Песнь, связавшая нас (джен)

Они составили план. Дерзкий, безумный, пахнущий чистейшей гриффиндорской безрассудностью, когтевранской изобретательностью, пуффендуйской преданностью и слизеринской хитростью. Они отследили, что следующая «волна» апатии и странного инея, по расчетам Люсинды, должна пройти через малоиспользуемый коридор на седьмом этаже, недалеко от гобелена с танцующими троллями. Именно там, по слухам, много лет назад студентка впервые успешно применила чрезвычайно сложное заклинание радости, радиус которого охватил весь коридор на неделю.

Ночью, под покровом темноты и маскировочного заклинания, которое Феликс раздобыл бог знает откуда, они пробрались туда. Было холодно. Не обычный зимний холод, а леденящий, проникающий в кости, от которого не спасали даже теплые мантии. Стены и пол покрывал тончайший, узорчатый иней, который светился жутковатым голубым светом. Воздух был густым и беззвучным.

В конце коридора, в нише, где когда-то было применено то самое заклинание, теперь висел предмет. Это был кусок отполированного черного обсидиана, размером с кулак, подвешенный на обрывке серебряной цепочки. Он не просто висел — он пульсировал. С каждым тихим биением по стенам расходились новые морозные узоры, а в голову каждому из них начинали пробиваться обрывки чего-то светлого, тут же вырываемые и растворяющиеся в пустоте: смех матери Лео, ощущение от первой правильно произнесенной заклинательной формулы у Люсинды, холодное удовлетворение от идеально сданного экзамена у Феликса, теплое солнце Калифорнии в памяти Элен.

— Он здесь, — прошептала Люсинда, ее зубы стучали от холода, но она уже доставала свою палочку, готовясь записывать данные. — Эмпирическое подтверждение! Интенсивность поля...

— Не сейчас, Люсинда! — резко сказал Феликс, становясь между ней и артефактом. Он уже держал свою палочку наготове, его лицо было бледным, но сосредоточенным. — Оуэн, теперь твой выход. Мы прикроем.

Лео, дрожа, достал из кармана маленький мешочек. — Я... я взял у домовых эльфов. Это... крошки от имбирного печенья, которое пекла моя мама, когда я был маленьким. Самые счастливые воспоминания, — сказал он, и голос его дрожал не только от страха. — Может, если он голоден, он выберет это?

Элен шагнула вперед. Холод стал почти невыносимым. Она чувствовала, как ее собственные воспоминания начали тянуться к черному камню, как железные опилки к магниту. Она сжала амулет в одной руке, а другую подняла, направляя палочку не на артефакт, а в пространство перед собой, как дирижер.

Она начала напевать. Ту же мелодию, что использовала в библиотеке, но теперь без слов, только звук, тихий и проникновенный, будто колыбельная, которую поет ветер в пустоте. Из кончика ее палочки полился не яркий синий свет, а мягкое, теплое, золотисто-серебристое сияние, похожее на лунный свет на теплом песке.

Сияние достигло пульсирующего обсидиана. Артефакт вздрогнул. Морозные узоры на стенах заколебались. Из камня вырвался тонкий, ледяной вой — звук абсолютной, ненасытной пустоты. Он ударил им по ушам, по душам.

Элен пошатнулась. Ее пение прервалось. Она чувствовала, как силы покидают ее, вытягиваются тем воем.

— Элен! — крикнул Лео и, не думая, швырнул мешочек с крошками печенья в сторону от нее, к противоположной стене.

Артефакт на мгновение дрогнул, его «внимание» разделилось. Память о тепле, о доме, о материнской любви, заключенная в тех крошках, была для него пиршеством. Ледяной вой сменился жадным гулом.

— Сейчас! — скомандовал Феликс. — Люсинда, стабилизируй магическое поле вокруг него! Я попробую наложить временную сдерживающую оболочку! Оуэн, продолжай, но не напрягайся, направляй свой свет на наши заклинания!

Люсинда, превозмогая леденящий ужас, произнесла сложную латинскую фразу, и вокруг артефакта вспыхнула сетка из мерцающих линий — ее попытка локализовать утечку энергии. Феликс, его лицо исказилось от усилия, накладывал слой за слоем темно-зеленые защитные чары, стараясь создать вокруг камня кокон. Но чары трещали и рассыпались под натиском голодной пустоты.

Элен, собрав остатки сил, снова запела. Теперь ее свет смешивался с зеленым сиянием Феликса и голубыми линиями Люсинды, создавая причудливую, трепещущую сферу вокруг Пожирателя Снов. Артефакт бешено бился внутри, как пойманная птица. Вой стал оглушительным.

И тут случилось то, чего никто не ожидал. Из тени, где прятался Лео с Фенвиком, выскочил Капелька. Слизнерт, обычно такой незаметный, стремительно проскользнул по полу, покрытому инеем. Он не побелел, а стал цвета темного, старого серебра. И он прыгнул прямо в центр смешанного сияния их заклинаний.

— Нет! — закричал Лео.

Но Капелька, казалось, не пострадал. Он прилип к внешней стороне сдерживающей сферы, и его тело начало вибрировать. Он не поглощал магию, он ее гармонизировал. Его природная способность к мимикрии, его врожденная магия слияния с окружающей средой, сработала на невероятном уровне. Он стал живым проводником, стабилизатором, смягчая жесткое столкновение их разных видов магии и направляя теплый свет Элен прямо к ядру артефакта.

Вой стих, сменившись нарастающим гудением, которое стало глуше, тише. Морозные узоры на стенах перестали расползаться. Черный обсидиан перестал пульсировать так яростно. Он просто висел, все еще излучая холод, но уже не такой пронзительный.

— Он… засыпает? — прошептала Люсинда, не веря своим глазам.

— Не засыпает. Успокаивается, — выдохнула Элен, опуская палочку. Она была смертельно уставшей. — Капелька… он помог. Он показал ему, как быть частью чего-то, а не просто забирать.

Феликс медленно опустил свою палочку, наблюдая, как слизнерт, все еще серебряный, медленно сползает со сферы и возвращается к Лео, оставляя за собой след тающего инея.

— Невероятно, — пробормотал он, и в его голосе впервые зазвучало чистое, неподдельное изумление, без тени расчета. — Симбиотическая магия низшего существа, опосредующая сложнейшее взаимодействие…

В этот момент они услышали шаги. Быстрые, тяжелые. И голос Хагрида:

— Слышал я странные звуки! Все в порядке тут?

Они переглянулись. Артефакт все еще висел, но теперь он выглядел просто как странный, холодный камень. Их объединенные, стабилизированные Капелькой заклинания все еще слабо мерцали вокруг него, но уже не были так заметны. У них были секунды.

— Лео, забери Капельку. Все, прячем палочки, — быстро прошептала Элен. — Мы просто гуляли и нашли это. Поняли?

Они кивнули. Когда Хагрид, красный от волнения и холода, ворвался в коридор, он увидел четверых перепуганных первокурсников, указывающих на висящий в нише камень, и тающий на глазах иней.

История, которую они рассказали директору МакГонагалл позже, была правдивой, но неполной. Они гуляли, почувствовали холод, нашли камень, попытались его изучить, и он… перестал быть активным, благодаря «непреднамеренному взаимодействию их магических полей», как изящно сформулировала Люсинда.

МакГонагалл смотрела на них долгим, пронизывающим взглядом. Она посмотрела на исчезающие следы инея, на безвредный теперь артефакт, на их усталые, но решительные лица.

— По двадцать баллов каждому, — сказала она наконец, к их изумлению. — За проявленную инициативу и предотвращение потенциальной опасности. И, — она добавила, — по десять баллов с каждого за нарушение комендантского часа и самовольные действия. Соотношение, я считаю, справедливо. Теперь все по кроватям. И да поможет вам Мерлин, если я еще раз поймаю вас в таком авантюрном предприятии.

Они вышли из ее кабинета, ощущая странную смесь опустошения, триумфа и глубокой, немой связи, возникшей между ними в том ледяном коридоре.

На следующее утро солнце ярко отражалось от снега. Следов Пожирателя Снов не осталось. Замок снова был просто замком — древним, полным тайн, но безопасным. За завтраком они сидели за разными столами, но обменялись долгими взглядами. Лео показывал Капельку, который снова стал зеленым и вальяжно дремал у него на плече. Люсинда что-то быстро писала на салфетке, вероятно, теоретическую работу о случившемся. Феликс, как обычно, безупречный, пил чай, но, когда его взгляд встретился с Элен, он слегка, почти невидимо кивнул.

Элен потрогала свой амулет. Он был прохладным. Она улыбнулась. Быть собой в Хогвартсе казалось страшным, трудным и одиноким делом. Но не тогда, когда рядом есть те, кто принимает тебя таким, какой ты есть, и кто готов войти с тобой в ледяную тьму, чтобы вернуть свет. Первый снег растаял, оставив после себя не только память о холоде, но и прочный, невидимый мост между четырьмя сердцами, который, она чувствовала, уже ничто не сможет разрушить.