Иллидан: Страж Пандоры (джен)

Утро пришло серым и влажным — низкие облака цеплялись за верхушки деревьев, и мелкий дождь сеялся сквозь полог леса, превращая воздух в тёплый туман. Иллидан проснулся от звука капель, барабанящих по листьям над его хижиной, и несколько мгновений лежал неподвижно, прислушиваясь к этому мерному ритму.

Боль в плече стала слабее — теперь она напоминала о себе только при резких движениях. Он осторожно согнул и разогнул левую руку, проверяя диапазон. Лучше. Не идеально, но достаточно для того, что он планировал.

Он встал, размялся — насколько позволяло тесное пространство хижины — и вышел наружу.

Деревня просыпалась медленно, нехотя. Дождь загнал большинство жителей под крыши, и только несколько фигур мелькали на мостах и платформах между деревьями. Иллидан спустился по влажным ступеням из переплетённых корней и направился к ручью на краю поселения — умыться, очистить мысли.

Он не дошёл.

Лала'ти ждала его у развилки троп. Она стояла под широким листом, который какой-то заботливый на'ви когда-то закрепил здесь как естественный навес, и её силуэт был почти неразличим в утреннем полумраке. Но Иллидан узнал её раньше, чем увидел — по запаху, по той особой неподвижности, с которой она держалась.

— Ты ждёшь меня, — сказал он, останавливаясь в нескольких шагах от неё.

Это не было вопросом.

— Да. — Её голос был тихим, почти заглушённым шумом дождя. — Мне нужно сказать тебе кое-что. То, что я не смогла сказать вчера, при всех.

Иллидан молча ждал.

Лала'ти вышла из-под своего укрытия, позволяя дождевым каплям падать на её кожу. Она не обращала на них внимания — её взгляд был прикован к его лицу с такой интенсивностью, что любой другой на его месте почувствовал бы себя неуютно.

— Вчера ночью я не спала, — начала она. — Лежала рядом с Ней'темом, смотрела в темноту и думала. О тебе. О моём сыне. О том, что произошло.

Она сделала паузу, собираясь с мыслями.

— Мой сын боялся этого испытания больше всего на свете. Он не говорил мне, но я знала. Матери всегда знают. Я видела, как он не спал ночами за неделю до назначенного дня. Как его руки дрожали, когда он проверял тетиву. Как он смотрел на лес — не с предвкушением охотника, а со страхом жертвы.

Иллидан слушал молча. Дождь стекал по его коже, но он не замечал его.

— Он боялся не смерти, — продолжала Лала'ти. — Он боялся позора. Боялся вернуться с пустыми руками. Боялся увидеть разочарование в глазах отца. В моих глазах. — Её голос дрогнул. — Он думал, что мы перестанем его любить, если он провалится. Глупый, глупый мальчик. Как будто любовь матери зависит от того, сколько зверей ты убил.

Она подошла ближе — так близко, что Иллидан мог видеть капли дождя на её ресницах.

— Я никогда не говорила ему этого. Никогда не говорила, что горжусь им просто потому, что он есть. Что мне не важно, станет он великим охотником или нет. Я думала, что успею. Думала, что после испытания, когда всё закончится, я скажу ему... — Её голос сорвался, и она замолчала, пытаясь справиться с собой.

Иллидан стоял неподвижно. Он не знал, что делать с этим — с её болью, с её признанием. Тысячи лет войны не научили его утешать. Только убивать. Только выживать.

— Теперь я никогда не смогу сказать ему это, — произнесла Лала'ти, когда снова обрела голос. — Потому что его больше нет. Ты занял его место. Ты, кто бы ты ни был.

Она подняла руку и коснулась его лица — провела пальцами по скуле, по линии челюсти, как делала это в хижине целителей три дня назад. Но теперь в этом жесте было что-то иное. Не поиск знакомого. Прощание.

— Мой сын боялся этого испытания больше всего на свете, — повторила она, и её глаза встретились с его. — Он никогда бы не убил палулукана голыми руками. Он бы убежал. И я бы любила его за это, потому что он остался бы жив.

Пауза. Дождь шумел в листьях.

— Кто ты?

Вопрос, который она уже задавала. Но теперь он звучал иначе — не как обвинение, не как требование. Как последняя попытка понять.

Иллидан смотрел на неё, и где-то глубоко внутри, в том месте, которое он считал давно омертвевшим, что-то отозвалось на её боль. Он не мог дать ей то, чего она хотела. Не мог вернуть ей сына. Не мог притвориться тем, кем не был.

Но он мог дать ей правду. Или хотя бы её часть.

— Я не знаю, кто я теперь. Возможно, твой сын все еще живет во мне, и просто вспомнил свою прошлую жизнь, — сказал он, и его голос был тише, чем обычно. Менее контролируемым. — Я помню... вещи. Имена. Лица. Запахи. Я помню твой голос, поющий колыбельную — песню про рыбу, которая хотела летать и которая в конце нашла море в небе. Я помню, как пахнет твоя стряпня, когда ты готовишь праздничное блюдо из корней таро. Я помню, как ты смеёшься, когда отец рассказывает свои старые охотничьи байки — те, которые ты слышала сотню раз.

Глаза Лала'ти расширились. Это были детали, которые знал только Тире'тан. Детали, которые не мог знать никакой злой дух, вселившийся в чужое тело.

— Но внутри... — Иллидан запнулся, подбирая слова, — ...там, где должен быть страх, там, где должна быть неуверенность, там, где должен быть твой сын... там что-то другое. Что-то старое. Твёрдое. Холодное.

Он помолчал.

— Я уже говорил тебе — я помню, как он плакал в лесу за день до испытания. Как он сидел под корнями старого дерева, обхватив колени руками, и думал о том, что лучше бы ему умереть, чем опозориться перед тобой. Я помню это так ясно, как будто это было со мной.

Лала'ти вздрогнула. Она не знала об этом. Тире'тан никому не рассказывал.

— Но когда я вспоминаю это, — продолжил Иллидан, — я не чувствую его страха. Я чувствую только... тень. Эхо чужой эмоции. Как будто смотришь на чью-то боль через толстое стекло.

Он замолчал. Дождь продолжал падать, стекая по его лицу, как слёзы, которых он не мог пролить.

Лала'ти долго смотрела на него. Её рука всё ещё касалась его щеки — мокрая от дождя, тёплая, дрожащая.

— Моего сына больше нет, — сказала она наконец, и это было не вопросом, а констатацией. — Того мальчика, которого я родила и растила... его больше нет. Что бы ни случилось у Нейралини той ночью... оно забрало его.

Иллидан не ответил. Ответа не требовалось.

— Но ты... — она убрала руку от его лица и отступила на шаг, — ...ты несёшь в себе что-то от него. Его память. Его лицо. Часть его... сущности, может быть. Я не понимаю, как это работает. Я не шаманка, не целительница. Я просто мать.

Она выпрямилась, и что-то в её позе изменилось. Плечи расправились. Подбородок поднялся. Она больше не была сломленной женщиной, оплакивающей сына. Она была... чем-то другим. Кем-то, кто принял решение.

— Я не могу любить тебя как сына, — сказала она твёрдо. — Это было бы ложью. Предательством его памяти.

Иллидан кивнул. Он не ожидал ничего другого.

— Но я могу... — она запнулась, подбирая слова, — ...я могу быть рядом. Не как мать. Как... как кто-то, кто помнит его. Кто знал его. Кто может рассказать тебе о нём то, чего ты не помнишь. Чтобы хоть что-то от него осталось в этом мире.

Она посмотрела ему в глаза.

— Это всё, что я могу дать. Этого достаточно?

Иллидан смотрел на неё — на эту женщину, которая только что потеряла сына во второй раз, окончательно, бесповоротно. Которая признала, что существо перед ней — не её ребёнок. И которая всё равно предлагала... что? Не любовь. Не принятие. Но присутствие. Связь. Мост между тем, кем он был, и тем, чьё место он занял.

Он не заслуживал этого. Он знал это с абсолютной уверенностью. Он украл у неё сына, пожрал его сущность, занял его жизнь. Он был чудовищем по любым меркам, которые она могла понять.

И всё же...

— Достаточно, — сказал он. — Спасибо.

Слово вырвалось прежде, чем он успел его остановить. Он не помнил, когда в последний раз говорил «спасибо» и имел это в виду. Может быть, никогда.

Лала'ти кивнула — коротко, сдержанно. Она не улыбнулась, но что-то в её лице смягчилось.

— Я пойду, — сказала она. — Ней'тем проснётся и будет искать меня.

Она повернулась и пошла по мокрой тропе обратно к деревне. Иллидан смотрел ей вслед, пока её силуэт не растворился в пелене дождя.

Он простоял под дождём ещё долго — достаточно долго, чтобы промокнуть насквозь, чтобы вода пропитала повязки на плече, чтобы холод проник в кости. Это было неразумно с медицинской точки зрения. Мо'ана отчитала бы его за такое пренебрежение к собственному здоровью.

Но ему нужно было это время. Время, чтобы обработать то, что только что произошло.

Лала'ти приняла решение. Не простила его — прощать было нечего, потому что она не считала его виноватым в том смысле, в каком можно винить разумное существо. Она просто... признала реальность. Адаптировалась к ней. Нашла способ жить с тем, что случилось.

Это было сильнее, чем он ожидал от неё. Сильнее, чем он ожидал от любого существа в подобной ситуации.

Он думал о своей собственной матери — Лилиане Ярость Бури, чьё лицо он почти не помнил. Она умерла, когда он и Малфурион были ещё совсем молоды, задолго до того, как их пути разошлись, задолго до того, как мир узнал имя Иллидана. Он не знал, как бы она отнеслась к тому, кем он стал. Вероятно, с ужасом. Вероятно, отреклась бы от него, как отреклись все остальные.

Но Лала'ти... Лала'ти потеряла сына и всё равно нашла в себе силы протянуть руку тому, кто занял его место. Не из любви. Из чего-то другого. Из того упрямого, несгибаемого стержня, который, видимо, был у всех матерей, независимо от того, в каком мире они жили.

Он развернулся и пошёл обратно в деревню. Дождь начинал стихать, и сквозь разрывы в облаках пробивались первые лучи солнца.

День прошёл в рутинных заботах. Мо'ана действительно отчитала его за промокшие повязки — долго и сердито, на языке, половину слов которого он не понял, но общий смысл был ясен. Она сменила перевязку, намазала рану свежей порцией жгучей мази и велела ему сидеть в хижине до вечера.

Он не послушался, конечно. Как только она ушла, он вышел наружу и начал исследовать деревню — не праздно, а с целью. Он запоминал расположение хижин, пути между ними, места, где можно было пройти незамеченным, и места, где любой шаг был на виду. Он изучал жителей — кто чем занимался, кто с кем разговаривал, какие группы формировались естественным образом.

Это была разведка. Та же разведка, которую он проводил бы перед штурмом вражеской крепости или перед проникновением в логово врага. То, что «враг» здесь был абстрактным понятием, не имело значения. Информация всегда была оружием.

К полудню дождь прекратился окончательно, и деревня ожила. Дети высыпали на мосты и платформы, их смех и крики наполнили воздух. Женщины вынесли на просушку всё, что успело отсыреть. Охотники начали собираться у главной платформы, обсуждая планы на вечернюю вылазку.

Иллидан наблюдал за всем этим с ветки высокого дерева, куда забрался, чтобы получить лучший обзор. Он видел, как Тсу'мо со своей свитой прошёл через центральную площадь — их взгляды скользнули по окрестностям, но вверх они не смотрели. Он видел, как Ка'нин помогал матери нести корзину с корнями — его друг двигался осторожно, то и дело оглядываясь, словно ожидая, что Иллидан появится из-за угла. Он видел, как группа молодых охотников собралась у тренировочной площадки, и среди них — Нира'и, девушка-следопыт с внимательными глазами.

И он видел, как Цахик вышла из своей хижины, посмотрела прямо на то дерево, где он сидел — как будто точно знала, где он находится — и едва заметно кивнула.

Время пришло.

Нейралини стояло на небольшой поляне в получасе ходьбы от деревни — не то же древо, у которого произошло его «пробуждение», но похожее. Меньше, моложе, его корни ещё не успели сплестись в тот лабиринт, который окружал старое Древо Душ. Но сияние было таким же — мягкое, пульсирующее свечение, которое, казалось, исходило из самой сердцевины ствола.

Цахик уже ждала его. Она сидела на одном из корней, скрестив ноги, её цвату лежала на коленях, а глаза были закрыты. Но когда Иллидан вступил на поляну, она открыла их — как будто почувствовала его приближение.

— Ты пришёл, — сказала она. — Хорошо. Садись.

Иллидан сел напротив неё, на другой корень. Земля здесь была мягкой, покрытой толстым слоем мха, и под ним ощущалась странная вибрация — как будто сама почва дышала.

— Прежде чем мы начнём, — произнесла Цахик, — я хочу, чтобы ты понял одну вещь. То, чему я собираюсь тебя учить — это не магия. Не сила, которую можно взять или украсть. Это... связь. Отношение. Разговор между тобой и всем, что живёт.

— Я знаю, — сказал Иллидан. — Я пробовал прошлой ночью. Пытался приказать Эйве. Она не ответила.

Цахик кивнула, и на её губах мелькнула тень улыбки — не насмешливой, скорее понимающей.

— Конечно не ответила. Ты пришёл к ней как завоеватель, требующий дани. Она не понимает такого языка. Или понимает — но не желает на нём говорить.

— Тогда научи меня правильному языку.

— Это не так просто. — Цахик выпрямилась, и её тон стал серьёзнее. — Язык, о котором я говорю, нельзя выучить как набор слов или правил. Его нужно... почувствовать. Принять. Стать его частью.

Она замолчала, глядя на него с тем изучающим выражением, которое он уже начал узнавать.

— Ты — воин, — сказала она. — Ты сам это признал. Всю свою жизнь ты брал силой то, что хотел. Сражался. Побеждал или проигрывал. Это... — она указала на светящееся дерево за своей спиной, — ...это требует противоположного. Не брать — отдавать. Не сражаться — принимать. Не побеждать — сливаться.

— Звучит как капитуляция.

— Для тебя — возможно. Но это не так. — Она наклонилась вперёд. — Река не капитулирует перед берегами. Она течёт вместе с ними. И со временем она прорезает даже самый твёрдый камень — не силой удара, а постоянством присутствия.

Иллидан обдумал её слова. Они напомнили ему кое-что — уроки, которые он отвергал тысячи лет назад, слова, которые презирал как слабость.

«Сила друида — в принятии, а не в захвате».

Голос Малфуриона. Его проклятого брата, который всегда был прав — и которого он всегда ненавидел именно за это.

— Допустим, я готов попробовать, — сказал он вслух. — С чего начать?

Цахик улыбнулась — на этот раз полноценно, и морщины на её лице сложились в узор, который делал её похожей на древнюю, мудрую черепаху.

— С самого простого. С того, чтобы замолчать.

Первый урок оказался именно таким, каким она его описала: абсурдно простым и невыносимо сложным одновременно.

Цахик велела ему сесть удобно, закрыть глаза и просто... слушать. Не анализировать. Не классифицировать. Не планировать. Просто слушать звуки леса вокруг — шелест листьев, пение птиц, жужжание насекомых, далёкий плеск воды.

Для Иллидана это было пыткой.

Его разум не умел бездействовать. Каждый звук автоматически запускал цепочку анализа: источник, расстояние, потенциальная угроза. Шорох в кустах — мелкое животное, грызун, не опасно. Крик птицы — сигнал тревоги, что-то потревожило стаю на северо-востоке. Шелест листьев — ветер с запада, три-четыре метра в секунду.

— Ты снова считаешь, — голос Цахик прорезал его концентрацию. — Я вижу, как двигаются твои глаза под веками. Прекрати.

— Я не могу просто прекратить думать.

— Можешь. Ты просто не хочешь. — Она помолчала. — Мышление для тебя — это контроль. Способ держать мир на расстоянии, анализировать его, манипулировать им. Отказаться от мышления — значит отказаться от контроля. Это пугает тебя.

Иллидан открыл глаза и посмотрел на неё.

— Я не боюсь.

— Нет, — согласилась она. — Ты не боишься боли. Не боишься смерти. Но ты боишься потерять себя. Раствориться. Стать частью чего-то, что больше тебя.

Она попала в цель. Он не показал этого — лицо осталось неподвижным — но она всё равно увидела. Как она это делала — он не понимал.

— Эйва не отнимет тебя, — сказала Цахик мягче. — Она не поглощает, не порабощает. Она... включает в себя. Делает частью целого, но не уничтожает отдельного. Это как... — она поискала сравнение, — ...как нота в песне. Нота не перестаёт быть нотой, когда звучит вместе с другими. Она становится чем-то большим — частью мелодии.

— Красивая метафора.

— Не метафора. Факт. — Она указала на его цвату. — Когда ты соединяешься с другим живым существом через это — с животным, с растением, с самой Эйвой — ты не исчезаешь. Ты расширяешься. На время ты становишься больше, чем был. А потом возвращаешься к себе — но уже с тем, что узнал, что почувствовал.

Иллидан посмотрел на свою цвату — пучок розоватых нейронных щупалец, которые слабо шевелились сами по себе. Он помнил ощущение от контакта с растением прошлой ночью — тот «океан шёпотов» за пределами простого сознания цветка. Он помнил, как отдёрнулся.

— Я попробую ещё раз, — сказал он.

— Не торопись. Сначала научись слушать без анализа. Потом — чувствовать без защиты. И только потом — соединяться без страха.

— Сколько это займёт?

Цахик пожала плечами.

— У обычного ребёнка — несколько лун. У взрослого, который учится заново — больше. У тебя... — она посмотрела на него оценивающе, — ...не знаю. Ты не обычный. Твой разум силён, но закрыт. Как крепость. Нужно найти ворота, которые ты согласишься открыть.

Она поднялась.

— На сегодня достаточно. Практикуй слушание — каждый день, по меньшей мере час. Найди тихое место, сядь, закрой глаза. И когда поймаешь себя на анализе — остановись. Начни сначала. Снова и снова, пока не научишься.

— Это всё? — Иллидан не скрыл разочарования. — Я думал, ты научишь меня чему-то... большему.

— Я научу. Когда ты будешь готов. — Она посмотрела на него сверху вниз. — Воин, который не умеет ждать — не воин. Он просто На’ви с оружием. Ты сам сказал, что вёл войны тысячи лет. Неужели за это время не научился терпению?

Иллидан промолчал. Она была права — и это раздражало его почти так же сильно, как когда-то раздражала правота Малфуриона.

— Завтра, — сказала Цахик, уже уходя. — В это же время. И принеси что-нибудь поесть — уроки на пустой желудок плохо усваиваются.

Он остался на поляне один.

Нейралини мерцало в сгущающихся сумерках, его свечение становилось ярче по мере того, как угасал дневной свет. Иллидан сидел неподвижно, глядя на дерево, и думал.

Цахик хотела, чтобы он научился «слушать без анализа». Чувствовать без защиты. Открыться тому, что больше его.

Всё это противоречило каждому инстинкту, каждому уроку, каждому опыту его долгой жизни. Он выжил потому, что анализировал. Потому, что защищался. Потому, что никогда, никому не открывался полностью.

Последний раз, когда он позволил себе быть уязвимым — по-настоящему уязвимым — был... когда? Когда он признался Тиренд в своих чувствах? Это закончилось катастрофой. Когда он поверил, что Легион может быть побеждён изнутри? Ещё одна катастрофа. Каждый раз, когда он открывался, мир бил его по этому открытому месту.

Но здесь... здесь у него не было выбора. У него не было магии. Не было демонической силы. Не было армии за спиной. Всё, что у него было — это тело юного на'ви и связь с планетарным сознанием, которое отказывалось подчиняться его воле.

Если он хотел выжить в этом мире — по-настоящему выжить, а не просто существовать — ему нужно было научиться его правилам. Даже если эти правила противоречили всему, во что он верил.

Он закрыл глаза.

Слушай, — сказал он себе. — Просто слушай.