Silent Hill: Начало Начал (джен)

“Мне надо лишь пожелать” — прошептала Юдифь про себя, идя по темному лесу с окровавленными небесами. Звучало как бред, но мир вокруг и в самом деле исказился, так что девушка была готова поверить в любую, самую безумную идею насчет того, как управлять этим хаосом. “Где же ты, папа? Я ищу тебя, я иду к тебе…”. И у нее возникло странное чувство, что несмотря на кромешную тьму вокруг и отсутствие понимания, где она, тем не менее она в самом деле движется в правильном направлении. Или может быть она выдавала желаемое за действительное — но сейчас она была готова на всё, лишь бы не пасть духом, потому что это было единственное, что держало ее на ногах.

Пейзаж вокруг был неузнаваем — Юдифь не могла вспомнить такие очертания темного озерного берега, эти тропы, деревья и скалы, будто бы они тоже обрели жизнь и переползли с места на место. Но в конце концов она увидела темные силуэты бревенчатых домов и частокол форта. Вернее, то что от него осталось, потому что крепость была странно и страшно исковеркана какой-то чудовищной силой: половина вкопанных в землю кольев и земляной насыпи просто исчезла в бездонной пропасти, которая словно ножом разрезала форт, а часть бревенчатых сооружений была разбросана в разные стороны будто бы попаданием пушечного ядра — только вот Юдифь точно знала, что никаких пушек у индейцев никогда не было. Сила, разрушившая форт ее отца, была сотворена не медью и порохом, а чем-то иным.

В очередной раз пропуская бредущую мимо процессию дрожащих уродливых созданий, Юдифь наконец добралась до темного и изломанного бревенчатого дома внутри частокола — их с отцом дома. Внутри никого не было, но девушка помнила, что есть еще и глубокий подвал, где хранились припасы и где можно было укрыться от пожара или вражеского нападения. “В темноту, что скрывает ответы…” — повторила она слова Кристабель. Юдифь задержалась лишь у клавесина: ее пальцы медленно легли на клавиши и тишину прорезал грустный аккорд. Она откинула деревянный люк на полу и по лестнице стала спускаться вниз, машинально отметив, что спуск длился целую вечность, прежде чем она наконец ступила на твердую землю внизу, в темноте. “Реальность плавится, словно воск” — подумала она. “Раньше тут было всего с десяток ступенек. Все вокруг изменилось. И я сама тоже меняюсь”.

Внизу вместо простенькой подземной галереи оказался целый лабиринт, буквально кишащий дрожащими существами из кошмарных снов. Они не пытались причинить вред Юдифь, но тянулись к ней и сама мысль о том, чтобы коснуться их язв и мертвенно-бледной холодной кожи вызывала у девушки дрожь, поэтому она старалась как можно реже и быстрее проскальзывать мимо них. “Теперь они будут населять это место?” — думала она, прячась за поворотом от очередного трясущегося создания. “Кто они, мертвецы или те, кто так и не был рожден? Если тот сон — это правда, то они останутся здесь навсегда и будут жить в тенях бок о бок с людьми…”. Самой пугающей и вызывающей отчание была мысль о том, что теперь она стала замечать среди сонма странных существ особенный их подвид, облаченный в какое-то грязное и отвратительное подобие пуританского платья с чепцом. Эти более стройные и слабые существа сжимали покрытые язвами ладони будто в молитве и неразборчиво всхлипывали, будто немые. И каждый раз, когда Юдифь видела их, она невольно мысленно повторяла лишь одно имя: “Анна”. Эти существа своим видом обвиняли Юдифь, напоминая ей о той, что жестоко расплатилась за всё произошедшее, и каждая встреча с ними заново вскрывала свежие раны. Неужели теперь эти страшные отражения будут преследовать ее?

Исследуя лабиринт, она наконец уперлась в тупик: тоннель был заложен кирпичной кладкой, а на земляном полу лежала тяжелая кирка, какой орудуют каменотесы и строители. Юдифь наклонилась и подобрала ее, стиснула пальцы на деревянной рукояти и тут же выронила орудие — на ладони и пальцах тут же расцвели багровые капли крови. Вся рукоять кирки была покрыта шипами. “Что за орудие пытки?” — потрясенно подумала она, но перевела взгляд с окровавленных рук на стену и ее лицо ожесточилось. “Я должна оказаться там, по ту сторону, несмотря ни на что. Мне нужно узнать…”. И, стиснув зубы, она снова сжала в руках кирку, нанеся первый удар, а потом еще и еще. И стена постепенно начала разваливаться на куски.

— Папа, ты здесь? — негромко позвала она, заглядывая в темный проем на месте сорванной с петель двери в самой дальней кладовке по ту сторону разрушенной кирпичной стены. Некоторое время ответом ей было только молчание.

— Юдифь, это ты? — треснутым голосом ответила темнота изнутри и вскоре Юдифь различила сидящего на полу у стены отца. Его одежда была перемазана кровью, пальцы покрыты ссадинами и царапинами, волосы всклокочены и в глазах мерцали безумные огоньки. Рядом с ним на полу валялся окровавленный топорик и разряженный кремневый пистолет.

— Да, папа. Я вернулась к тебе.

— Молодец, дочка. Уже так темно, детям пора возвращаться домой после своих игр. — за кажущимся теплом его слов сквозило болезненное напряжение и будто сдавленный крик, готовый прорваться в любую секунду. “Я видела страшные вещи и Якоб тоже… Неужели и отец тоже окунулся в свои собственные кошмары? Что он мог увидать там — войны, через которые он прошел, лишения в путешествии через океан или что-то еще?”.

— Я должна спросить у тебя кое-что. — собравшись с духом, снова заговорила Юдифь, пытаясь поймать взгляд отца, но тот смотрел будто бы сквозь нее. — О моей маме.

— Но я же не мог знать, что всё так обернется. — невпопад пробормотал он, нервно поглаживая покрытый испариной лоб. — Всё это — просто безумие. Что если мне это снится? Как мне проснуться, Юдифь?

— Ты не ответил мне, папа. — покачала она головой. На ее сердце зрело тяжелое предчувствие. — Где Белое Облако, капитан Таунсенд? Что с ней?

— Белое Облако? — с задумчивым удивлением отец посмотрел сквозь нее. В нем на мгновение зажглась искра понимания, которую сменил испуг. А затем его лицо будто окаменело и взгляд потяжелел, клонясь к земле. Он долго молчал, прежде чем заговорил снова. — Она… на Острове Мертвых. Ее больше нет.

— Как, почему? — в груди Юдифь защемило от этих слов, из глаз полились слезы. Ей казалось, что она больше не сможет сделать ни одного вдоха.

— Я не мог ее отпустить. — глухим голосом продолжил отец. — Она хотела уйти вместе с тобой, забрать вас обеих у меня. Говорила, что вам двоим не место в поселении, в форте. Говорила, что я не люблю ее, если держу в этой тюрьме. Я не мог… Пуля попала ей прямо в сердце, ей не было больно. И в тот день я отвез ее на лодке на Остров Мертвых.

— Зачем, папа? — прошептала она, после чего на минуту они просто молчали во тьме.

— Мне стало страшно. — наконец вновь прошептал он. — Мысли о том, что я потеряю ее и тебя, вселили в меня ужас перед пустотой, что ждала меня на следующий день и на все оставшиеся дни моей жизни. Я испугался, что потеряю свой маленький рай, буду изгнан из него. Испугался единственный раз в жизни… И решил не дать ей отнять хотя бы тебя. Ведь у меня больше нет ничего, чтобы был смысл жить дальше. Любовь к тебе — вот то, что напугало меня. Любовь — это страшно. Я ведь не потеряю тебя, Юдифь? Я готов к наказанию за то, что я сделал, но только если ты меня не оставишь. Ты ведь не оставишь меня?

Она ничего ему не ответила, только покачала головой и посмотрела на него глазами, полными слез — с таким же разрезом, как у ее матери, но цветом как у отца. И медленно пошла прочь, оставляя закрывшего руками лицо капитана Таунсенда во тьме. То, что она услышала, оглушило ее, как пощечина.

“Я тебя потеряла, папа” — подумала она, ощущая неприкаянное чувство долгожданного освобождения от тяжкого груза и одновременно глубокую, безутешную печаль. Она поднималась из подвала по неестественно длинной лестнице, но разговор с отцом продолжал звучать эхом в ее голове. “Причем уже очень давно, но просто не замечала этого. Все это время ты скрывал от меня то, что сделал. Скрывал, что поддался страху и из трусости совершил страшный грех против той, которую должен был оберегать ради себя и своей дочери. Выходит, только ложь держала нас вместе все эти годы. Теперь тебя больше нет для меня. Мама мертва. Мне больше не к кому возвращаться”.

Она подумала, что слова отца о любви к ней странным образом отозвались на ее недавние размышления о Рае и Боге и слова Преподобного и Кристабель, которые каждый по-своему твердили об одном и том же. В самом деле: если любовь человека способна привести его к таким ужасным деяниям, то утверждение Преподобного, что “Бог есть Любовь”, должно внушить страх каждому, кто познал темную сторону любви. Ведь человек создан по образу и подобию Божию, а значит и в их любви могут быть расставлены одни и те же западни. В этом чувстве скрыто много страха и безрассудства — и на этом фундаменте можно выстроить нечто пугающее и ненадежное, но не Рай для блаженства или хотя бы покоя, как обещает Кристабель. Можно ли вообще обрести покой после всего, что было? Нет, одной лишь любви недостаточно, чтобы Рай не обратился Адом.

Выбравшись из ставшего чужим дома, Юдифь присела на бревно, вывороченное из частокола форта, и долго смотрела во тьму на озеро, покрытое рябью от падающих сверху алых капель.

Целую вечность спустя она вновь вышла во двор разоренного форта и уже не удивилась тому, что увидела там. Величественная и спокойная Кристабель в своем плаще с капюшоном терпеливо ждала ее, а позади повитухи-ведьмы в темноте высилась багрово-черная огромная фигура с острым клювом, обращенным к небу. Если бы Юдифь не знала, что это такое, то могла бы перепутать эту фигуру со странным зданием или резной деревянной статуей, но она уже понимала, что происходит. На этот раз вокруг пояса страшного гиганта было обернуто что-то вроде красно-белого ожерелья. Присмотревшись, оцепеневшая девушка поняла, что это: “головы, целая связка голов…”. Она столкнулась с застывшим взглядом остекленевших глаз Преподобного Смита, чьи серые волосы развевались на почетном месте в середине зловещего трофея. Прежде всегда гордый и уверенный в своей правоте, сейчас и на веки вечные мертвый взор Смита излучал лишь безбрежный ужас. “Чтож, он желал встретить демонов Ада и сразиться с ними. Он исполнил свое желание, испытав себя. А теперь это предстоит мне”. Из пелены алого дождя и сумерек медленно брели десятки дрожащих существ, почтительной толпой выстраиваясь вокруг небольшого двора и будто бы ожидая начала какой-то церемонии. На вывернутых и разбросанных брёвнах, на крышах уцелевших зданий громоздились десятки воронов. Все они терпеливо ждали.

— Итак, ты узнала правду, девочка? — нарушила тишину Кристабель. Юдифь пожала плечами, но не ответила. — Похоже узнала. Мне жаль тебя, я клянусь. То, что сделал твой отец, недостойно прощения. И ты будешь права, если сотрешь его из памяти, прежде чем мы создадим новый мир. Новый Рай, где тебе не будет больно и плохо. Он не будет похож на то царство зла, в котором мы появились на свет. Поверь мне, девочка, я знаю, о чем говорю. Этот мир безнадежен. Я похоронила столько хороших людей, что потеряла им счет, а священники только и твердят, что о Страшном Суде, которого всё нет и нет — и будет ли он? Война, голод, чума и ненависть правят здесь и им не будет конца и края. Только те, кто уйдут из этого мира в иной, заранее созданный, спасутся от бессмысленного страдания. Помоги мне создать этот новый мир!

— Бегство от боли — разве это когда-нибудь помогало? — печально улыбнулась Юдифь и покачала головой. — Новый мир без боли и слез… И как же мне его сотворить, Кристабель?

— Надо завершить то, что начал Красный Холм. Он обещал Красному Охотнику всю кровь племени в обмен на то, чтобы впустить духов с той стороны на священные земли. Вся кровь — значит и твоя тоже, Юдифь. Но не бойся, ты не умрешь, а переродишься. Как переродился и сам Красный Холм.

— Он еще жив? Я не встречала его больше с того дня. — с легким удивлением сказала Юдифь, но потом подняла взгляд над ведьмой и замерла.

— Ты уже поняла! — улыбнулась Кристабель. — Да, он отдал свою плоть и душу самому Старику и стал частью его здесь, так что на этой священной земле они стали единым целым. И Красный Холм продолжает жить после того, как перестало биться его сердце. Воистину, это место полно чудес! Теперь-то ты поняла?

— О да, это воистину чудесное место. — с иронией задумчиво проговорила Юдифь, глядя на чудовищный силуэт позади Кристабель. — И чудес становится все больше и больше…

Она смотрела на новое жуткое воплощение частицы души Красного Холма и думала о том, что могла бы сбросить оковы плоти и жить вечно в “Раю”, созданном по ее прихоти. Может быть со временем она бы забыла о том, кем была, и начала бы считать себя Богом, ведь все там было бы подвластно ее желаниям. “Омерзительно” — улыбнулась она. “Лучше умереть, растаять как лёд по весне в водах озера, чем провести вечность в слепом безумии, цепляясь за осколки прошлого и обманывая себя”. Она все для себя решила.

— Значит ты готова закончить?

— Да. — кивнула Юдифь. — Но не так, как ты думаешь. Знаешь, я поняла одно: прошлое может причинить много боли… Но эта боль не сломала меня. Я не бежала от правды и сполна ее приняла. Поэтому я не нуждаюсь в твоём “рае”, Кристабель. А он обойдется без меня и моей крови.

— Ты не поняла… — в смятении начала и осеклась ведьма. — Ты осознаешь, какая сила тебе досталась?

— Да, я осознаю. — твердо ответила девушка и достала из-за пояска платья длинное чёрное перо лебедя, пальцами удерживая его перед собой на вытянутой руке. — Мне досталась великая сила. Сила и смелость принять то, что произошло, и жить дальше, а не бежать от себя и ответственности за свою жизнь, не пытаться обманывать себя и других лживыми видениями. Я держу в своих руках перо истины. Как черный лебедь отрицает белый туман этого озера и навеянные им кошмары самим своим существованием — так и я отрицаю твой “Рай”, Кристабель.

— Безумная! — воскликнула повитуха, наконец потеряв терпение. — Мы в шаге от него, а ты хочешь испортить всё?! Кзучилбар, иди, забери то, что принадлежит тебе! Возьми ее кровь! Или возьми мою! Молю тебя! Приказываю тебе!

Но ее возглас не сдвинул с места темную гору с устремленным в небо огромным клювом, хотя среди воронов и дрожащих фигур прошла беспокойная волна. “Кзучилбар!” — вновь воскликнула она, но уже с меньшей уверенностью, так что этот выкрик звучал почти жалобно. И вновь демон не двигался, будто ждал чего-то иного. А Юдифь с удивлением поняла, что безликое чудовище ждет… ее собственных слов. Все они ждут ее распоряжений — последней из племени Нипмук шаманки-провидицы, наконец нашедшей своего духа, Черного Лебедя, покровителя человеческой смелости перед самой мрачной судьбой и хранителя звёзд в темноте. Ведь в самом деле: она последняя среди тех, кто связан с этой землёй своей кровью! На ней сходятся все пути, переплетаются все нити. Ее охватила легкая дрожь от волнения: нужно обдумать каждое слово, которое сейчас прозвучит. Детство кончилось безвозвратно и она должна говорить как взрослая мудрая женщина.

— Красный Охотник! — наконец произнесла Тихое Озеро и заметила, как замерли все уродливые фигуры и черные птицы. — Ты получил достаточно, как и тот, кто призвал тебя. Было пролито достаточно крови. Мне же твоя сила не нужна, уходи и возвращайся в свой темный сон. Быть может, тебя вновь призовут, но это буду не я. Кристабель, ты…

Девушка задумалась, но увидев как побелевшую и замершую от страха ведьму окружили дрожащие существа, поспешила продолжить:

— Не трогайте ее, она должна покинуть это место и никогда больше не возвращаться. — Юдифь встретила ненавидящий взгляд Кристабель и выдержала его. — Уходи, убирайся прочь отсюда. И помни, что духи этой земли покарают тебя, если вздумаешь вернуться.

— Но я всё же вернусь. Не для того я пережила столько горя в этом проклятом мире, чтобы просто так отступиться. — злобно улыбаясь, покачала головой Кристабель. — Я найду способ. Или мои новые ученики. Я воссоздам нашу веру и мы снова придем на обетованную землю. Мы все же построим наш Рай, Юдифь, ты не сможешь изменить предначертанное.

— Я не могу знать, получится ли это у меня, но я постараюсь. — пожала плечами Тихое Озеро. — В отличие от тебя я готова к любому будущему. Надеюсь, у меня тоже однажды будут достойные ученики.

Покрытые язвами руки трясущихся фигур принялись буквально выталкивать Кристабель за пределы форта, так что она в конце концов не выдержала их холодных прикосновений и пошла прочь, то и дело оглядываясь. А Тихое Озеро вдруг поняла, что кровавый дождь прекратился и небеса посветлели. Руины форта Толука начал окутывать туман, что пришел с озера, белый и чистый. В нем постепенно растаяли и Кристабель, и дрожащие существа, а затем и кружащие в воздухе вороны. Последним бастионом крови и тьмы в белизне оставалась треугольная голова самого Повелителя Воронов — и скрытой в нем частицы души Красного Холма. Тихое Озеро смотрела на него, пока и он не скрылся в тумане.

Сковавшее девушку напряжение наконец отпустило ее — вместе с последними силами, так что она едва держалась на ногах. Туман окутывал ее, словно облако, но теперь она видела в нем намного больше, чем просто белую хмарь. Она почему-то знала, что уже не найдет в брошенной индейской деревне ни Якоба, ни Анну, а в подвале разрушенного форта уже не отыщет отца. Все они стали одновременно и близко, будто у самого сердца, и безнадежно далеко. “Каждый из них в итоге остался с самим собой” — подумала Тихое Озеро. “Мне остались лишь воспоминания о них”. Она ощутила грусть и вместе с тем отрешенное и неприкаянное чувство — свободу в своем теперь уже окончательном одиночестве. Но все же оставалось и нечто незавершённое.

“Я должна вновь увидеть особенный сон, но на этот раз я сама буду направлять его. Я хочу увидеть тебя, мама. Теперь я готова”. С этой мыслью Тихое Озеро неспешно вернулась в то место, где несколько дней назад уронила в воды белый цветок, прежде чем ее окликнула Анна. Девушка легла на берегу на бок, свернувшись калачиком на траве и подложив под голову руку. Она долго смотрела на танец тумана над темными водами, прежде чем ее веки потяжелели и она погрузилась в омут нового сна — уже как его хозяйка, а не безвольная жертва.