Странствующий дождь (гет)

Воздух в зале гудел, вытесняя все остальные звуки. Свет от резервуара бил в глаза неровными, судорожными вспышками. Митя пришёл в себя от ощущения, что его череп вот-вот лопнет по швам. Из носа текло что-то тёплое и солёное. Он попытался пошевелиться — мягкие, но неумолимые захваты кресла держали его запястья.

Перед ним возникло лицо Юри. Её фиолетовые глаза отражали не его, а прыгающие за его спиной цифры на экране. В них горел холодный, безличный восторг.

— Не двигайся, — её голос пробился сквозь гул, тонкий и острый, как лезвие. — Ты чувствуешь связь? Ты должен её чувствовать.

Её пальцы впились в его руки. Это не было прикосновением. Это был захват.

— Отпусти, — хрипло выдавил Митя. Ему было не до страха перед ядром. Страх был перед ней, перед этой абсолютной, всепоглощающей одержимостью в её взгляде. — Надо уходить...

— Мы уже никуда не идём, — перебила она, и её губы растянулись в улыбке, от которой у Мити похолодело внутри. — Оно идёт. Через тебя. И ты открыт.

Она потянулась к панели управления, не отпуская его. На мониторе цифры поползли вверх: СИНХРОНИЗАЦИЯ: 89%...

Со стороны пульта «Молчания» донёсся хриплый, сорванный крик. Аня била кулаком по бронированному стеклу, за которым была большая красная кнопка. На её костяшках выступила кровь.

— Ты вообще слышишь себя? — проревела она, оборачиваясь. Её лицо было искажено чистой, беспримесной ненавистью. — Ты хочешь сдохнуть в этой кислотной жиже?

Юри даже не взглянула в её сторону.

— Не умирать. Превысить. Он поможет.

В этот момент Митя увидел. В её глазах не было его. Не было Митрофана Меньщикова, что для всех как родной был Митей. Был удачный образец. Удачный инструмент. Всё, что он принимал за загадку и притяжение, было просто интересом исследователя к реактиву. И это понимание ударило сильнее любого страха. Что-то внутри него — хрупкое, натянутое за эти дни — лопнуло с тихим, внутренним щелчком.

Он начал вырываться не в панике, а с тихим, низким рычанием, вкладывая в движение всю силу отчаяния.

— От... еби...сь.

Её ногти впились ему в кожу до крови, но он не чувствовал боли.

— Перестань! — в её голосе впервые прорвалось раздражение, сухое и резкое. — Ты всё испортишь!

Аня увидела кровь на его руках. Увидела её хватку. Этого было достаточно. Она сорвалась с места. Не побежала — ринулась. Её целью была не Юри. Её целью было стереть помеху, источник всего этого безумия. Она врезалась в неё плечом, схватила за капюшон и с дикой, грубой силой рванула на себя.

Раздался резкий звук рвущейся ткани. Хватка Юри ослабла, и Митя, вывернувшись, грузно упал на подлокотник кресла.

Юри, отброшенная на шаг, споткнулась о свисающий кабель. Она не упала, но баланс был потерян. Её взгляд, упавший на Аню, выражал не страх, а ледяное, абсолютное недоумение. Как будто на неё набросилось необученное животное.

И в этот миг Митя, отчаянно дёргаясь, чтобы окончательно высвободиться, ударил ногой по стойке с аппаратурой. От толчка его тело дёрнулось вперёд — и плечо, рука, весь он... толкнул потерявшую равновесие Юри.

Несильно. Но этого хватило.

Она сделала ещё один шаг назад, пытаясь устоять. Её каблук ступил не на бетон, а в растекающуюся по полу лужу. Не воду. В ту самую густую, переливающуюся всеми цветами субстанцию, что сочилась из трещин в резервуаре.

Ноги ушли из-под неё.

Она упала на спину, прямо в эту цветную жижу. Звука всплеска не было. Был короткий, влажный всхлип, будто субстанция сделала глоток.

В зале на секунду воцарилась тишина, оглушительная после гула.

Юри лежала. На её лице застыло то самое недоумение. Она попыталась приподнять голову, опереться на локти.

Но субстанция не была жидкостью. Она была живой. Мгновенно, словно хищная трясина, она обволокла её. Не просто накрыла — начала втягивать. Её фигура стала терять чёткость, расплываться.

Её рот открылся — не для крика. Для короткого, беззвучного выдоха. Из горла вырвалось маленькое облачко, переливавшееся всеми цветами радуги.

Её фиолетовые волосы, чёрный худи, бледная кожа — всё это начало растворяться, смешиваясь с массой. На секунду на поверхности остался лишь отпечаток — смутный силуэт её тела, контур лица. Потом и он расплылся, исчез, стал частью общего, пульсирующего цветного месива.

От Юри не осталось ничего. Только слегка возросшая яркость в том месте, где она исчезла.

Митя замер, не в силах оторвать взгляд от этого места. В его кармане что-то холодно дрогнуло — камень, или то, что от него осталось. В ушах, поверх гула, стоял высокий, пронзительный звон пустоты.

Тишина длилась три секунды. Потом её разорвал голос Сергея, плоский и чёткий, как удар ножом:

— В тоннель. Сейчас.

Он уже стоял у аварийного выхода, держал тяжёлую дверь. Его лицо в свете фонаря было лишено выражения. Он смотрел не на место, где исчезла Юри, а на рану на плече Мити и на Аню, которая тяжело дышала, сжав окровавленные кулаки.

Митю из кресла выдернула Маша. Её пальцы впились ему в рукав.

— Вставай. Дыши. Бежим.

Он позволил себя поднять. Взгляд его скользнул по луже. Среди цветных разводов что-то тёмное — клочок ткани от её худи. Он, не думая, наклонился, схватил его и сунул в карман. Ткань была холодной и скользкой.

Гул снова нарастал. Резервуар треснул с новым, стеклянным звуком. Субстанция, поглотившая Юри, не успокоилась. Она шевелилась. Не просто текла — плескалась, образуя неглубокую волну. И в её толще на секунду проступило что-то, напоминавшее очертания скелета, которое тут же рассыпалось на миллионы радужных блёсток.

— Бежим, блять! — это уже крикнула Аня, отходя от пульта, её глаза дико блестели. Она метнулась к выходу.

Они ворвались в узкий бетонный тоннель. Сергей шёл первым, его фонарь выхватывал из мрака низкий потолок и граффити двадцатилетней давности. За ним — Аня, потом Митя, которого почти волокла Маша. Воздух пах сыростью, ржавчиной и тем сладковатым химическим запахом, который теперь шёл и от них самих.

Сзади, из зала, донёсся звук — не грохот, а шорох, будто гигантская гусеница ползёт по бетону. Митя обернулся. В просвете двери, в тридцати метрах позади, по полу тоннеля стелилась цветная плёнка, двигаясь неестественно быстро, вбирая в себя пыль и крошки бетона. И в её переднем крае снова мелькнуло что-то узнаваемое — изгиб плеча, овал лица, на миг сложившиеся в силуэт.

Он не стал смотреть больше.

Бежали молча, кроме прерывистого дыхания и глухого топота по металлическим решёткам. Тоннель ветвился. Сергей свернул вправо, к стрелке с потускневшей надписью «Выход С-3». Чем дальше, тем сильнее трясло стены. С потолка сыпалась штукатурка.

Аня, бежавшая впереди Мити, вдруг резко остановилась, едва не споткнув его. Перед ней путь преграждала трещина в полу — не широкая, но из неё поднимался едкий дым, а на краях бетон был оплавлен в цветное стекло.

— Обходи! — рявкнул Сергей, уже перепрыгивая через неё дальше по коридору.

Аня заколебалась на секунду, ища место для разбега. Этой секунды хватило.

Из бокового ответвления, которое все проскочили, выплеснулся сгусток субстанции. Он ударил ей по ногам, обвил, как щупальце. Она вскрикнула — не от страха, а от ярости — и попыталась отбиться, но её ноги уже пошли ко дну в этой цветной трясине.

— Чёрт! — Маша рванулась было назад, но Сергей схватил её за куртку.

Аня, теряя равновесие, метнула на них взгляд. Не просящий о помощи. Яростный. Её рука сжалась в кулак, и она со всей силы трахнула им по этой жиже, что тянула её вниз. Брызги разлетелись по стенам.

— Надоело... от этой хуйни... бегать! — её голос был хриплым, прерывистым.

Потом волна накрыла её с головой. На поверхности осталось лишь несколько пузырей, которые лопнули, оставив после себя радужную плёнку. Тишина.

Они стояли, цепенея. Метр пропасти и цветная, медленно успокаивающаяся лужа отделяли их от того места, где только что была Аня. От неё не осталось ничего. Даже для поглощения.

Сергей разжал пальцы на куртке Маши.

— Бежим. Теперь бежим по-настоящему.

И они побежали, оставив за спиной тоннель, который теперь вёл в никуда.

Бежать было уже некуда. Тоннель упёрся в массивную дверь с ржавым штурвалом — аварийный шлюз. Надпись «С-3» была едва видна. Сергей налег на штурвал. Металл заскрипел, но не поддавался. Он упёрся ногой в стену, мышцы на руках вздулись жилами.

— Помоги, чёрт возьми!

Митя прислонился к стене, глотая воздух. Из-за спины, откуда они прибежали, доносился тот же влажный шорох. Ближе.

Маша бросилась к штурвалу, вцепилась рядом с его руками. Вместе они рванули. Раздался резкий звук срывающейся ржавчины, и штурвал дрогнул, провернувшись на несколько сантиметров.

— Ещё!

Они рванули снова. Внезапно сверху, с потолка, посыпалась штукатурка, а за ней — мелкие осколки бетона. Тоннель содрогнулся от нового, глубокого удада где-то в недрах комплекса.

Митя поднял голову. Прямо над Машей, в месте стыка плит, зияла трещина. Из неё медленно, с тихим скрежетом, выдвигалась арматура, обёрнутая клочьями изоляции. И за ней — тёмный, массивный край бетонной балки.

Он не крикнул. У него не вышло бы голоса.

Сергей увидел это в тот же миг. Он видел траекторию. Он видел, что дверь не откроется за секунду. Он видел расстояние. Время для расчётов закончилось.

Его тело сработало раньше мысли. Он не оттолкнул Машу. Он швырнул её от себя, в сторону Мити, всей силой, на какую был способен. Она вскрикнула от неожиданности и полетела, споткнулась о ногу брата и рухнула на пол.

А сам он сделал полшага назад, развернувшись. Не чтобы увернуться. Чтобы подставить спину.

Балка сорвалась с места. Она не упала — рухнула вниз, сминая арматуру как проволоку.

Удар был глухим и тяжёлым. Не звонким, как от бетона о бетон. Мокрым. Балка ударила ему по лопатке, по ребрам, сбила с ног и придавила к полу, зажав ногу.

Звука не было. Был выдох — резкий, короткий, как от удара в живот. Потом тишина.

Митя застыл. Маша подняла голову. Она увидела: Сергей лежал на боку, придавленный балкой. Его лицо было обращено к ней. Рот полуоткрыт. Из уголка губы тонкой струйкой текла тёмная кровь. Его глаза были открыты, но в них не было ни боли, ни страха. Только пустота. Шок, выбивший из него всё, даже цинизм.

Она не закричала. Не зарыдала. Она вскочила.

— Вставай, — её голос прозвучал тихо и странно ровно. — Вставай, ублюдок.

Она подбежала, ухватилась за край балки. Она была невероятно тяжела. Маша упёрлась ногами в пол и потянула. Мышцы на руках и спине горели огнём. Балка не двигалась. Из-под неё расползалось по бетону тёмное, маслянистое пятно.

— Вставай! — теперь это был уже крик, сдавленный, хриплый. Она ударила по бетону кулаком. — Вставай, блядь, я тебя сама убью! Слышишь?!

Сергей моргнул. Его взгляд медленно сфокусировался на ней. Он попытался пошевелиться — и тело ответило короткой, беззвучной судорогой. Боль наконец добралась до его сознания, но на лице это отразилось лишь лёгким сужением глаз.

Митя пришёл в себя. Он подполз с другой стороны, вместе с сестрой ухватился за балку. Их взгляды встретились на секунду — в его был животный ужас, в её — стальная решимость.

— На три, — прошипела Маша.

Они рванули. Балка сдвинулась на сантиметр, заскрежетав по полу. Ещё раз. Ещё. С каждой попыткой из-под неё сочилось больше крови.

Когда зазор стал достаточным, Маша пролезла под балку, схватила Сергея под мышки. Её руки сразу стали мокрыми и липкими. Она застонала от напряжения, от страха, от ярости — и потащила его. Он был тяжёл, как мешок с песком. Его нога, освобождённая, волочилась по полу.

Они отползли на метр, на два. Митя отпустил балку, она с грохотом опустилась обратно.

Маша опустила Сергея на пол. Она тяжело дышала, её руки и передняя часть куртки были в тёмных, блестящих пятнах. Она посмотрела на свои ладони, потом на его лицо.

Он смотрел на неё. Дышал коротко и прерывисто. Потом его губы дрогнули. Не в улыбку. В нечто, отдалённо напоминающее гримасу, которую он, возможно, задумывал как усмешку. Получилось плохо.

Он попытался что-то сказать. Только выдох с кровавым пузырём.

— Молчи, — перебила она его, и её голос снова стал плоским. — Просто молчи.

Она сорвала с себя ветровку, смяла её и сунула ему под бок, в место, откуда сочилось хуже всего. Давление её ладони было твёрдым и безжалостным. Он зажмурился от боли, но не издал ни звука.

Со стороны тоннеля шорох стал громче, почти у самого поворота.

Митя поднялся, шатаясь.

— Дверь... — он кивнул на шлюз.

Штурвал теперь проворачивался легче. Вместе они одолели его. Дверь открылась с тяжёлым вздохом, впуская поток холодного, пахнущего прелой листвой воздуха.

Снаружи была ночь и слабый отсвет зари на краю неба. Они были на склоне, далеко от главного входа.

Маша и Митя взяли Сергея — он уже почти не мог двигаться сам — и выволокли наружу. Оставили за спиной дверь, бетон, гуляющий по тоннелям цветной кошмар.

Они сидели на холодной, влажной земле, опираясь спинами о стволы сосен. Внизу, в долине, лагерь «Странствующий дождь» лежал тёмным, безмолвным пятном. Ни огней, ни движения. Только тишина.

Из-под самодельной давящей повязки на боку Сергея продолжала сочиться кровь. Маша смотрела в темноту, не видя ничего. Её рука, окровавленная, лежала на его груди, чувствуя слабые, неровные удары сердца.

Она не отпускала.

Тишина была густой, почти осязаемой. Даже ветер в вершинах сосен звучал приглушённо. Митя сидел, обхватив голову руками, и смотрел в темноту лагеря. В ушах у него всё ещё стоял звон — от гула, от криков, от того глухого хруста.

Маша не смотрела ни на лагерь, ни на брата. Её взгляд был прикован к Сергею. Его лицо в предрассветных сумерках казалось восковым. Веки были полуприкрыты, но она видела, как зрачки за стеклянной пеленой шока медленно двигаются, сканируя кромку леса, оценивая угрозу. Старый алгоритм ещё работал. Тело разбито, но программа выживания — нет.

Он попытался сглотнуть, и это далось ему с трудом. Шевельнул здоровой рукой — та, что была ближе к травме, лежала неподвижно. Его пальцы, холодные и липкие от смеси крови и земли, пошевелились, нащупывая землю рядом с её коленом.

Не для того чтобы взять её руку. Просто коснуться шершавой ткани её джинсов. Контакт. Подтверждение: я здесь. Я ещё здесь.

Маша не отвела ногу. Не дрогнула. Она медленно перевела взгляд с его лица на его руку — на эти грязные, сильные пальцы, которые сейчас едва чувствовали ткань. Потом её собственная рука, всё ещё лежавшая плашмя на его груди, сдвинулась. Не чтобы убрать. Чтобы лечь поверх его пальцев, придавить их к земле. Не ласка. Закрепление. Якорь.

Её ладонь была тёплой, его пальцы — ледяными. Кровь под её кожей пульсировала, под его кожей — едва теплилась.

Он закрыл глаза. Не от боли. От этого прикосновения. От её тяжести.

Больше никаких движений. Никаких слов. Только три точки контакта: её ладонь на его пальцах, её взгляд на его лице, её воля, натянутая между ними, как стальная струна.

Где-то далеко, в глубине леса, прозвучал одинокий, скрипучий крик ночной птицы. Им всем троим показалось, что это звук ржавого металла.

Рассвет был уже близко. Но до него надо было ещё дожить.

Рассвет пришёл не золотым и не розовым. Он пришёл серым — грязно-свинцовым, без единого просвета. Свет, что пробивался сквозь низкие тучи, не оживлял лес, а лишь подчёркивал его унылую, поникшую фактуру. Дождь, моросивший с ночи, не прекращался. Он был таким же обычным и скучным, как тот, что шёл над городом в день их отъезда.

Они сидели там же. Сергей лежал на спине, глаза закрыты, дыхание поверхностное и хрипловатое. Маша не спала. Она сняла свой последний, относительно чистый слой одежды — тонкую кофту — и, смяв, подложила ему под голову. Потом снова уставилась в пространство, её руки, покоящиеся на коленях, были покрыты засохшей и свежей кровью, смешанной с грязью, в причудливый коричнево-чёрный узор.

Митя первым поднялся. Ноги затекли и подкашивались. Он сделал несколько шагов к краю склона, откуда открывался вид на лагерь.

«Странствующий дождь» был мёртв.

Ни движения у ворот, ни дыма из столовой. Несколько окон в корпусах были выбиты. Волейбольная сетка порвана и бесцельно трепалась на ветру. Всё было залито той самой серой, унылой водой с неба. Ни одного цветного пятна. Ни одного намёка на ту радужную дикость, что бушевала здесь ещё вчера.

Казалось, лагерь не пережил бурю, а просто сдался, обеднел, выцвел до своего истинного, убогого состояния. Было не страшно. Было тоскливо.

Митя почувствовал спазм в горле. Он отвернулся и его резко вырвало — сначала остатками какой-то тюремной похлёбки из столовой, потом жёлчью, потом — просто мучительными, пустыми спазмами. Он стоял, согнувшись, опираясь руками о колени, и тело тряслось не от холода, а от полного, абсолютного опустошения. Внутри была тишина, но не мирная. Мёртвая.

Когда спазмы прошли, он вытер рот рукавом и вернулся. Маша посмотрела на него. Не с сочувствием. С пониманием. Она кивнула в сторону леса, в сторону от лагеря.

— Дорога там. Надо идти, пока он может.

Она имела в виду Сергея. Тот приоткрыл глаза, услышав это. Кивок был едва заметен. Он попытался приподняться на локте — и сдавленно крякнул, лицо исказилось. Маша молча подставила своё плечо. Вместе с Митей они подняли его. Он был тяжёл, и каждое движение отзывалось в нём глухой болью, которую он сдерживал, стиснув зубы.

Они пошли. Не в лагерь. Мимо. Оставив его позади, как плохой сон, от которого не осталось даже страха, только тяжёлый осадок.

Дорогу нашли быстро — старую, разбитую лесовозную грунтовку. Она вела в сторону шума машин, к цивилизации, которая сейчас казалась такой же абстрактной и чужой, как вчерашний цветной дождь.

Шли молча. Под ногами хлюпала грязь. Дождь мочил им лица. Они были тремя силуэтами на сером фоне — два, почти несущие третьего.

Никто не оглядывался на Горку. Она осталась там, сзади, поглотившая в себя Аню, Юри, Даника, Черепа и ещё десятки безликих скелетов в спецовках. И, казалось, была этим вполне довольна.