10 лет спустя. Рокот гитар (гет)

Семь дней. Целую неделю я пыталась заткнуть внутренний голос, который звучал его словами. Не теми, что он сказал в гримёрке, а теми, что пришли от Васи в виде холодного, безликого файла. «От Влада», — и всё. Ни комментариев, ни предупреждений. Просто цифровая бомба, заложенная в мой телефон.

Я не открывала его сразу. Я злилась. На Васю, за то, что он вообще решился быть посредником. На себя — за ту долю секунды слабости в Никольске, которая и привела к этому. Я металась по своей просторной, но безликой квартире, доставшейся мне после Ворона, с её дорогой, холодной мебелью и видом на унылые задворки Зареченска. Это была не квартира, а клетка с золотыми прутьями, и сейчас её стены давили на меня с удесятерённой силой.

Я срывалась на подчинённых. Какой-то кореш Кости задержал выплату на пару дней — я лично приехала и устроила разнос, закончившийся парой синяков на его физиономии. Я кричала, я требовала, я снова и снова натягивала на себя шкуру ледяной и беспощадной хозяйки города. Но маска не прирастала. Она сползала, обнажая дёргающийся нерв.

Вася наблюдал за этим с тихим, всё понимающим ужасом. Он попытался завести разговор на третий день, отведя меня в сторону после очередного «совещания».

— Алис, ты как? — спросил он, и в его голосе не было обычной шутливой интонации.

— Встала не с той ноги, — отрезала я, отворачиваясь и закуривая. Рука дрожала.

— Это не на ногу похоже, — он не отступал. — Это на землетрясение. Наши от тебя шарахаются.

— Пусть боятся. Так надёжнее.

— Ты прочла то, что он написал тебе, да? — Вася произнёс это тихо, и я замерла с сигаретой на полпути ко рту. — Влад.

Я резко выдохнула дым.

— Какое тебе дело?

— Моё дело — видеть, как ты сама себя в гроб загоняешь! — в его голосе впервые зазвучало отчаяние. — Пять лет ты как робот была. Холодная, безэмоциональная. А сейчас.. Сейчас ты снова живая. И от этого тебе ещё больнее, да?

Я не ответила. Ответом был мой побег. Я развернулась и ушла, оставив его стоять в пыльном зале детского сада.

Вечером седьмого дня я не выдержала. Я налила себе большой бокал дорогого коньяка — не того, что в клубе, а того, что хранила для особых случаев, которых никогда не наступало. Я обошла свою квартиру, этот музей чужой жизни. Дорогие ковры, безвкусные картины, громоздкая мебель. Всё это было выбрано Вороном. Всё кричало о деньгах и власти, но не имело ни капли души. Меня от всего этого тошнило.

Я села на подоконник в гостиной, прижалась лбом к холодному стеклу и уставилась на огни города. Мой город. Мою тюрьму. И, наконец, дрожащей рукой, я открыла тот самый файл.

И начала читать.

С первых же строк меня снесло нахлынувшей волной. Это был не набор слов. Это была его душа, вывернутая наизнанку. Он писал о тишине. О той самой, что осталась после моего ухода. Он писал о пыли на медиаторах. О том, как хранил эту дурацкую коробочку, как святыню. Он описывал наш московский быт с такой нежностью и болью, что у меня перехватило дыхание. Запах кофе по утрам. Мои разбросанные вещи на диване. Глупые сериалы, над которыми мы смеялись.

Он писал о своей поездке в Зареченск. О том, как искал меня. Как видел меня на свалке, всю в чужой крови, и как этот образ стал его личным кошмаром. Он не оправдывал меня. Не называл чудовищем. Он просто.. понимал. Понимал, что та боль, что сидела во мне, была сильнее его любви. Сильнее нашей идиллии.

«Я не знаю, кто ты сейчас, — гласили последние строки. — Я видел тебя в том клубе, и я не узнал тебя. Но я также видел, как ты смотрела на меня. И в твоих глазах, всего на секунду, не было ни бандита, ни главаря. Была просто ты. Та, которую я до сих пор люблю. И этого достаточно для меня. Просто знать, что где-то там, под всей этой броней, ты ещё есть».

Я расплакалась. Впервые за долгие, долгие годы. Тихие, беззвучные слёзы текли по моему лицу и капали на экран телефона, размывая буквы. Всё, что я пыталась в себе убить — вся боль, всё раскаяние, вся тоска по нему, по той жизни, по самой себе — вырвалось наружу.

Он всё ещё любил меня. Несмотря ни на что. Он видел самое дно, на которое я опустилась, и он всё ещё любил ту Алису, которая когда-то была с ним. Ту, которую я сама похоронила.

Я просидела так, наверное, час. Пока слёзы не иссякли, оставив после себя странное, болезненное очищение. Я подняла взгляд на своё отражение в тёмном окне. Заплаканное лицо, распухшие глаза. Но в этих глазах уже не было прежней пустоты. Была боль. Живая, невыносимая боль. Но именно это и делало меня снова человеком.

Я стерла слёты с лица и набрала номер Васи. Он ответил почти сразу.

— Ну? — в его голосе сквозил страх.

— Встретимся с Костей завтра утром, — сказала я, и мой голос, хриплый от слёз, звучал твёрже, чем когда-либо. — Мне нужно кое-что обсудить.

Потом я отключилась, не слушая его ответа. Я подошла к зеркалу в прихожей и долго смотрела на своё отражение. На женщину в чёрном, с татуировками и шрамами. На главаря банды. И где-то глубоко внутри, под всеми этими слоями, я наконец-то разглядела слабый огонёк. Огонёк той самой Алисы, которая когда-то писала песни о боли и всё ещё верила, что где-то есть спасение.

Решение созрело во мне, тяжёлое и неотвратимое, как приговор. Но впервые за многие годы этот приговор дарил не боль, а надежду.