Монстр и Красотка (гет)

На следующее утро она не могла заставить себя встретиться с ним взглядом. Всё в ней кричало о провале. Он полулежал в кровати, глядя в окно, и в его позе читалась та же усталая отстранённость.

— Будете есть? — спросила она, глядя куда-то в район его плеча.

— Тошнит, — отказался он.

— Тогда я принесу зелья.

Она выскочила из комнаты и вернулась с зельями. Он выпил их не глядя, и через некоторое время тяжёлый лекарственный сон снова забрал его.

— Вам лучше? — спросила она вечером, когда он пришёл в столовую.

— Терпимо, — коротко бросил он.

Панси глубоко вздохнула, сжала пальцы в кулаки и выдохнула то, что собиралась сказать весь день.

— Мне жаль. Я так верила, что если мы будем соблюдать режим, не будем спорить… а вышло только хуже.

Он медленно повернул голову. На его лице было искреннее, неподдельное удивление.

— При чём тут вы? — его хриплый голос прозвучал почти недоуменно. — Это я… это оно со мной происходит. Не вы его вызвали.

— Я своей ерундовой теорией спровоцировала приступ, — вырвалось у неё, и в голосе впервые прозвучала не сдержанность, а отчаяние. — Накопленное раздражение… это вырвалось, прорвалось как нарыв.

Смит несколько секунд молча смотрел на неё, и в его зелёных, слишком ярких глазах мелькнуло бессилие.

— Паркинсон, — сказал он тихо. — Перестаньте. Вы не виноваты, что я превращаюсь в животное. И уж точно не вы его «спровоцировали». Оно приходит, когда хочет. Ваша… теория… тут ни при чём.

Он отвернулся и снова уставился в окно.

— Спасибо. За укол, за всё… В тот момент… я уже почти ничего не соображал.

Эти слова, сказанные без упрёка, сломали последнюю защиту. Она кивнула, не в силах вымолвить ни слова, и, чтобы занять руки, подвинула к нему тарелку.

* * *

Несколько дней в доме царила тихая, густая тоска. Если Смит не хотел есть, он просто молча отодвигал тарелку с пресной кашей или разваренной рыбой, и Панси не перечила ему. Она лишь забирала нетронутую еду, и её молчание было красноречивее любых упрёков. Даже чтение вслух, обычно служившее хоть каким-то разнообразием, теперь казалось бесполезным. Она читала о самых отчаянных дуэлях, о хитроумных заклинаниях и кровавых расправах, а он либо дремал в кресле, либо смотрел в окно, мрачно уйдя в себя, в свои невесёлые мысли.

Всё изменилось вечером на четвёртый день, когда Панси решила запечь курицу. Готовить её научила жизнь после конфискации. Живя у Смита, по утрам она жарила яичницу, в обед ела бутерброды. С мясом пока у неё сложились драматические отношения: оно у неё получалось либо пересушенным, на вкус как пергамент, либо, как подошва, жёстким; поэтому она часто покупала уже готовую рыбу с картошкой. В тот вечер, натерев курицу чесноком и поставив её в духовку, она не слишком рассчитывала на кулинарный шедевр. Через час пряный, насыщенный, невероятно вкусный запах заполнил кухню, а золотистая корочка в духовке свидетельствовала об успехе.

Она отрезала крылышко и часть грудки с хрустящей кожицей, положила себе на тарелку и уже собиралась приступить к ужину на кухне, как вдруг услышала тихие шаги. В дверном проёме стоял Смит. Он никогда не появлялся на кухне — выход во двор был в противоположном конце. Сейчас он казался бледнее обычного, но в его глазах, прикованных к курице, горел неприкрытый, почти звериный голод.

— Можно… — он сглотнул, и его хриплый голос прозвучал громче, чем обычно в этой тишине. — Можно я попробую?

Панси смотрела на него, застыв с ножом в руке.

— Смит, — сказала она осторожно, как будто он был хрустальной вазой. — Вам нельзя. Ваша диета…

— Плевать на диету! Я уже сто лет не ел ничего, что имело бы хоть какой-то вкус. Только то, что мне приносят.

— Но ваше состояние… приступ… — попыталась она возразить, но её голос дрогнул.

— Я терпеливо ел эту гадость больше недели. И что в итоге? Новый приступ.

— Грейнджер мне голову снесёт.

— Грейнджер не здесь, — парировал он, не отрывая взгляда от еды.

— Но медики…

— Паркинсон, послушайте, — он сделал шаг вперёд, и в его глазах была не ярость, а отчаянная, искренняя мольба. — Я превращаюсь в зверя. В самого настоящего. И в Мунго считают, что мой организм… требует то, что ему нужно для трансформации — мясо. Потому что его едят хищники. И скармливают мне это пюре из брокколи потому, что это якобы сдерживает трансформацию. Но они ничего не знают об этом проклятии! Ничего! Действуют по принципу — не навреди.

Он снова сглотнул, и его взгляд стал пронзительным.

— А может, всё наоборот. Может, именно эта пытка безвкусной пищей и сводит меня с ума и провоцирует приступы.

Панси колебалась. В его словах была доля правды.

— Один кусок. Один. Чтобы просто… чтобы просто вспомнить, каково это. Быть живым.

Его слова повисли в воздухе, смешавшись с дразнящим ароматом. Это был уже не каприз избалованного пациента. Это была просьба умирающего от жажды человека о глотке воды. Панси посмотрела на курицу, потом на его исхудавшее лицо. Мысль о новом приступе холодным камнем легла в желудок. Но мысль о том, чтобы отказать, показалась ей куда более жестокой.

— Хорошо, ешьте, — сказала она.

Панси собиралась отрезать ему крылышко, но, отвернувшись за тарелкой, услышала треск. Обернувшись, она увидела, что он уже сидит и руками отрывает ножку. Она вздохнула, но не стала возражать. Себе она положила побольше картошки, которую, как она подозревала, Смит есть не собирался. Он «приговорил» всю курицу быстрее, чем она успела доесть свою порцию.

Ночь оказалась долгой и беспокойной. Панси ворочалась на кровати, при каждом шорохе напрягая слух. В ушах стоял его хриплый голос: «Может, именно эта пытка безвкусной пищей и сводит меня с ума». А потом — треск куриной кожицы, которую он рвал руками с животной, пугающей жадностью.

«Идиотка, — мысленно корила она сама себя. — Поддалась на его жалостливую историю. И что теперь? Если с ним что-то случится, Грейнджер меня сожрёт, а следом придут авроры из Министерства».

Она зажгла ночник и пошла проверять. В его спальне пахло лекарствами. Смит лежал на спине, одна его мутировавшая рука, покрытая грубой кожей, лежала поверх одеяла. Его дыхание было ровным, глубоким. Никаких судорог, никакого хрипа. Лицо, обычно искажённое гримасой боли или злости, в этот миг было удивительно спокойным.

Она возвращалась ещё дважды — под утро и на рассвете. Всё было тихо.

Утром он вышел к столу не своим обычным шаркающим шагом затравленного зверя, а уверенной походкой. На его лице не было и тени вчерашней мольбы — только странное, почти мальчишеское удовлетворение.

— С добрым утром, мисс Паркинсон.

— Мистер Смит, — кивнула она, ставя перед ним тарелку с овсянкой и паровой котлетой из кабачка.

Он посмотрел на еду, потом на неё. В его глазах мелькнула не ярость, а лёгкая, почти насмешливая брезгливость.

— Знаете, после вчерашнего шедевра… это выглядит как насмешка по отношению к еде.

— Это ваше назначение, — напомнила она без привычной остроты. Внутри всё ещё скреблось холодное беспокойство.

Он взял ложку, покрутил её в безвкусной массе и отложил в сторону.

— Нет. Не сегодня. Сегодня я, кажется, впервые за долгое время проснулся человеком. И я не хочу этим чувством рисковать. Думаю, я лучше просто выпью чай.

Панси молча убрала тарелку. Она не стала спорить. Где-то в глубине души, под слоем страха и раздражения, шевельнулось странное понимание. После ночи, прошедшей без приступов, и проблеска нормальной жизни пресная больничная еда для него — это не просто невкусно. Это символический возврат в клетку бессилия и болезни, против которой он начал открытый бунт. Отказ от завтрака — это логичное продолжение его бунта и подтверждение его теории: возможно, именно «жизнь», а не существование, и есть лучшее лекарство. Он не капризничал. Он подводил черту. Между существованием и жизнью. И она, пожалуй, была не вправе его осуждать.

Смит вышел во двор после завтрака, ограничившегося чаем. Панси молча последовала за ним, кутаясь в плащ. Утренняя промозглость пробиралась до самых костей, и она мысленно готовилась к очередной порции его ворчания по поводу «бессмысленного променада для больных и убогих».

Но Смит, остановившись на середине дорожки, вдруг глубоко вдохнул. Воздух был влажным, туманным.

— Знаете, от этого дерьма есть один плюс, — произнёс он, глядя на серое небо.

— Не могу дождаться, чтобы услышать, — сухо откликнулась Панси, пряча руки в карманы.

— Когда обрасту шерсть полностью, не буду мёрзнуть.

Панси резко повернула голову в его сторону. Это была не шутка, а усталая ирония, направленная на него самого.

— Но пока мёрзнете? — уточнила она.

— Ещё как. Превращаюсь в сосульку.

— Тогда хватит на сегодня геройствовать, — решительно сказала она, — возвращаемся домой.

— А как же режим? — насмешливо спросил он. — И вы даже не обвините меня, что я ною?

— Страдать из-за пустяков — глупо. Есть вещи поважнее, чем вытирать ваши сопли, если вы простудитесь.

— Чудо! Паркинсон первая предложила нарушить режим, — рассмеялся Смит.

Панси, не отвечая, резко развернулась к двери.

— Даже овсянка сейчас покажется мне чем-то съедобным, лишь бы горячая, — заявил он, заходя в дом.

— Вот это настоящее чудо! — парировала Панси.

Через пять минут Панси вошла в гостиную. Смит палочкой разжигал камин.

— Так принести вам овсянку? — спросила она.

— Нет, кажется, я переоценил свои возможности, — откликнулся Смит, глядя на огонь. — После вчерашнего… это вызывает чисто физиологический протест.

— После вчерашнего ужина? — уточнила она, подходя к камину.

— Да, — он повернулся к ней, и в его глазах загорелся весёлый огонёк. — Я проспал всю ночь как младенец. Проснулся и смог пройти два круга по двору. И это всё из-за курицы.

— Это совпадение, мистер Смит.

— Я не верю в совпадения, Паркинсон, — он откинулся на спинку кресла, изучая её. — Я хочу ещё. Готовьте для меня. По-настоящему.

Панси замерла.

— Я ваша сиделка, а не личный повар.

— Себе же вы готовите? Готовьте мне то же самое. Это не займёт лишнего времени.

— На самом деле я не умею готовить. Вам просто повезло, что вчера мне удалась курица.

— Ну ты же съедаешь то, что приготовила для себя. Пусть не так вкусно, как вчера, лишь бы это была нормальная еда, лучше — мясо. И, конечно же, я заплачу.

— Вы предлагаете мне взятку? — возмутилась она.

— Это не взятка! — Смит резко, по-звериному, ткнул пальцем в сторону кухни. — Это компенсация! Я видел, что вы вчера ели одну картошку, пока я уничтожал ваш ужин на три дня вперёд. Я не собираюсь сидеть у вас на шее.

Он вытащил из кармана пижамы небольшой ключ с номерком.

— Это от сейфа в банке Гринготтс. Пароль — «Феникс». Берите оттуда, сколько нужно. На мясо. На нормальную еду. Для меня и себя, для нас.

Панси смотрела то на ключ, то на его лицо, пытаясь найти подвох.

— Вы серьёзно? — на её лице играла язвительная улыбка. — Даёте пароль от своего сейфа бывшей… Той, которая стоит на учёте в Министерстве? Вы вообще не боитесь, что я сбегу с вашим состоянием? Оставлю вас здесь с вашей кашей и вашим проклятием.

Смит посмотрел на неё. Не с вызовом, а с какой-то новой, странной усталой уверенностью.

— Нет, не боюсь, — тихо сказал он.

— Глупо. Очень глупо с вашей стороны.

— Возможно. Но если вы сбежите… — он пожал плечами. — Значит, вам деньги нужнее… А мне… всё равно они не помогут. Хотя бы кому-то послужат…

Он протянул ключ.

— Зачем вы это делаете? — всё ещё не понимала Панси.

— Мне осталось не так много. Я чувствую. Хочу оставшееся мне время прожить, а не давиться кашей.

— Но приступы…

— Они не зависят от еды, как мы выяснили. Даже если мясо приблизит моё превращение, хочу эти последние дни провести по-человечески.

Панси молчала, задумавшись. Её работа заключалась не в том, чтобы вылечить его, а в том, чтобы проводить до самого края, сохраняя хотя бы подобие достоинства.

Она медленно взяла ключ. Металл был тёплым от его руки.

— «Феникс», — повторила она. — Поэтично.

— Да, — он слабо улыбнулся. — Когда-то я верил, что смогу преодолеть заклятие.

— С вашим-то характером, Смит, вы ещё долго угольком тлеть будете, — она сунула ключ в карман. — Тогда я пойду за продуктами?