась — на площадь въезжали несколько всадников. В середине ехал человек в черной с серебром одежде, которого она узнала даже издали. Вытянутое шакалье лицо, узкий лоб и хитрый быстрый взгляд. Она быстро опустила голову, будто кланяясь.

— Его превосходительство бургомистр Лакаш! — объявил первый всадник, глашатай с трубой.

За всадниками на площадь вышел отряд городской стражи. Глашатай подождал, пока подтянулись последние солдаты, и продолжал:

— Указом его превосходительства бургомистра, обеспокоенного положением дел и беспорядками в городе...

Что, что там может быть за указ?

— ... в связи с тем, что самостийная торговля нарушает общественный порядок и приводит к бесконтрольному денежному обороту и волнениям...

Не может быть. Они хотят быть хозяевами безлюдного города?

— ...объявляем любые виды самостийной торговли запрещенными и...

— Толом!

— Что? — обернулся парень.

— Быстро, быстро, только тихо! На телегу и гони лошадей, скорее! Мы в дальнем конце площади, может, повезет! Быстрее, во имя кривых отражений!

— Наказанием же за самостийную торговлю с сего момента объявляется штраф и тюремное заключение сроком...

— Пожар! — раздался громкий крик.

Все обернулись, включая резко заткнувшегося глашатая. Анидаг, уже сидевшая на козлах рядом с кузнецом, тоже поглядела назад. Не так уж далеко от площади над широким двухэтажным зданием поднимался столб дыма.

— Ратуша, ратуша горит! — зашумели встревоженные люди.

— Нам повезло, — Анидаг толкнула кузнеца в бок. — Слышишь, нам повезло! Гони во весь дух, быстрее, быстрее...

Парень послушался, хоть и явно ничего не понял. Когда они выехали с площади, он пробормотал:

— Зря лошадей гонял...

— Скажи спасибо, если домой вернемся, — огрызнулась Анидаг.

Сама она позволила себе вздохнуть с облегчением, лишь когда городские ворота остались позади.

— Так что они говорили, эти господа? — спросил кузнец.

— Они окончательно запретили частную торговлю и установили штраф и тюремное заключение в виде наказания. Ты хотел изделия свои продать? Скрутили бы тебя те стражники и в тюрьму под белы руки. А там бы не выпустили уже. Парень ты здоровый, в городскую стражу бы загребли. И меня, — она оглядела свой костюм. — Доказывай потом...

— А смысл им запрещать? Им жалко, что ли?

— Да в том-то и дело, что жалко! Лакаш хочет иметь полный контроль над финансами, просто силенок у него маловато. До кого дотянется, с тем и расправится, до кого не дотянется — тому везет пока. Если бы люди поднялись... Да они уже устали от беспорядков, и каждый надеется, что пронесет. А ведь нам повезло, ты не представляешь, как нам повезло.

— С пожаром?

— Да, с пожаром на ратуше. Там ведь все документы, все сведения о податях, о налогах — а бумага хорошо горит, только бы не потушили... Ту деревню наверняка сожгли за отказ сдавать зерно, а вот Ипот могут не трогать, хотя бы в этом году!

От возбуждения и прохладного вечернего воздуха ее стала бить дрожь. Анидаг замолчала. Пыталась переосмыслить все впечатления сегодняшнего дня — заброшенные мастерские, очереди за хлебом, разбегающуюся армию. Некстати вспомнила про повешенных в столице. К горлу вдруг подступил ком, во рту появился отвратительный кислый вкус, ее резко затошнило. Она только успела крикнуть:

— Отъезжай к обочине! — и перегнуться над краем телеги, как ее настиг приступ рвоты.

Она долго не могла поднять голову, из глаз от напряжения брызнули слезы. Вспоминалось вдруг, как еще совсем недавно она мечтала вернуться к власти любой ценой, залить кровью страну, установить любые законы, лишь бы попасть на трон и отомстить за отца, и она отчаянно гнала мысль, что ее тошнит не только от происходящего в Королевстве, но и от себя прежней.

Наконец ей стало чуть легче. Она сжалась комочком в углу телеги. Толом протянул ей пустотелую тыкву с водой и заметил:

— С утра не евши, конечно, худо станет.

— Замолчи, — попросила Анидаг. — Не надо ничего больше говорить.

Парень все же продолжил:

— А может, ты это... ну, в тягости, то есть... Ну, ты же говори тогда... Если что, если надо грех покрыть, то я тогда... ну, я могу...

— Заткнись, сделай милость! Сколько раз повторять? Заткнись! — вскипела Анидаг, которая, к счастью, не знала простонародных выражений и не поняла, что ее подозревают в беременности и делают предложение — иначе ее реакция была бы еще более бурной.

Кузнец замолчал. Телега покатила быстрее. Воздух был уже по-вечернему прохладным, вокруг снова тянулась степь, краски которой становились все темней и гуще. Показался обоз из нескольких телег, с одной из них окликнули Толома. Это, как поняла Анидаг, оказались знакомые из соседней деревни.

— А кто это у тебя на телеге лежит, Толом?

— А подмастерье, — ответил кузнец. — Видел, как в городе поджигателя вешали, сомлел. Непривычный.

— А, ну это там теперь нередко, — согласились с соседней телеги. — Коли непривычный, не стоит и ездить больше туда, ничего там хорошего нет. Вы давайте, ближе к нам держитесь, на дорогах неспокойно может быть.

В небе зажигались первые звезды. Анидаг лежала, свернувшись калачиком, со странным чувством, не посещавшим ее уже давно. Ей казалось, что она возвращается домой.