Дом Луны и Солнца (джен)

Использованы личные записи Ритмара Эрта

Несколько дней меня очень вдохновляло сознание, что самый крутой парень школы сам выбрал меня и пригласил в свой круг. Круг избранных. Мы болтали о чем-то на переменах, когда он вдруг решал подойти и поздороваться. И я гордо расправлял плечи, тихонько поглядывая по сторонам и ища в толпе завистливые взгляды… Борк смотрел на меня с легкой улыбкой, снисходительно и покровительственно. Как и любой 16-летний парень смотрит на младших. Но даже этого мне было более, чем достаточно. О незаконченном деле с матушкой Маррой я не то чтобы забыл — просто отодвинул эту тяжкую обязанность подальше, в темный угол под названием «как-нибудь на днях», где сломанный маяк время от времени вспыхивал, обжигая совесть безжалостным светом правды. Но через мгновение его заслоняли другие, более яркие и приятные мысли.

Наконец настал тот день, когда меня позвал Фонц и сообщил:

— Сегодня, Рит. Около трех пополудни. Встречаемся на углу Гончарной и переулка Светлячков. Борк считает, что ты готов к вступительному испытанию и хочет тебя принять. Ты придешь?

— Да, конечно, — закивал я.

— Постарайся не опаздывать — шеф этого не любит, — хмыкнул Фонц.

Он хлопнул меня по плечу и скрылся в гомонящей толпе школьников.

Внутри у меня все затрепетало и скрутилось в тугой узел. Странная смесь страха и азарта, тщеславия и предвкушения серьезного события, о котором ты ничего не знаешь, а потому не можешь подготовиться. Но выбор был сделан. Поэтому я примчался домой, быстро проглотил оставленный мне обед, переоделся и поскорее выскочил из дома, пока Милукка не вернулась. Мне не хотелось врать о том, куда я отправился, и тем более не хотелось говорить правду.

Я прибыл на место за пять минут до назначенного, мне очень хотелось доказать, что я действительно тот ответственный и взрослый молодой человек, которым меня посчитали. Там уже был Фонц и еще двое ребят из компании Борка. Он сам появился ровно в тот момент, когда часы на колокольне неподалеку пробили три раза — эффектно вывернул из-за угла в сопровождении двух адъютантов, покручивая на пальце блестящий брелок от ключей.

— Что ж, Ритмар Эрта, — произнес он, улыбаясь уголками губ и пронизывая меня взглядом своих глаз-льдинок. — Думаю, ты навсегда запомнишь этот день, потому что с этого момента для тебя все изменится. Ты готов пройти испытание?

— Да, — хрипло откликнулся я, чувствуя, как в животе снова все сжалось в тугой болезненный комок.

— Тогда начнем!

Борк кивнул и дал знак своим адъютантам. Один из них подошел ко мне и завязал мне глаза синим шелковым платком. Потом меня куда-то повели. Мы шли в полном молчании. Я слышал лишь как снова прозвенели часы на колокольне, отмечая четверть часа. Звук стал тише, значит, мы удалялись в противоположную сторону. Несколько раз останавливались, повернули и совсем скоро я, знавший Гвельц как свои пять пальцев, уже не имел ни малейшего представления о том, где нахожусь в данную минуту. Я прилагал все усилия, чтобы не выдать свое волнение и страх, нараставший с каждой минутой. Что они задумали? Где мы? То и дело в голове мелькала мысль, что самое время сорвать повязку с глаз и прекратить этот нелепый спектакль, но почему-то я упорно ее отгонял и покорно, не выказывая никакого сопротивления, следовал за теми, кто вел меня под руки в пугающую неизвестность.

Наконец, скрипнула железная калитка. Потом еще несколько шагов и кто-то зазвенел ключами. Опять скрип открываемой двери. Из помещения, куда мы входили, дохнуло прохладой… Опять звон ключей. Мы спустились по крутой лестнице, меня усадили и связали сзади руки. Впрочем, не слишком старательно. Кто-то набросил мне что-то на плечи.

— Если ты на самом деле умен и находчив, ты довольно скоро справишься с этими путами, — проговорил Борк. — И все поймешь, Ритмар Эрта.

Зашуршали шаги, где-то наверху снова скрипнула дверь и наступила оглушительная тишина. Я пошевелил связанными руками, через несколько минут освободился и наконец стащил с глаз шелковую повязку.

Еще несколько мгновений я привыкал к полутьме. Опустив взгляд, я обнаружил куртку, упавшую у меня с плеч, стоящую на полу масляную лампу, коробок спичек и лист бумаги, на котором было написано лишь несколько слов: «Встретимся через 24 часа». Вот, значит, как…

Я стал озираться. Меня заперли в каменном подвале. Длинное узкое окошко под потолком, закрытое снаружи железной решеткой, служило единственным источником света, который пока позволял мне ориентироваться. Меня окружали длинные каменные ящики, расположенные в два ряда вдоль стен, украшенных довольно красивой мозаикой.

Я наконец понял, где нахожусь. И от страха меня бросило в дрожь.

Это был склеп под полом кладбищенской часовни. Нас однажды приводили сюда, после траурной линейки, посвященной жертвам Расправы. Кажется, вспомнил я, в этом склепе похоронены две семьи, убитые во время тех ужасных событий…

Я заставил себя подойти к стене. Там висели небольшие металлические таблички с именами и датами. «Веркульт Тумир. 353-361 г. э. Часов». Мальчик восьми лет. Рядом я нашел таблички с именами его родителей и, видимо, старшей сестры — ей было почти восемнадцать… У противоположной стены тоже были каменные тумбы и таблички с именами, но туда не проникал солнечный свет, а единственную лампу я решил поберечь, чтобы хватило продержаться до утра.

Я снова сел, уставившись на оконную решетку и стараясь не думать о том, где нахожусь. Но получалось плохо. Едва я остался наедине с самим собой, как все сомнения, терзания, страхи последних двух недель навалились на меня с новой силой. И теперь у меня не было способа избавиться от них. Некуда было бежать, нечем было заглушить голос совести, охладить разыгравшееся воображение, погасить ужас, который нарастал с каждой минутой.

Мое героическое намерение выдержать испытания и проявить здравомыслие и стойкость стремительно исчезало вместе с последними лучами света. В какой-то момент солнце ушло за угол часовни, и теперь я оказался в настоящем загробном царстве, где обитают лишь тени и стоит такая невыносимая, страшная тишина, что каждый шорох, даже производимый мной самим, бил по нервам и прошивал насквозь, будто молния. Я боялся дышать, потому что боялся услышать еще чье-то дыхание рядом. Я боялся открывать глаза, потому что в синеватых бликах, блуждающих по стенам, мне то и дело чудились какие-то потусторонние вещи. Сидеть с закрытыми глазами было еще хуже — воображение рисовало мне картины одну страшнее другой. И тщетно я пытался отвлечься, заставить себя думать о чем-то другом — мужество стремительно покидало меня.

Так прошло несколько часов. Когда солнце село, а склеп окончательно погрузился в полную темноту, я дрожащими руками зажег лампу. Собрав в кулак всю свою волю, я попытался взять себя в руки и принялся считать. Почему-то именно числа всегда помогали мне прийти в себя — когда окружающий хаос переводишь в то, что можно посчитать, возникает иллюзия порядка, смысла. А обнаружив порядок, всегда легче успокоиться.

Я Ритмар Эрта, мне 12 лет. Я родился в июне 389 года и почти ничего не помню о своем отце, который исчез, когда мне было всего три года. Луковке повезло больше — ей было семь. И у нее воспоминаний гораздо больше, чем у меня…

Луковка.

У меня вдруг перехватило дыхание: они ведь не знают, где я! Ни мама, ни сестра. Будто мало им горя в последнее время — еще искать всю ночь и думать страшное… Я вскочил, поднялся по крутой каменной лестнице и изо всех сил дернул дверь. Разумеется, это не принесло никакой пользы — она была надежно заперта. Я снова пошел вниз, к огоньку лампы, стараясь смотреть только на него, стараясь не думать.

Но остановить поток образов и мыслей я уже не мог. И напрасно я призывал на помощь любимые числа — стало только хуже. Я вдруг осознал, что сейчас 8 сентября 401 года, а значит, завтра — годовщина Расправы. Ровно 40 лет, как в Нейтонии прокатилась волна массовых убийств. Ровно 40 лет, как лунарии отняли жизнь у этих людей, которые покоятся теперь здесь, запертые в каменных саргофагах. А что, если их души решат, что, придя сюда, я нарушил их покой и придут сообщить мне об этом? И поймут, что я тоже — один из них. Что я тоже умею слышать голос из голубых раковин…

Я закутался в куртку, переставил свою табуретку и лампу к той стене, где не было саркофагов, сел и, уже не пытаясь совладать со своими чувствами, заплакал. Что-то надломилось во мне в этот момент. Чудовищный страх и отчаянье захватили меня. Слезы постепенно переросли в надрывный плач. Я был не просто напуган — мне казалось, что я заживо погребен. Что за мной никто не придет. Ни мама, ни сестра не знают, где меня искать. Не знают, в какую беду я попал. Поэтому мне суждено умереть страшной смертью от голода и жажды, здесь, среди этих ужасных каменных ящиков. И еще одна мысль, которая была хуже всех остальных — что вот-вот из гробов поднимутся тени невинно убитых, и маленький мальчик Тумир, полупрозрачный, неумолимый судья, покажет на меня пальцем и прошелестит: «Меня убил ты!»

Меня трясло, будто в припадке, я задыхался, но все же до последнего пытался взять себя в руки, хотя это было бесполезно. Волна паники в конце концов подхватила и поглотила меня целиком. Поэтому когда раздался громкий скрежет, а пламя в лампе качнулось от сквозняка, я лишь отшатнулся к стене, закрыл голову руками и завопил что есть мочи…

Я успел заметить какие-то темные тени. И спасительная, освобождающая пустота наконец приняла меня в свои объятия.