По первому требованию (гет)

— Всё? — спросила она слишком резко.

Он посмотрел на неё внимательно. Задержал взгляд дольше обычного.

— У нас с вами слегка меняется расписание, Гермиона, — начал Волдеморт, облокотившись о стол.

Она метнула в него раздражённый взгляд. После этого интервью, наполненного кокетством и лицемерием Скиттер, она чувствовала себя почти обманутой. И отчего-то оскорблённой.

Это была его месть?

Сжав губы, Гермиона приготовилась слушать, что же он ей захочет сказать. Ручка зависла над пустым блокнотом, а карие глаза устремились к его самодовольному лицу.

— Мне нужно, чтобы по средам вы уходили на два часа раньше, — он вернул ей взгляд, только с прищуром, пытливый, от которого она не знала, куда себя деть.

Глаза Гермионы округлились сами собой.

— Почему?

— Я пришёл к выводу, — на губах заиграла усмешка, — что мне нужно налаживать личную жизнь.

Личную жизнь…

Ручка едва не выпала из ослабевших пальцев. Обманщик…

Но Волдеморт ей ничего не обещал.

И когда ночью целовал её на своём столе, он тоже ничего не обещал. В груди что-то кольнуло, предательски остро, больно. Даже когда она видела Рона с Лавандой, даже тогда было проще.

— И вы… — голос не хотел слушаться, связки предательски дрожали. — Будете налаживать её по средам?

Волдеморт кивнул. Продолжая пристально смотреть в её глаза, скрестил руки на груди, словно ждал чего-то.

— С кем-то конкретным? — она ощущала, как ком подкатывает к горлу. И ярость, которую в узде она не могла удержать.

— Нет, пока это будут разовые связи.

Её щёки вспыхнули. Злость. Гермиона резко поднялась из кресла.

Ещё недавно он подчинил её, почти принудил к сексу на вот этом самом столе, на который сейчас вальяжно облокотился. А теперь он будет здесь с кем-то ещё. И не только здесь: в спальне, в кабинете, да Мерлин знает, где ещё.

Нижняя губа дрогнула.

— Я мог бы, конечно, задействовать пункт тридцать шесть из контракта, — он неспешно, величаво прошёл по гостиной и остановился у камина. — Но он себя уже исчерпал. И будет ли это честно?

Внутри всё рухнуло.

Захотелось вылететь пулей из гостиной, из дома, не возвращаться больше никогда, чтобы у него от Гермионы были свободны не только среды, но и вся остальная неделя. Приходить на полчаса утром и на полчаса вечером, как и было запланировано изначально, и писать, что надзорный жив и здоров…

Но вместо этого она осталась стоять посреди гостиной под его пытливым взором.

— Будет нечестно обрекать бедную девушку на… — она не могла этого произнести. Не по отношению к нему. — На отношения… С вами!

— Никакого насилия, Гермиона, только обоюдное согласие, к обоюдному удовольствию, — на его губах змеилась эта гадкая глумливая усмешка.

— Ну, мне кажется, что удовольствие будет совсем не обоюдное, — парировала Гермиона, постаравшись его уколоть. Если он делал больно ей, то и она хотела доставить ему боль, пусть и таким детским способом.

В гостиной повисла тишина. Гнетущая. Волдеморт пристально смотрел ей в глаза, а она уже, кажется, начала жалеть о том, что это сказала.

— Вот как? — медленно произнёс он. — Не обоюдное, значит?

Неторопливо, будто гигантский змей, он приблизился к ней, обошёл кругом. Полы его тёмной мантии задевали обнажённые щиколотки.

— А я видел другое, — его алые глаза сузились. — Когда вы целовали меня.

Она — его?

— Вы видели то, что хотели видеть.

Гермиона попыталась отвернуться, уклониться от его испытывающего взгляда. Да только он не дал — его пальцы захватили подбородок, и он удержал её голову, заставив смотреть в своё змеиное лицо. Ноздри раздувались от… от гнева? Или…

Она сглотнула.

Волдеморт склонился к ней ближе, тонкие губы почти касались её, дыхание обдавало щёку мятной свежестью.

— Проверим? — прошептал он.

Его рука властно легла на талию, пальцы другой потянулись к пуговицам на блузке.

— Проведём эксперимент, Гермиона?

Он был так близко. Его пальцы замерли на верхней пуговице блузки, не расстёгивали, словно он ждал её реакции. Микросекунды замедленного дыхания, изменения ритма пульса. Его взгляд был прикован к её губам, переметнулся к заблестевшим глазам.

Она не отстранилась. Не вырвалась. Её тело замерло в странном предвкушении. Веки чуть дрогнули. Из приоткрытых губ вырвался короткий, едва слышный вздох — будто в груди не хватило воздуха. И он это услышал. Это была его первая улика.

Волдеморт наклонился к её шее, губы почти касались кожи, покрывшейся мурашками.

— Ты лжёшь сама себе, — прошептал он, обдав кожу горячим дыханием. — Твоё тело хочет доказать, что я был прав.

И его губы, наконец, коснулись шеи нежным поцелуем, в то место, где отчаянно бился пульс. Он прикусил её и втянул в рот, стараясь оставить засос.

Гермиона вздрогнула всем телом, но не отшатнулась. Наоборот, стопы её ног непроизвольно приподнялись на носки — она сама потянулась к нему. Это вторая улика.

Волдеморт стоял так близко, что при каждом вздохе она ощущала запах, исходивший от него, — табачный лист с оттенком той же ванили, что и в парфюме, но теперь смешанный с чем-то острым, животным. Его пальцы всё ещё лежали на пуговице её блузки, не расстёгивая, только ощущая под подушечками тонкую ткань и тепло тела под ней.

— Проверим? — повторил он. Его фраза звучала как предложение исследовать дальше. Как вызов к совместному открытию.

Взгляд его алых глаз скользнул вниз, к едва заметному трепету у горла, к груди под блузкой, вздымавшейся от учащённого дыхания. Он видел всё. Он читал её как раскрытый свиток. И он начал свой эксперимент.

Движения были неторопливыми, исследующими. Волдеморт медленно провёл подушечкой большого пальца по линии ключицы, следя, как кожа под его прикосновением ощетинивается мурашками. Он наклонился, и его губы коснулись того же места — не поцелуй, а пробный контакт, чтобы оценить реакцию. Гермиона вздрогнула, и из её губ вырвался короткий, сдавленный вздох.

Удовлетворённо хмыкнув, он решил продолжать.

Пуговицы поддавались одна за другой под его длинными пальцами — отступали, уступая праву исследователя на доступ. Ткань блузки разошлась, обнажив простой хлопковый лифчик, который Волдеморт не стал срывать. Его ладонь легла поверх чашечки, нащупывая под тонкой тканью уже твёрдый, напряжённый сосок. Большим пальцем он провёл по нему круговым движением — тест на чувствительность.

И Гермиона его провалила…

Она ахнула, и её голова запрокинулась назад, ударившись о спинку дивана, к которому он незаметно её подтолкнул. Веки её сомкнулись, ресницы отбросили тень на щёки. Тело не могло не отзываться, а контролировать себя становилось всё сложнее.

Она полулежала на диване, не в силах свести ноги, между которыми стоял Волдеморт.

Медленно он опустился на колени перед ней, продолжая жадно вглядываться в её лицо. Его движения были лишены унизительного подобострастия — точность мастера, разбирающего сложный механизм. Блузка уже валялась на полу, а Волдеморт расцепил крючок лифчика спереди и освободил её грудь. Воздух комнаты, прохладный, коснулся кожи, и Гермиона инстинктивно выгнулась навстречу… чему? Холоду? Или его вниманию?

А его взгляд, алый и неумолимый, изучал каждую деталь, каждый оттенок кожи, каждую реакцию. Затем он наклонился и провёл языком от основания груди к соску — долгим, плавным, исследующим движением. Горячее дыхание на коже, влажная дорожка, за которой тянулся морозный след — всё это заставляло Гермиону изгибаться навстречу и едва слышно застонать.

Она старалась скрыть его, но низкий звук вырвался из самой глубины горла, и её пальцы вцепились в плечи Волдеморта — не чтобы оттолкнуть, а чтобы найти точку опоры в этом головокружительном падении.

Затем он прихватил сосок губами — мягко, но властно. Не кусая, а удерживая, ощущая, как он пульсирует у него во рту. Она почувствовала, как всё её тело напряглось, как мышцы живота сжались в твёрдый тугой щит. Но щит этот уже был с трещиной. Язык Волдеморта закружился вокруг соска, а потом он вобрал его в рот глубже, применив лёгкое, ритмичное посасывание.

Ладонь Гермионы скользнула к его голове, чтобы прижать к себе, чтобы ухватиться. А другая… спустилась ниже, к животу, к…

Волдеморт поднял голову, его глаза блестели. Он смотрел на её лицо, на искусанные губы, на полуприкрытые глаза, в которых плескалась буря из стыда, ярости и неутолимого любопытства.

— Интересная реакция, — прошептал он, и голос его звучал хрипло, выдавая собственное напряжение. — Ты же понимаешь, что мы только начали?

Рука Волдеморта, всё это время лежавшая на её талии, скользнула вниз. Пальцы нашли подол юбки и задрали его. Он не стал снимать её трусики — лишь провёл костяшками пальцев по внутренней стороне бедра, чувствуя, как мышцы под кожей дёргаются от каждого прикосновения.

— А теперь добавим переменную, — шёпот горячим обещанием обжигал слух.

Два пальца его другой руки — указательный и средний — проникли под резинку её трусиков и нашли то, что искали: влажный, напряжённый бугорок. Он не стал вводить их сразу, а начал с ласкающих круговых движений вокруг пульсирующего клитора, изучая отзывчивость и силу ответного трепета.

Гермиона задышала чаще, прерывисто. Её бёдра сами собой приподнялись, ища большего давления, более точного угла. Волю парализовало потоком ощущений, которые он методично поставлял.

— Как долго ты продержишься, Гермиона? — прошипел он, не отрывая взгляда от её лица, ловя каждое выражение, каждое подёргивание век. — До какого предела твоё тело может сохранять иллюзию контроля?

Гермиона замотала головой, в то время как в её лоно всё же проникли пальцы Волдеморта. Осторожно раздвинув влажные горячие складки, он двинулся вглубь, срывая хриплые рваные стоны с её губ. Её бёдра чуть дрогнули, конвульсивно сжались, но это не мешало его неумолимым поступательным движениям.

Темп пальцев ускорился, добавилось точное, неумолимое давление. Одновременно его рот вернулся к её груди, теперь кусая и лаская уже оба соска по очереди, будто он сравнивал реакцию.

Гермиона больше не стонала. Она скулила — тихо, сдавленно, потому что всё ещё пыталась заглушить себя, но крик вырывался сквозь стиснутые зубы. Тело выгнулось в дугу, совершенно неконтролируемо, её руки вцепились в его плечи так, что ногти впились в ткань мантии.

Волдеморт видел, как наступает кульминация. Не по её крику, а по изменению ритма её сердца под его ладонью, по внезапному, судорожному сжатию мышц вокруг его пальцев. Замерев, он наблюдал, как волна конвульсивного удовольствия смывает с её лица всё — и ярость, и стыд, оставляя только чистое, ослепляющее изумление.

В этот момент его собственный контроль дал трещину.

Он отстранился на мгновение, чтобы перевести дыхание, и в его алых глазах, всегда таких бездонных и холодных, промелькнуло что-то новое — озадаченность.

Наблюдение за её пиком было подобно взрыву звёздной материи — ослепительно, хаотично, прекрасно в своём абсолютном уничтожении порядка. Но в ту же секунду, как её тело обмякло под его руками, истощённое волной, в его собственном рассудке произошёл сбой.

Вопрос «Как долго я продержусь?» перестал быть абстрактным. Он стал физической реальностью, пульсирующей в его висках и сжимающей живот стальными тисками. Этот её крик, это изумление на её лице, эта абсолютная, сырая потеря контроля — они не просто удовлетворили его интерес. Они подожгли что-то древнее и примитивное в нём самом, что-то, что он давно считал выжженным дотла амбициями и тёмной магией.

В его алых глазах, обычно таких расчётливых, вспыхнуло что-то дикое. Контроль, та самая стена, за которой он жил годами, рушился, крошился, опадая мелкой пылью. К её ногам.

Он не сказал ни слова. Слова были валютой их игр, их дуэлей, их контрактов. Сейчас это был язык тела — молчаливый и неумолимый.

Волдеморт навис над Гермионой, не давая опомниться, не давая вернуться в сознание. Его собственная мантия казалась ему теперь невыносимой преградой. Он сбросил её одним резким движением, не глядя, куда она упадёт. Последние остатки её смятой одежды были скинуты. Его пальцы дрожали от невыносимого напряжения, от того, что его собственный, выверенный ритм был сломан её ответом.

Когда он вошёл в неё, это было падением. Глубоким, единым движением, в котором была вся ярость его нетерпения и всё осознание того, что он сам стал объектом этого безумного опыта.

Между ними не было борьбы, не было ледяной стены. Была взрывная, мгновенная синхронизация. Её тело, ещё чувствительное и отзывчивое после первого оргазма, встретило его с глухим, влажным стоном, который вырвался из её губ и слился с его хриплым выдохом. Гермиона обвила его ногами, её пятки врезались ему в спину, не позволяя отступить ни на миллиметр. Её пальцы впились в его плечи, цепляясь, как за якорь в шторм.

Он потерял счёт времени, ритму, цели. Его движения были голодными, отчаянными. Волдеморт искал в ней забвение от этой новой, пожирающей его уязвимости, от осознания, что её реакция может так же легко разобрать на части его самого. Каждый толчок был попыткой глубже уйти в эту тьму, где были только они двое, объятые одинаковым огнём.

Её ногти впились ему в кожу, и боль была острой, яркой, освобождающей. Он услышал, как она шепчет что-то — бессвязный поток слов, проклятий, мольбы. И это довело его до безумия.

— Чёрт… — выдохнул он, когда Гермиона запрокинула голову, и её горло открылось его губам, жадно впившимся в пульсирующую жилку.

Волдеморт ощущал, как внутри неё начинаются первые мелкие спазмы — предвестники. Гермиона была близка. Это чувствовалось каждой клеточкой тела, каждой точкой их соединения.

Его пальцы, и так впивавшиеся в её бёдра, сжались ещё сильнее, почти до синяков. Он чуть сдвинул её ногу, меняя угол проникновения, находя ту самую точку, от которой она теряла остатки контроля.

— Да… — выдохнула Гермиона ему прямо в губы, и её голос был хриплым, чужим, но абсолютно честным. — Да, пожалуйста…

Её слова, это сорвавшееся с губ «пожалуйста», стало для него мощнейшим афродизиаком. Волдеморт почувствовал, как его собственное тело начинает тонуть в ощущениях, неудержимой волне, поднимающейся из самой глубины.

Гермиона застонала ему в губы, бессвязно, и Волдеморт различил в нём всё: ярость, принятие, наслаждение. Её тело сжалось вокруг него в долгой, пульсирующей судороге, и это стало последней каплей.

Его оргазм нахлынул как прорыв. Как будто всё напряжение, вся одержимость, все эти недели безумной игры выплеснулись наружу одним яростным, сокрушительным толчком. Он не вскрикнул — он зарычал, низко и хрипло, вжимаясь в неё до предела, чувствуя, как её внутренние спазмы вторят его собственным.

И осел, прижимая её к дивану, его лицо уткнулось в её плечо, дыхание вырывалось тяжёлыми, прерывистыми толчками. Гермиона вздрогнула от неожиданности, от этого нового, глубокого давления, и из её горла вырвался короткий, удивлённый звук.

Лёжа, не в силах пошевелиться, Волдеморт чувствовал, как бешено бьётся её сердце под его грудью, и осознавал, что его собственное колотится в унисон. Его разум, этот отлаженный механизм, был пуст. Все расчёты, все планы, все хитроумные схемы были сметены одним простым, животным фактом: он потерял голову. Из-за неё.

И когда он, наконец, смог поднять глаза и встретиться с её взглядом, он увидел в её карих глазах не торжество, не страх и не ненависть. Он увидел то же самое ошеломлённое понимание. Она тоже всё видела. Видела, как он рухнул. Видела, как его контроль обратился в прах. Видела, что её сила над ним оказалась не в сопротивлении, а в этой дикой, взаимной капитуляции.

Они оба проиграли свою игру. И оба выиграли нечто, что не было прописано ни в одном контракте.

* * *

Теперь предстояло самое позорное: собрать вещи, раскиданные по гостиной, и, опустив голову, чтобы не встречаться с ним взглядом, быстро одеться и уйти. Как она потом будет ему в глаза смотреть?

Это… было так унизительно. Как будто она — вещь, которую использовали и теперь откладывают в сторону до следующего раза. Как та самая «разовая связь», о которой он говорил.

Гермиона тут же начала вставать с дивана, но крепкая жилистая рука обхватила её за талию и не потянула, а мягко, но неотвратимо удержала на месте. Волдеморт притянул её к своему телу одним непререкаемым движением, после которого не оставалось пространства для манёвра. Его губы оказались у её уха.

— Останься, — прошептал он. Без издёвки, как просьбу. — Куда ты сейчас пойдёшь?

«Как будто его волновало…» — начала было мысль Гермиона, но оборвала. Нет, не волновало. Но он видел. Видел её стыд, её готовность превратить это в грязную, постыдную тайну, которую надо немедленно замести под ковёр своего сознания. И этот сценарий — сценарий «одноразовой вещи» — его не устраивал. Он был похож на искателя, обнаружившего ценный артефакт и не решившегося с ним расстаться.

— Останься, — повторил он, его дыхание согревало шею, — всё равно рано утром тебе возвращаться обратно.

Это была не логика. Это был новый договор, в котором не было места унизительному бегству. В котором факт их близости не отрицался, а принимался как данность, требующая продолжения, а не сокрытия.

Он закинул ногу на её бедро, чтобы заключить Гермиону в замок своим телом. Не клетка, а граница, за которую он не выпускал её в ночь с чувством, что её использовали и выбросили.

Ну зачем он это делал? Ведь потом продолжит свои эти свидания ненужные по средам. И… помимо воли Гермиона тихо всхлипнула.

Его объятия стали крепче, плотнее, как будто он физически очерчивал контур, внутри которого её стыд был неуместен. «Здесь так не думают», — словно говорило его тело. Здесь ты не «одноразовая».

Пришлось расслабиться, повернуться к нему. Уткнувшись носом в его грудь, Гермиона прошептала:

— Я не буду уходить раньше по средам…

И в ответ она услышала не смешок, а тихий, глубокий выдох, словно он только что разрешил себе опустить щит. Его пальцы, всё ещё лежавшие на её запястье, не сжались, а провели лёгкую, почти неощутимую линию по её коже.

— Моя ревнивица, — его тон был неожиданно мягким и при этом невероятно довольным.

— Нет, — прошептала Гермиона, но прятать лицо было уже бессмысленно. Он и так всё видел.

— Тогда по средам ты будешь уходить позже, — его ладонь легла на её бедро. Но не весомо, а как естественное продолжение его тела, ищущее свой привычный контур. — И не только по средам. Но и чаще…

В его голосе была странная, непривычная тягучесть.

— Ты бы также отреагировал, — начала она, голос дрогнул, но она продолжила, цепляясь за логику как за спасательный круг, — если бы я сказала, что начала встречаться с кем-то?

Он замолчал. Не на секунду — на несколько долгих секунд. Его алые глаза изучали её лицо, будто просчитывая не ответ, а последствия тяжёлой правды.

— Я захотел бы убить, — прошипел он наконец, и это не было метафорой. Это был сырой, первобытный инстинкт, вырвавшийся наружу. — Но это…

«Другое», — наверное, хотел сказать он, но не сказал.

Вместо этого он приподнял её подбородок двумя пальцами. Не заставляя — направляя. Вынуждая встретиться с взглядом, в котором теперь читалась не насмешка, а неприкрытая серьёзность.

— Ревнуешь, сладкая моя, — прошептал он так близко, что слово стало осязаемым тёплым облаком на её губах. — Какая же ты в ревности… прекрасная. Горячая…

И его рот коснулся её губ. Не накрыл сходу. Сначала — уголка, лёгким, исследующим прикосновением. Потом — обозначил контур языком, мягко, давая ей время отстраниться. Она не отстранилась. Её губы ответили — сначала робким движением, затем увереннее, и это был её сознательный выбор, её капитуляция и её победа одновременно.

Поцелуй стал глубже, но не яростным. Общим. Его язык скользнул по её губе, попросил входа, и она позволила, и тогда это стало их пространством — тёплым, влажным, пахнущим мятой и её собственным вкусом. Волдеморт не поглощал. Он вкушал. И Гермиона отвечала тем же, её руки поднялись, чтобы коснуться его висков, ощутить живую пульсацию под холодной кожей.

— Останешься на ночь, — выдохнул он между поцелуями, и это прозвучало как горячая, сбивчивая констатация желания — его и её.

— Да… — простонала она в его рот, и звук был тут же поглощён, утонул в новом витке поцелуя.

Голова кружилась, мир сузился до точки их соприкосновения. Бёдра сами потянулись навстречу, когда он одним плавным, но неумолимым движением вновь заполнил её. Не «вломился». Вошёл. Как ключ в замок. И это было не вторжение, а возвращение.

— Да? — его глаза горели в сантиметре от её, впитывая каждую её эмоцию, каждое изменение в её лице.

— Да, да… — её ответ был уже не словом, а дрожью всего тела, предательским выгибанием спины, которое говорило громче любого признания.

— Я тоже… собственник, — прошипел он, и в этом шипении слышался не холод, а хриплая, животная искренность. Его пальцы вцепились ей в ягодицу, не причиняя боли, а фиксируя её в этом единственно верном положении — под ним, с ним, вокруг него.

— Только посмей… — её голос сорвался, ногти впились в его спину, прижимая ближе, глубже. — Только посмей с кем-то…

Её угроза растворилась в рыдающем вздохе. По телу побежали не мурашки, а волна чистого, белого огня, сжигающая всё — ревность, страх, ложь. Она не смогла её сдержать. Контроль испарился. Тело выгнулось в немой, блаженной агонии, её крик был поглощён его плечом, а её пальцы, только что царапавшие его, обвили его шею, держась за единственную опору в этом сладком падении.

— Тогда и я… — начал он, его голос был хриплым от усилия, — …требую от тебя эксклюзивности.

Его слова растворились в её шепоте, в её обещаниях, в её признании того же самого факта согласия, которое она выдавливала из себя между поцелуями и вздохами.

Он последовал за ней, и его собственный стон был приглушён, а его руки, обхватывавшие её, не сжимали, а держали, фиксируя этот момент, это новое равновесие, эту странную, уродливую, единственно возможную для них нежность.