Ковыль и Сталь (джен)

Факультатив по полевой тактике вёл Колесник. Это был не урок, а испытание на выживание в лесистой местности за училищем. Шёл холодный осенний дождь, превращая землю в липкую, предательскую грязь.

Павел и Андрей действовали как единый механизм. Их группа из семи кадетов (пятеро других, самые упёртые и не по годам вдумчивые, интуитивно примкнули к ним за последние месяцы) выполняла задание по обороне высоты. Они не просто окопались. Они выстроили оборону в глубину, с ложными позициями, «кукушками» на деревьях и продуманными секторами обстрела. Когда «противник» — другая группа кадетов — пошёл в лобовую атаку, он попал под перекрёстный огонь и был условно уничтожен за считанные минуты.

Колесник наблюдал, молчаливый и мрачный, как туча. Когда всё закончилось, он подошёл. Его шинель была покрыта каплями, лицо — каменным.

— Итоги, — бросил он.

Кадеты, довольные, начали высказываться. Колесник перебил, глядя на Павла:

— Ты командовал. Объясни манёвр.

Павел (Подполковник) ответил чётко, сухо, военными терминами, некоторые из которых — вроде «огневой мешок» или «эшелонированная оборона» — ещё не вошли в массовый обиход РККА.

— Мы исходили из превосходства противника в живой силе. Цель — не удержать любой ценой, а нанести максимальный урон и отступить на заранее подготовленную позицию. Ложные окопы отвлекли, «кукушки» дезориентировали...

— Цель была — удержать высоту! — внезапно рявкнул Колесник. Его голос прозвучал как удар топора. В его глазах вспыхнула старая, невыносимая боль. — Приказ был — держаться! Держаться до последнего! А ты... ты думаешь как штабная крыса! Отступать, маневрировать... Ты бросаешь землю, которую должен защищать!

Это была не критика тактики. Это был выплеск всей его личной трагедии, всей вины за ту роту, что полегла в Испании, выполняя именно такой, бескомпромиссный приказ.

Павел замер. Внутри него схлестнулись два человека. Кадет, привыкший молчать. И Подполковник, знавший цену слепого следования приказам. Он видел сотни таких «удержанных» высот, ставших братскими могилами. Голос вырвался из него прежде, чем он смог сдержаться. Низкий, хриплый, не по-юношески уставший:

— Землю защищают не трупы, товарищ полковник. Её защищают живые солдаты. Которые могут отойти, перегруппироваться и вернуться, чтобы выбить противника. Мёртвый солдат — это навсегда потерянная единица. Умение отступить, чтобы победить — не трусость. Это высший тактический расчёт.

Тишина повисла тяжёлым свинцом. Даже дождь казался притихшим. Кадеты смотрели на Иволгина с ужасом и немым восхищением. Никто никогда не говорил так с Колесником.

Лицо полковника исказилось. В нём боролись ярость, обида и... страшное, мимолётное понимание.

— Ты... мальчишка... — прошипел он. — Ты ничего не понимаешь в долге! В чести мундира!

— Я понимаю в ответственности, — отрезал Павел. Его собственное нутро сжималось от боли — это же был его Батя, тот самый, который в другом времени научил его этой самой гибкости. — Ответственности за тех, кого ведёшь. И если для их спасения нужно наступить на горло собственной гордости и букве приказа — я наступлю. И вы, товарищ полковник, научили бы меня этому, если бы...

Он не договорил. Не мог. «Если бы не сгорели в том аду», — думал он.

Колесник сделал шаг вперёд. Казалось, он сейчас схватит Павла за грудки. Но он лишь сжал кулаки, его могучие плечи содрогнулись.

— Занятие окончено! — проревел он на всю поляну. — Все — в училище! Иволгин... Иволгин, ты отчислен с моего факультатива. Навсегда. Я не могу учить того, кто не понимает главного.

Он резко развернулся и зашагал прочь, его шинель развевалась, как крылья побеждённой птицы.

Павел стоял под дождём, чувствуя, как внутри всё обрушивается. Он потерял его. Снова. Только теперь по своей вине.

— Паш... — тихо сказал Андрей, положив руку ему на плечо. В его глазах была не детская поддержка, а понимание товарища по оружию, видевшего ту же боль.

— Всё пучком, Андрюха, — автоматически, глухо ответил Павел фразой из их будущего-прошлого. — Всё пучком. Просто... чертовски больно.

Они не пошли сразу в казармы. Семеро — Павел, Андрей и пятеро их товарищей (Марк, Витя, Слава, Лёша и Жора) — зашли в старый, полуразрушенный охотничий домик на окраине полигона. У них была там тайная «штаб-квартира» с картами и их записями.

Павел был на грани. Ссора с Колесником вскрыла рану, которую он носил в себе с момента пробуждения. Он говорил, срываясь, не обращая внимания на терминологию, о тактике блицкрига, о необходимости подготовки диверсионных групп уже сейчас, о том, что они теряют драгоценное время.

— Мы должны что-то делать! Не просто учиться! Мы должны действовать! — его голос гремел в тесном помещении, и в нём звучала вся ярость и отчаяние Подполковника, запертого в теле ребёнка на пороге катастрофы.

Андрей пытался его успокоить, но и сам был на взводе. Марк, самый рассудительный, сказал:

— Павел, нас никто не слушает. Мы — дети в их глазах. Даже с твоей... новой выправкой.

В этот момент Павел в ярости швырнул тяжёлый полевой бинокль об стену. Тот ударился о старую, чугунную печную заслонку с неким странным, витиеватым узором, который они раньше не замечали.

Раздался не звон. Раздался гул. Низкий, нарастающий, исходящий не от заслонки, а от самого воздуха. Стекло в единственном окне затрепетало. Предметы на столе поплыли перед глазами.

— Что это?! — крикнул Витя.

— Землетрясение? — испуганно уставился на пол Лёша.

Но это было не землетрясение. Это было ощущение, будто само пространство вокруг них теряет плотность. Стены домика стали прозрачными, будто сотканными из тумана. Сквозь них проступали другие очертания — стволы сосен, но не тех, что были снаружи. Более старых, более диких.

— Не двигаться! Держитесь вместе! — скомандовал Павел, инстинкт пересилив смятение. Они сгрудились в центре комнаты.

Гул достиг пика, превратившись в оглушительный, беззвучный визг в самой ткани реальности. Белый свет, тот самый, что Павел помнил из своего последнего мгновения, хлынул из узора на заслонке, залив всё.

Их вырвало.

Не в обморок. Из времени. Из 1940 года.

--

Очнулись они от резкого, чистого запаха — полыни, прелой листвы и дыма далёкого костра. Лёжа в куче на сырой, холодной земле. Над ними было не низкое, дождливое небо Подмосковья, а бескрайнее, ясное, усыпанное незнакомыми звёздами небо. Вокруг стоял лес, но лес первозданный, густой, пахнущий не сосной, а дубом и чем-то степным.

— Где... где мы? — сел, потирая виски, Марк.

— Не в Кашире, это точно, — пробормотал Жора, оглядывая гигантские деревья.

Павел и Андрей вскочили первыми, спиной к спине, приняв оборону. Их глаза, привыкшие оценивать угрозы, сканировали чащу. Павел машинально потянулся к бедру, где у него должен был быть пистолет ТТ, но нашли только складной нож в кармане гимнастёрки.

Их заметили. Бесшумно, как призраки, из-за деревьев вышли люди. Но какие люди! В длинных, запачканных в земле свитках, в лохматых папахах, с длинными винтовками и обрезами в руках. Лица — загорелые, обветренные, с жёсткими, недоверчивыми глазами. Это были не солдаты. Это были казаки.

Полтора десятка стволов нацелились на семерых кадет в странной, короткой форме и сапогах.

— Стой! Кто такие? Шпионы царские? — прогремел низкий голос. Вперёд выступил казак с седыми усами, лицо в шрамах. Это был есаул Вихорь.

Павел, не опуская рук, но и не делая резких движений, выдавил:

— Мы не шпионы. Мы... заблудились.

— Заблудились? — усмехнулся Вихорь. — В таких одеждах? В наших плавнях? Говори правду, щенок, а то...

Из-за спины казаков вышел ещё один человек. Молодой, не старше их, но с властным взглядом и тем самым шрамом на губе. Атаман Зарян. Он молча оценил группу. Его взгляд задержался на Павле. На его выправке. На его глазах. И на чёрной перчатке на правой руке.

— Оружие странное... форма незнакомая... — тихо сказал Зарян. — Но не царские. Царские ходят иначе. — Он сделал едва заметный знак. Казаки сомкнули кольцо. — Вяжите их. Разберёмся у костра.

Кадеты, онемев от шока, не сопротивлялись. Всё было слишком сюрреалистично. Их связали крепкими сыромятными ремнями и повели через лес к лагерю — к землянкам и коновязям у тихой речки.

В лагере на них смотрели как на диковинных зверей. Казаки Кругана, вольница Заряна — все столпились. Круган, сидевший у костра, мрачно наблюдал. Зарян собирался начать допрос.

И тут из самой большой землянки вышел старик. Не просто старый казак, а древний, с лицом, похожим на высохшую кору дерева, и глазами мутными, но видящими сквозь время. Это был Тихон, старейшина, знахарь и хранитель старых, забытых знаний. Он редко выходил, и его появление заставило всех смолкнуть.

Тихон подошёл к связанным кадетам. Не спеша. Он не смотрел на их форму. Он смотрел на них. Его мутные глаза остановились на Павле, потом на Андрее. Он протянул костлявую, дрожащую руку и почти нежно прикоснулся к чёрной перчатке Павла.

Павел вздрогнул, но не отдернул руку. Под кожей перчатки заныл старый ожог.

Тихон закрыл глаза, как бы прислушиваясь к чему-то. Потом открыл. И заговорил голосом, похожим на шелест сухих листьев, но таким, что его услышали все:

— Опустите оружие. Свои они.

В лагере пронёсся недоуменный гул. Вихорь аж поперхнулся:

— Свои?! Тихон, да ты глянь на них!

— Гляжу, — сказал старик. — Вижу не кожу, а души. Они горят двумя огнями. Один — здесь и сейчас, юный, испуганный. Другой... другой стар и тяжек. Пахнет дымом иной войны, порохом, которого ещё не изобрели, и сталью машин, которых ещё нет. — Он повернулся к Заряну. — Атаман. Они — не враги. Они — заблудшие. Заблудшие меж двух времён сразу. Их души приплыли из реки, что течёт вспять. Они несут на себе печать будущей битвы. И печать... своей гибели.

Тишина стала абсолютной. Даже степной ветер затих. Казаки с суеверным страхом смотрели то на Тихона, то на кадетов.

Павел почувствовал, как комок подкатывает к горлу. Этот старик видел. Видел их.

— Как... как вы знаете? — хрипло спросил он.

Тихон слабо улыбнулся, открыв беззубый рот.

— Земля помнит. Время здесь, в этих плавнях, тонко. Как плёнка льда на воде. Иногда те, кто падает с большой болью... проваливаются. Вы провалились к нам. Из своей войны... в нашу. — Он посмотрел на Заряна. — Развяжи их, сынок. Их судьба теперь связана с нашей. Они пришли не случайно. Ветер времени принёс их к тем, кто сам едва не стал призраком.

Зарян, не спуская изучающего взгляда с Павла, кивнул Вихорю. Тот, ворча, перерезал ремни.

Семеро кадетов, потирая запястья, стояли после казачьего круга. Две группы людей из разных эпох, разорванных веками, смотрели друг на друга. Непонимание, страх, любопытство и таинственное признание, произнесённое устами старика, висели в воздухе.

Павел Иволгин, Подполковник из 1942 года и кадет из 1940-го, сделал шаг вперёд. Он посмотрел на молодого атамана со шрамом, так похожим на его собственные душевные шрамы.

— Вы правы, — сказал он, и его голос звучал устало и правдиво. — Мы не отсюда. Наша война ещё впереди. Но мы уже прошли через её часть. И, кажется... мы можем друг другу быть нужны.

В эту секунду где-то далеко, в 1940 году, полковник Колесник, сидя в пустом классе, сжал голову руками, чувствуя необъяснимую, режущую боль утраты. А в степных плавнях, у костра, две нити истории — казачья и солдатская — начали невероятным образом сплетаться в одну. Началась новая легенда. Легенда о ветре, который принёс воинов из грядущего ада в степную вольницу прошлого.