Тишина и нарглы (гет)

Четвёртый год должен был быть про турнир, про драконов, про славу. На деле он стал про грязь, клеймо обманщика и удушающее недоверие. Про то, как держаться на плаву, когда со всех сторон тянут ко дну. Опора у Гарри была не одна, а тройная, но самой глубокой, уходящей в основание, была тишина.

Тишина по имени Луна.

«Ежедневный пророк» с его едкими карикатурами, шипящее «жулик!» за спиной, взгляды, полные зависти или презрения — всё это висло на нём, как мокрый, тяжёлый плащ. Даже друзья, даже Рон на какое-то время стали частью этого веса. Было ощущение, что мир, только-только начавший обретать твёрдую почву после истории с Сириусом, снова поплыл из-под ног. Теперь он был не жертвой, а мошенником. И это болело иначе: не страхом, а горечью и одиночеством.

Но теперь, возвращаясь после очередного унизительного урока, где все пялились на его шрам, будто искали на нём следы жульничества, или выходя из библиотеки, где за его спиной шептались, он знал, куда идти. Не в пустую гостиную Гриффиндора, где каждый угол напоминал о ссоре с Роном. Не на занятия, где его воспринимали как обузу. А туда, где слова были не нужны. В её молчание.

Она не спрашивала, правда ли он подбросил своё имя. Она вообще не спрашивала. Когда он находил её — на пустом балконе астрономической башни, в дальнем углу оранжереи, где пахло сырой землёй и сонными растениями, — она просто смотрела.

Её взгляд был странным лекарством: он не упирался в него, не требовал ничего, а как бы обволакивал, принимая его состояние как погоду. Сегодня пасмурно, и это факт. Потом она садилась рядом. Не обязательно близко. И они молчали.

Её тишина была не пустой — она была плотной, как туман, который гасит посторонние звуки: шепотки, смешки, голос Риты Скитер в голове. В этой тишине ярость и обида, лишённые внешнего эха, постепенно стихали и превращались просто в усталость. А усталость уже можно было нести.

Иногда она говорила. Не о турнире и не о газетах.

— Видишь, как паук плетёт паутину? — спрашивала она, глядя куда-то в угол потолка. — Он не думает о схеме. Он просто следует нити, которая уже есть внутри. А все думают, что он строит ловушку. Но для него это дом. Интересно, часто ли то, что для одного дом, для другого выглядит ловушкой?

И его собственная ситуация — ловушка Турнира, в которую он попал, — вдруг представала иначе. Не как злой умысел против него, а как чужая, неведомая нить, перепутавшаяся с его собственной. Этот ракурс не отменял опасности, но убирал ощущение личной, пристальной, злобной избранности. Он мог быть не целью, а частью узора. И с этим, как ни странно, было легче.

С ней он мог быть просто уставшим и злым. Мог сидеть, обхватив голову руками, и бормотать сквозь зубы:

— Хочется всем им заткнуть глотку. Всем, кто смотрит, кто шепчется.

Она не говорила «не надо». Она только качала головой, и её бледные волосы колыхались.

— Шёпот — это эхо в пустой голове, — произносила она задумчиво. — Чем пустее, тем громче эхо. Не стоит тратить свой голос на ответ эху. Его не перекричать. Его можно только переждать, пока говорящий не уйдёт в другое место.

В её словах не было призыва к смирению. Была стратегия. Сохранение сил.

И, конечно, друзья постепенно вернулись на свои места. Гермиона — её яростная, фактологическая защита стала бастионом против лжи «Пророка». Рон, преодолев свою глупую ревность, сделался ещё более грозным щитом: одним присутствием он давал понять — «Поттер с нами. Кто против?». Их поддержка была громкой, активной, видимой.

Но была и она. Тихая опора.

Однажды, после особенно мерзкой статьи, где Гарри изобразили плачущим и умоляющим Сириуса о помощи, он нашёл Луну у озера. Она бросала плоские камушки, и они, подпрыгивая, исчезали в серой воде.

— Они врут о нём, — выдохнул Гарри, сжимая кулаки. — О Сириусе. Превращают его в... в шутку.

Луна перестала бросать камни. Повернулась к нему. Взяла его пальцы, сведённые яростью до белых костяшек, и аккуратно, один за другим, разжала.

— Правда не живёт в газетах, — сказала она просто. — Она живёт здесь.

Она приложила его раскрытую ладонь к его груди, где билось сердце.

— И здесь.

Она легко коснулась своего виска.

— Всё остальное — просто чернила на бумаге. Они могут испачкать пальцы, но не могут изменить то, что ты уже знаешь внутри.

Он почувствовал медленное, тягучее успокоение вместо мгновенного облегчения. Словно её слова и прикосновение положили гладкий, тяжёлый, холодный камень в бурлящую лаву ярости. Ярость никуда не делась, но теперь перестала бурлить. Сила, а не паника.

Он не стал точнее или быстрее бросать заклинания. Теперь он мог выдерживать их воздействие. Потому что у него была не только внешняя броня друзей, но и внутреннее убежище — тихое пространство, которое он делил с Луной. Пространство, где он был не Поттер-жулик и не Поттер-избранный, а просто Гарри. Усталый, иногда злой, но цельный.

И это пространство стоило того, чтобы пройти через огонь, воду и медные трубы. Чтобы выходить на арену Турнира не сгорбившись под тяжестью взглядов, а с тихой, тяжёлой уверенностью внутри: что бы ни кричали вокруг, здесь, в самом центре, есть тишина. И она его.

А когда в конце года он стоял на кладбище и смотрел в красные глаза Волан-де-Морта, страх был ледяным и абсолютным. Но где-то очень глубоко, под слоями ужаса и боли, теплилось знание: есть место, куда можно вернуться. Где его не спросят, как он выжил. Где просто дадут помолчать.

Я должен вернуться, думал он сквозь боль, цепляясь за эту мысль, как утопающий за соломинку.

Там тишина. Там она.