Мы справимся (гет)

Солнце бесцеремонно пробивалось сквозь тяжелые шторы, заливая спальню Макса косыми полосами света. Марина проснулась первой. Тело ныло — приятной, тягучей болью, напоминающей о каждой секунде вчерашнего безумия.

Она бросила взгляд на пол, где живописной кучей валялись ошметки её вчерашнего платья. Макс действительно его не пощадил. Марина усмехнулась, стараясь не разбудить спящую рядом гору. Он спал на животе, широко раскинув руки, и шрамы на его спине в утреннем свете казались не такими пугающими.

Она тихо встала, нашла на стуле его рубашку — плотный хлопок, пахнущий им. Накинула на голое тело, застегнула пару пуговиц посередине. Полы рубашки доходили до середины бедра, и отсутствие белья дарило странное чувство свободы и уязвимости одновременно.

На кухне было непривычно пусто и чисто. Марина нашла пачку кофе, хлеб и тяжелую чугунную сковородку. Через десять минут в квартире поплыл аромат поджаренного хлеба и кофе.

Тяжелые шаги за спиной раздались внезапно. Макс подошел сзади, когда она стояла у плиты. Он был только в домашних штанах, босой, сонный и непривычно домашний. Его руки, огромные и горячие, сразу легли ей на талию, притягивая к себе.

— Доброе утро, катастрофа, — прохрипел он ей в самую шею.

Он не просто поцеловал её. Он прижался губами к нежной коже за ухом, а потом резко, по-собачьи прикусил плечо, оставляя четкий след. Марина вздрогнула, выронив лопатку.

— Завтрак сгорит, — прошептала она, откидывая голову ему на плечо.

Он не слушал. Его ладони скользнули вверх под тонкую ткань рубашки, уверенно накрывая грудь. Он мял её нежно, но властно, большими пальцами дразня соски, пока они не превратились в твердые горошины. Марина тихо застонала, чувствуя, как внутри снова всё начинает плавиться.

Он развернул её к себе, усадив прямо на край столешницы. Рубашка задралась до самого пояса. Его глаза, обычно холодные, сейчас горели темным, густым желанием. Макс встал между её разведенных бедер и, глядя ей прямо в глаза, медленно ввел два пальца, толкаясь глубоко и ритмично.

Марина закусила губу, пальцами впиваясь в его голые плечи. Она шептала что-то бессвязное ему в ухо, срываясь на тихий стон, пока волна оргазма не накрыла её, заставляя содрогнуться в его руках.

Завтрак они ели почти в полной тишине, но это была не та напряженная тишина, что в ресторане.

— У меня командировка скоро, Марина, — Макс отодвинул пустую чашку и посмотрел на неё серьезно.

Марина замерла с вилкой в руке. Сердце предательски кольнуло. Она знала, что он военный, знала, но эта фраза прозвучала как приговор.

— Надолго? — спросила она, стараясь, чтобы голос не дрожал.

— Не знаю. Минимум на три месяца. А может и больше.

Он замолчал, изучая её реакцию. Он ожидал слез, расспросов или обид. Но Марина просто смотрела на него.

— Раз мы начали с честности… — она глубоко вздохнула. — У меня тоже есть то, о чем я не сказала.

Макс напрягся. В его мире секреты редко были приятными.

— У меня есть сын, Макс. Дима. Ему три года.

Новость о сыне повисла в воздухе, смешавшись с запахом кофе. Макс даже не перестал жевать тост. Он просто кивнул, словно Марина сказала, что у неё есть аквариум с рыбками.

— Три года? — переспросил он абсолютно ровным голосом. — Понятно. Пацан — это нормально. С кем он сейчас?

— У бабушки, на даче. Забираю через два дня.

— Ясно.

Никаких вопросов «а где папа?», «тяжело ли одной?». Ему было все равно. Есть ребенок и есть — главное, что сейчас на кухне только они вдвоем. Он допил кофе и встал, потягиваясь так, что хрустнули суставы.

— Мне пора. Дела, сборы. Тебя подбросить?

В машине он так же буднично, глядя на дорогу, бросил:

— Кстати, насчет командировки. Я там буду вне зоны доступа большую часть времени. Работа такая. Вернусь — наберу.

— Если захочешь, — тихо сказала Марина.

— Если буду жив и в настроении, — усмехнулся он, но как-то недобро.

Он высадил её у подъезда. Короткий поцелуй — жесткий, собственнический, без лишних нежностей.

Марина поднялась в квартиру. Тело ныло, но это была приятная усталость. Она подошла к зеркалу в прихожей и оттянула ворот его рубашки. На шее, чуть ниже уха, наливался темным багрянцем отчетливый след его зубов. Метка. Грубая, бесстыдная.

Она провела по ней пальцем. Любая другая женщина замазала бы это тональником или повязала шарф. Марина достала телефон.

Она не стала подписывать фото. Никаких цитат, смайликов или сердечек. Просто селфи: растрепанные волосы, чуть припухшие губы и этот яркий кровоподтек на белой коже.

«Опубликовать в историю».

Вечер у Максима прошел в привычном хаосе сборов. Квартира превратилась в склад. На полу был разложен экип: разгрузка, берцы, аптечки, жгуты. Макс методично проверял каждый подсумок. Голова работала чётко. Марина с её мягкой кожей осталась где-то на периферии сознания. Приятное воспоминание, не более.

Телефон звякнул. Уведомление из мессенджера. Он редко туда заходил, но тут палец сам нажал на иконку.

История Марины.

Он замер. На экране была её шея и его след. Она не спрятала его. Наоборот, выставила напоказ.

У него внутри что-то довольно заурчало. Самолюбие. Ему понравилось, что она носит его метку.

— Умница, — хмыкнул он в тишину и вернулся к сборам. Он даже не лайкнул фото. Просто знал, что оно там есть.

На следующий день встретиться не удалось.

Марина работала врачом акушером-гинекологом в крупном перинатальном центре. Смена выпала адская. Две экстренных операции, три плановых кесаревых и бесконечный поток пациенток в приемном.

Марина любила свою работу, но она выжимала все соки. К восьми вечера она сидела в ординаторской, глядя на остывший чай. Руки, которые вчера сжимали простыни в квартире Макса, сегодня принимали детей и зашивали разрезы.

Контраст между её жизнью и тем, что происходило с Максом, был колоссальным. Но в чем-то они были похожи: оба видели боль и кровь, просто с разных сторон.

Она достала телефон.

Марина: «Сегодня не смогу. Смена тяжелая, я труп. Завтра отсыпаюсь».

Ответ пришел через час.

Максим: «Принято. Я тоже завален. Завтра на полигоне весь день. Спишись со мной, когда проснешься».

Марина отложила телефон. «Принято». Как же сухо. Но почему-то именно от этого у неё снова побежали мурашки. Он не ныл, не требовал внимания. Он просто был где-то там — готовился к своей войне, пока она воевала здесь за жизни чужих детей.

Она потерла шею. След от укуса под медицинским халатом горел, напоминая, что под личиной серьезного врача скрывается женщина, которая вчера стонала под грубым мужиком. И это тайное знание придавало сил.