Между масок (гет)

После того разговора с Алей в школьном дворе что-то сдвинулось.

Маринетт не стало легче — нет, боль никуда не делась, тайна по-прежнему давила на грудь тяжёлым камнем. Но появилась крошечная трещина в стене, которую она возвела вокруг себя. Сквозь эту трещину просачивался свет.

— Ты только не думай, что я теперь всё про тебя знаю, — сказала Аля, когда они сидели на скамейке в парке после школы. — Я понимаю, что ты многое не можешь рассказать. И не расскажешь. Наверное, никогда. — Она посмотрела на подругу с той особенной Алинской прямотой, которая всегда выбивала почву из-под ног. — Но я хочу, чтобы ты знала: мне не нужны все твои секреты, Мари. Мне нужна ты.

Маринетт сглотнула ком в горле.

— Я... я встречаюсь с одним парнем, — начала она осторожно, выстраивая историю, которая была достаточно близка к правде, чтобы не врать, и достаточно далека, чтобы не выдать себя. — Мы не можем быть вместе по... по разным причинам. Очень серьёзным. И это разрывает мне сердце.

— Он тебя обижает? — в глазах Али вспыхнул боевой огонёк.

— Нет! То есть... не специально. — Маринетт запуталась в собственных словах. — Мы оба виноваты. Мы пытались быть вместе, но... у нас не получилось. И теперь я не знаю, как смотреть на него. Как быть рядом.

— Это кто-то из школы? — Аля прищурилась.

— Я не могу сказать.

— Адриан?

Маринетт дёрнулась так, что чуть не упала со скамейки.

— Что? Нет! С чего ты...

— Ладно-ладно, — Аля подняла руки, но в глазах её плясали чертики. — Не буду давить. Но если это он... Мари, он тоже ходит сам не свой. Вы оба страдаете. Может, вам просто поговорить?

— Мы не можем, — выдохнула Маринетт. — Пока не можем. Но... спасибо, Аля. Правда.

Они обнялись, и впервые за долгое время Маринетт почувствовала, что дышать стало чуточку легче.

* * *

Маринетт впервые за долгое время уснула спокойно.

Не провалилась в тяжёлое забытьё, полное кошмаров, а именно уснула — глубоко, без сновидений, словно кто-то выключил рубильник в её обесточенном мозгу. Тикки, свернувшись клубочком на подушке, слушала ровное дыхание хозяйки и улыбалась во сне.

Утром Маринетт проснулась с ощущением, что мир чуть-чуть сдвинулся с мёртвой точки. Солнце пробивалось сквозь шторы, и это было непривычно — последние недели она видела только серое небо.

«Сегодня будет другой день», — подумала она, садясь на кровати.

В груди всё ещё ныла тупая боль, но теперь рядом с ней сидел крошечный огонёк — знание, что она не одна. Что Аля знает хотя бы часть правды. Что её не отвергли, не осудили, не отвернулись.

Она посмотрела на бархатную коробочку с розой, стоящую на полке. Красный шёлк тускло мерцал в утреннем свете.

— Я справлюсь, — прошептала она. — Надо только делать маленькие шаги.

Тикки завозилась, приоткрывая один глаз.

— Доброе утро, Маринетт. Ты хорошо спала.

— Да, — улыбнулась девушка. — Впервые за долгое время.

— Это хорошо. — Тикки потянулась и взлетела. — Значит, разговор с Алей пошёл на пользу.

— Пошёл. — Маринетт встала и подошла к окну. — Я всё ещё боюсь. Всё ещё не знаю, как жить дальше. Но... кажется, перестала тонуть.

* * *

Адриан заметил перемену в Маринетт на следующий же день.

Она всё ещё была бледной, всё ещё избегала его взгляда. Но в её движениях появилось что-то новое. Меньше дрожи. Меньше желания провалиться сквозь землю.

Он поймал себя на том, что снова смотрит на неё. Это стало навязчивой идеей — следить за ней краем глаза, отмечать каждую мелочь. Как она поправляет волосы. Как кусает губу, обдумывая ответ. Как её пальцы выстукивают по парте нервный ритм.

«Прекрати, — приказывал он себе. — Ты её мучаешь. Ты — причина её страданий. Оставь в покое».

Но сердце не слушалось.

На большой перемене он увидел, как она стоит у окна в пустом коридоре, глядя на улицу. Одна. Такая хрупкая, что, казалось, ветер может сломать её пополам.

Ноги сами понесли его к ней.

— Маринетт.

Она вздрогнула, но не обернулась.

— Адриан.

— Можно... можно поговорить?

— Мы говорим.

Он обошёл её и встал напротив, загораживая свет. Теперь она не могла смотреть в сторону — только на него или в пол. Она выбрала пол.

— Я... я волнуюсь за тебя, — сказал он тихо. — Ты в последнее время... ну, ты сама не своя.

— Это не твоё дело.

— Знаю. — Он сжал кулаки, борясь с желанием дотронуться до её плеча. — Знаю, что не моё. Но ты моя подруга, Маринетт. Или была. И я не могу просто смотреть, как ты... исчезаешь.

Она подняла глаза. В них было столько боли, что у него перехватило дыхание.

— Ты прав, Адриан. Ты не можешь. Потому что ты не знаешь, что происходит. Ты не знаешь, через что я прохожу. И я не могу тебе рассказать. — Она сглотнула. — Но я обещаю тебе... когда буду готова, я поговорю с тобой. Честно. Всё, что смогу.

— Когда?

— Не знаю. — Она покачала головой. — Может, никогда. Может, завтра. Я не знаю.

Он смотрел на неё и видел перед собой не ту Маринетт, что вечно спотыкалась и заикалась рядом с ним. Видел кого-то сильного, сломленного, но всё ещё борющегося.

— Я подожду, — сказал он. — Сколько нужно. И если тебе что-то понадобится — я рядом. Всегда.

Она слабо улыбнулась — впервые за долгое время.

— Спасибо, Адриан. Правда.

Он кивнул и отошёл, давая ей пространство. Но в груди разливалось тепло. Она не оттолкнула его окончательно. Она обещала поговорить. Это уже что-то.

* * *

Прошло три дня.

Маринетт слегла с температурой.

Она чувствовала это приближение — ломоту в костях, тяжесть в голове — но продолжала ходить в школу, продолжала улыбаться, продолжала делать вид, что всё в порядке. Организм не выдержал.

Утром четвёртого дня она не смогла встать с кровати. Голова раскалывалась, горло драло, а каждое движение отдавалось пульсирующей болью в висках.

— Маринетт, ты вся горишь! — мама приложила ладонь к её лбу и тут же отдёрнула. — В постель! Немедленно! В школу сегодня не идёшь.

— Но у меня контрольная... — попыталась возразить Маринетт, но голос сорвался в хрип.

— Никаких контрольных. Лежи.

Мама принесла таблетки, чай с малиной, укрыла вторым одеялом и ушла в пекарню, наказав звонить, если станет хуже.

Маринетт осталась одна.

Тело горело, мысли путались. Она проваливалась в сон и выныривала из него, не понимая, где реальность, а где бред. В одном из таких полузабытых состояний она увидела Тикки.

— Тебе нельзя превращаться сегодня, — серьёзно сказала квами. — Ты слишком слаба.

— А если атака?

— Если будет атака, я позову. Но обещай, что не будешь сильно геройствовать.

Маринетт кивнула и снова провалилась в сон.

* * *

Ночью атака случилась.

Тикки разбудила её настойчивым писком.

— Маринетт! Монарх! На площади Бастилии!

Маринетт села на кровати, и комната поплыла перед глазами. Голова кружилась, горло саднило, но долг звал.

— Тикки, превращай.

— Маринетт, будь осторожна!

— Знаю. Я смогу.

Она с трудом встала, чувствуя, как каждый мускул протестует против движения. Йо-йо в руках казалось невероятно тяжёлым. Но она выпрыгнула в окно и полетела.

Бой был коротким, но изматывающим. Акума вселилась в уличного торговца, который разозлился на полицейских. Леди Баг двигалась на автомате, едва соображая, что делает. Кот Нуар прикрывал её, и несколько раз она ловила его обеспокоенный взгляд.

— Ты в порядке? — крикнул он, отбивая атаку.

— В полном! — соврала она.

Когда акума была очищена, Леди Баг покачнулась и чуть не упала с крыши. Кот подхватил её за секунду до того, как она потеряла равновесие.

— Ты вся горишь, — его голос дрогнул. — У тебя жар!

— Всё нормально, — попыталась высвободиться она, но ноги подкосились.

— Ничего не нормально. — Он подхватил её на руки, и она не нашла сил сопротивляться. — Ты идёшь домой. Немедленно.

— Кот, я...

— Молчи. Просто молчи.

Он нёс её по крышам, прижимая к себе так бережно, словно она была сделана из стекла. Маринетт прикрыла глаза, чувствуя тепло его тела сквозь костюм. Даже больная, даже в полуобморочном состоянии, она ощущала, как сильно любит его.

— Где тебя высадить? — спросил он, когда они оказались в безопасном районе. — Где ты обычно перевоплощаешься?

Она назвала адрес — место между домов, где проходила канализация: там можно было незаметно приземлиться.

Он опустил её на землю, но не отпустил сразу.

— Леди Баг, — его голос был тихим и напряжённым. — Пожалуйста, береги себя. Я не могу... я не переживу, если с тобой что-то случится.

Она посмотрела в его зелёные глаза — глаза Адриана, скрытые маской.

— Обещаю, — прошептала она. — Я постараюсь.

Он кивнул и исчез в темноте, а она, шатаясь, побрела к стене, посмотрела, не следит ли за ней кто. Опустилась в канализацию, перевоплотилась и вышла в другом месте. Девушка шаталась, но всё же дошла до дома, незаметно пробежав в свою комнату, чтобы никто не заметил её отсутствия.

Температура скакала, силы иссякли. Маринетт лежала в постели, слушая, как за окном шумит дождь, и думала о том, что подвела всех.

Аля писала каждый час. Роза скидывала смешные картинки. Милен желала выздоровления. Даже Хлоя прислала эмодзи с градусником — что от неё было подвигом.

Но Адриан молчал.

И это почему-то ранило больше всего.

* * *

Утром Адриан узнал, что Маринетт заболела.

Нино сказал, что её нет в школе, и Аля волнуется. Сердце сжалось от тревоги. Он вспомнил, как вчера Леди Баг горела в его руках. Как она едва стояла на ногах. И теперь Маринетт тоже больна.

«Совпадение», — подумал он привычно. Но в голову уже закрадывалась другая мысль.

После уроков он поехал к пекарне.

Он стоял у дверей пекарни Дюпен-Чэн с пакетом апельсинов и коробкой чая с малиной. Сердце колотилось где-то в горле.

Дверь открыла мадам Чэн. Увидев его, она удивлённо приподняла брови.

— Адриан? Какими судьбами?

— Здравствуйте, мадам. — Он постарался улыбнуться самой обаятельной из своих улыбок. — Я узнал, что Маринетт заболела. Решил проведать. Можно?

Женщина смотрела на него с таким выражением, что он на секунду испугался — сейчас захлопнет дверь. Но вместо этого она улыбнулась — тепло, по-матерински.

— Какой заботливый молодой человек. Проходи. Она наверху, в своей комнате. Только предупреждаю: она не в духе и выглядит ужасно.

— Не страшно, — ответил Адриан и почувствовал, как эти слова прозвучали слишком искренне.

Комната Маринетт была именно такой, как он себе представлял: творческий беспорядок, эскизы на стенах, манекен в углу с недоделанным платьем. И сама Маринетт — бледная, растрёпанная, с красным от температуры лицом — сидела в кровати и смотрела на него круглыми глазами.

— Адриан? — её голос был хриплым. — Ты что здесь делаешь?

— Пришёл проведать больную подругу, — он поставил пакет на стул и сел на край кровати. — Ты как?

— Плохо, — честно призналась она. — Но я выживу.

Он улыбнулся.

— Знаю. Ты сильная.

Она отвела взгляд.

— Зачем ты пришёл, Адриан? Правда?

Он помолчал, собираясь с мыслями.

— Потому что я волнуюсь. Потому что ты моя подруга. И потому что... — он запнулся. — Потому что я вижу, как тебе плохо. Ты сама не своя в последнее время. Ты похудела, почти не разговариваешь, смотришь в одну точку... Я не знаю, что случилось, но я хочу быть рядом. Если ты позволишь.

Она посмотрела на него с удивлением.

— Адриан, у тебя своих проблем хватает.

— И что? — он усмехнулся. — У меня что, табличка «только свои проблемы» на лбу? Друзья для того и нужны, чтобы быть рядом, даже когда у самих всё плохо.

Она отвела взгляд.

— Я не знаю, смогу ли... говорить об этом.

— Тогда не говори. — Он взял её руку. — Просто знай, что я рядом. Если захочешь поговорить — я выслушаю. Если захочешь молчать — я посижу рядом. Если захочешь, чтобы я ушёл — я уйду. Всё, что скажешь.

Она посмотрела на их переплетённые пальцы. Его руки — такие же, как у Кота Нуара. Те же длинные пальцы, та же тёплая кожа.

— Почему? — прошептала она. — Почему тебе есть до меня дело?

— Потому что ты — моя подруга, — повторил он. — Потому что ты всегда была добра ко мне. Потому что... — он замялся. — Потому что в мире, где все чего-то от меня хотят, ты просто была рядом. Не ради фанатов, не ради отца, не ради выгоды. Ты просто... была. И я не хочу это потерять.

* * *

Они сидели в тишине, и эта тишина не давила. Дождь за окном превратился в лёгкую морось, и капли стекали по стеклу, рисуя причудливые узоры. Адриан всё ещё держал её за руку, и Маринетт думала о том, как странно устроен мир.

Вот он — человек, которого она любит. Сидит на краю её кровати, смотрит на неё с тревогой и нежностью и понятия не имеет, что она знает его тайну. Что она видела его без маски. Что она слышала, как он признавался в любви Леди Баг, и сама же принимала эти признания.

«Если бы ты знал, — подумала она. — Если бы ты только знал, кто я на самом деле».

— О чём ты думаешь? — спросил он тихо.

— О том, какие мы глупые, — ответила она честно. — Все эти годы рядом, а почти ничего друг о друге не знаем.

— Я знаю достаточно, — возразил он. — Я знаю, что ты талантливая. Что твои эскизы лучше всех, что я видел. Что ты добрая до невозможности, даже когда тебе больно. Что ты готова отдать последнее тем, кого любишь.

Она улыбнулась сквозь слёзы.

— Откуда ты всё это знаешь?

— Я смотрел, — просто ответил он. — Всё это время я смотрел на тебя. Просто... не понимал, что вижу.

— А теперь понимаешь?

— Начинаю.

Они замолчали снова. Где-то внизу хлопнула дверь — родители вернулись из пекарни. Слышался приглушённый голос мамы, папин смех.

— Твои родители... — сказал Адриан с какой-то тоской в голосе. — Они всегда такие?

— Какие?

— Тёплые. Настоящие.

Она посмотрела на него и увидела в его глазах ту же боль, что чувствовала сама. Боль ребёнка, которого недолюбили.

— Адриан, — она сжала его руку. — Ты можешь приходить сюда когда захочешь. Правда. Мои родители будут только рады. Им всё равно, что ты Агрест. Им важно, что ты мой друг.

— Твой друг, — повторил он, пробуя слова на вкус. — Я бы хотел им быть. Настоящим.

— А кто тебе мешает?

Он посмотрел на неё долгим взглядом.

— Я сам. Наверное. Я привык, что от меня всегда чего-то ждут. Что я должен быть идеальным. А с тобой... с тобой я не знаю, каким надо быть.

— Любым, — ответила она. — Просто будь любым. Я не кусаюсь.

Он улыбнулся — той настоящей улыбкой, которую она так любила.

— Договорились.

* * *

Он приходил каждый день.

Приносил суп, фрукты, книги, которые, по его мнению, могли её отвлечь. Сидел рядом, пока она спала, читал вслух, когда у неё болели глаза, рассказывал смешные истории с фотосессий, чтобы она улыбалась.

Родители Маринетт были в восторге.

— Какой прекрасный молодой человек! — шептала мама папе. — И так заботится о нашей девочке!

— Ммм, — мычал папа, поглядывая на Адриана с одобрением.

Они даже перестали стучать, заходя в комнату, и Маринетт ловила их многозначительные взгляды, полные надежды на скорую свадьбу.

— Они нас уже женят, — пожаловалась она Адриану, когда мама в пятый раз «случайно» зашла с чаем и заговорщицки подмигнула.

— Пусть, — улыбнулся он. — Мне нравится твоя семья. У вас так тепло...

С каждым днём, проведённым рядом с ней, подозрения Адриана росли.

Маленькие детали складывались в мозаику, которую он боялся собрать.

Её привычка хмуриться, обдумывая ответ. Жест, которым она поправляла волосы, откидывая их за ухо. То, как она кусала губу, когда нервничала. Манера говорить о важных вещах — тихо, но твёрдо, словно каждое слово имело вес.

Он видел всё это в Леди Баг. Каждую ночь. А теперь видел и здесь, в этой маленькой комнате, полной эскизов и шёлка.

* * *

На следующий день Адриан пришёл как обычно.

С собой у него был ноутбук, толстая книга по истории Франции и коробка пирожных из лучшей кондитерской Парижа.

— Это уже перебор, — сказала Маринетт, но пирожные приняла с радостью. — Мама будет в восторге.

— Твоя мама и так от меня в восторге, — усмехнулся Адриан, усаживаясь за её рабочий стол. — Она когда меня сегодня встретила, чуть не расцеловала.

— Она тебя и расцеловала. Я видела.

— Ну, это Франция, тут целуются все.

Они рассмеялись, и Маринетт поймала себя на мысли, что смеётся искренне. Впервые за долгие недели.

Она устроилась на кровати с альбомом, Адриан разложил свои вещи на столе. Какое-то время они работали в тишине — только скрип карандаша по бумаге и стук клавиш ноутбука.

— Что рисуешь? — спросил он, отрываясь от книги.

— Посмотришь — и я убью тебя.

— Ого. — Он поднял руки. — Сдаюсь. Не буду смотреть.

— То-то же. — Она улыбнулась в альбом.

Но через полчаса он всё же подошёл и заглянул через плечо.

— Это же платье... — выдохнул он. — Маринетт, это потрясающе.

На эскизе было вечернее платье цвета ночного неба — глубокий синий, переходящий в фиолетовый, с россыпью мелких камней, похожих на звёзды.

— Ты правда так думаешь? — смутилась она.

— Я правда так думаю. — Он присел на край кровати. — Это лучшее, что я видел в этом сезоне. А я видел много.

— Ты просто друг, ты обязан так говорить.

— Я просто человек, который знает толк в моде, — возразил он. — И я говорю тебе честно: это гениально.

Она почувствовала, как щёки заливаются румянцем. Не от смущения — от гордости. От того, что Адриан Агрест, сын самого известного модельера Франции, назвал её работу гениальной.

— Спасибо, — прошептала она.

— Это тебе спасибо. — Он улыбнулся. — За то, что показываешь. Доверяешь.

— С тобой легко, — призналась она. — Ты не врёшь. Даже когда говоришь комплименты.

— Я вообще не умею врать, — вздохнул он. — Отец говорит, это мой самый большой недостаток.

— Это не недостаток. Это дар.

Он посмотрел на неё долгим взглядом.

— Знаешь, Маринетт... ты единственная, кто говорит мне такие вещи.

— Какие?

— Которые заставляют думать, что я нормальный. Не идеальный, а просто... нормальный.

Она протянула руку и коснулась его щеки. Совсем легко, едва заметно.

— Ты нормальный, Адриан. Ты просто человек. Как и все мы.

Он накрыл её руку своей.

— Спасибо.

* * *

Так и повелось.

Каждый день после школы Адриан приходил к Маринетт. Сначала под предлогом «проведать больную», потом — «помочь с домашним заданием», потом — уже без предлогов, просто потому что хотелось.

Они сидели в её комнате, делали уроки, рисовали, слушали музыку, спорили о фильмах. Иногда просто молчали — и это молчание было самым ценным.

Родители Маринетт светились от счастья. Мама постоянно пекла что-то вкусное и заглядывала под разными предлогами. Папа делал вид, что строг, но сам украдкой улыбался, глядя на них.

— Мне нравится твоя семья... Тут... Очень хорошо, даже несмотря на то, что твои родители уже хотят устроить нам свадьбу.

— У тебя дома холодно?

Он замолчал, подбирая слова.

— Не холодно. Пусто. Огромный дом, а я в нём один. Отец всё время работает. Иногда мне кажется, что если я закричу, никто не услышит.

— Адриан... — Она взяла его за руку. — Ты всегда можешь кричать здесь. Мы услышим.

Он посмотрел на неё с такой благодарностью, что у неё сжалось сердце.

— Ты даже не представляешь, как много для меня значат эти слова.

— Представляю, — тихо ответила она. — Очень хорошо представляю.

* * *

Прошла неделя. Маринетт окончательно выздоровела, но вечерние посиделки не прекратились. Они стали ритуалом — чем-то, чего оба ждали с нетерпением.

Однажды, когда Адриан задержался допоздна, Маринетт предложила:

— Оставайся. Завтра суббота, всё равно никуда не надо.

— Твои родители не будут против?

— Мои родители уже купили свечи для торта на нашу свадьбу. Они только за.

Он рассмеялся.

— Тогда остаюсь.

Они сидели на кровати, пили чай и смотрели старый фильм. Дождь снова барабанил по крыше — в Париже начался сезон ливней.

— Маринетт, — сказал Адриан в тишине, — можно спросить?

— Ммм?

— Ты... ты в порядке? Я имею в виду, правда в порядке? Не физически, а... внутри.

Она замерла.

— С чего ты спрашиваешь?

— Я же вижу, — тихо ответил он. — Ты изменилась. Стала тише. Грустнее. Иногда смотришь в одну точку и будто уходишь куда-то далеко. Я не знаю, что случилось, но... мне кажется, ты носишь в себе что-то тяжёлое.

Она отвела взгляд.

— Ты прав. Ношу.

— Хочешь поделиться?

— Не могу, — прошептала она. — Прости.

— Не извиняйся. — Он сжал её руку. — Просто знай, что я рядом. Если станет совсем невмоготу — я здесь.

— Спасибо, Адриан.

Они замолчали. Дождь стучал по крыше, и в этом стуке было что-то успокаивающее.

— У меня тоже есть что-то тяжёлое, — вдруг сказал он. — То, чем я не могу ни с кем поделиться.

— Тоже тайна?

— Огромная. — Он усмехнулся. — Иногда мне кажется, что я разрываюсь на части. Между тем, кем я должен быть, и тем, кем я хочу быть.

— И кем ты хочешь быть?

— Собой, — просто ответил он. — Просто собой. Без масок, без обязательств, без вечной гонки за идеалом.

Она посмотрела на него и в который раз подумала: «Если бы ты знал, что я видела тебя без маски. Что я знаю, какой ты настоящий».

— Ты уже, — сказала она. — Просто... ты забыл, какой ты, когда никто не смотрит.

Он вздрогнул.

— Откуда ты...

— Догадываюсь, — быстро сказала она. — Я тебя знаю, Адриан. Не модель Агреста, а тебя. Того, кто любит классическую музыку и боится темноты. Того, кто улыбается, даже когда больно. Тот настоящий — он никуда не делся. Он просто устал.

Адриан смотрел на неё с таким выражением, будто видел впервые.

— Ты... ты правда так думаешь?

— Правда.

Он молчал долго, очень долго. А потом сделал то, чего не ожидала ни она, ни он сам, — обнял её. Крепко, по-настоящему, уткнувшись лицом в её плечо.

— Спасибо, — прошептал он. — Спасибо, что видишь.

Она обняла его в ответ, чувствуя, как по щекам текут слёзы. Слёзы боли и облегчения одновременно.

— Всегда, — ответила она. — Я всегда буду тебя видеть.

* * *

Ночь давно перевалила за полночь, когда Адриан начал клевать носом.

— Ты засыпаешь, — заметила Маринетт.

— Не-а, — соврал он и тут же клюнул носом снова.

— Адриан, ложись спать. На кресле. Я разбужу утром.

— Ммм... — пробормотал он, уже проваливаясь в сон. — Не храплю...

— Знаю.

Она укрыла его пледом, выключила свет и легла сама.

В темноте было слышно его ровное дыхание. Маринетт смотрела в потолок и думала о том, как странно всё устроено. Меньше месяца назад он целовал её на крыше, и этот поцелуй разбил ей сердце. А теперь он спит в её кресле, и это тепло залечивает раны.

«Я люблю тебя, — подумала она. — В обоих обличьях. И это убивает меня. И это же держит на плаву».

Она повернулась на бок и посмотрела на него. Лунный свет падал на его лицо, делая его почти прозрачным. Таким юным. Таким уставшим.

— Спи, Адриан, — прошептала она. — Завтра будет новый день.

* * *

Утром её разбудил запах свежих круассанов и голос матери:

— Адриан, дорогой, завтракать будешь? Я как раз испекла!

Маринетт села на кровати. Кресло было пусто, но на подушке лежала записка.

«Спасибо за ночь. Твоя мама сказала, что мы созданы друг для друга. Я ответил, что она слишком много смотрит сериалов. Кажется, я в чёрном списке. Придёшь спасать?

Адриан».

Она фыркнула и спустилась вниз.

Картина была сюрреалистичной: Адриан сидел за кухонным столом, заваленным горой выпечки, а мама стояла напротив с подносом, готовая добить его калориями. Папа делал вид, что читает газету, но на самом деле просто наслаждался шоу.

— Маринетт! — мама просияла. — Твой друг такой милый! Он помогал мне замешивать тесто!

— Мам, ты серьёзно? — Маринетт плюхнулась на стул напротив Адриана. — У него фотосессия через три часа, он будет пухлым на обложках.

— Я сам вызвался, — улыбнулся Адриан, но глаза у него были красные. Недосып. — Тесто успокаивает.

— С каких пор?

— С тех пор, как я понял, что менталку не вывожу.

Мама замерла с подносом. Папа опустил газету.

— Дети, — мама кашлянула, — мы с папой пойдём в магазин. Вы тут... ну, вы тут.

— Мам, всё нормально, не надо...

— Надо-надо. — Она уже чмокала её в макушку, потом Адриана в щёку и выпихивала папу за дверь.

Дверь закрылась. Тишина. Только часы тикают.

— Твоя мама думает, что мы тут любовь крутим, — сказал Адриан, глядя в кружку.

— Моя мама думает, что все вокруг должны быть счастливы и пожениться. Это её пунктик.

— А ты что думаешь?

— Я думаю, что она достала. — Маринетт откусила круассан без аппетита. — И что ты выглядишь хреново. Спал вообще?

— Нормально.

— Врёшь.

Он поднял глаза. В них действительно была та самая пустота, которую она научилась узнавать.

— А ты не врёшь? — спросил он. — Выздоровела, говоришь? А сама круассан жуёшь как резину и под глазами синева.

— Спасибо за комплимент.

— Я не комплименты говорю. Я спрашиваю: ты как?

— А ты как? — парировала она.

Он усмехнулся, но усмешка вышла злой.

— Классно. Просто замечательно. Отец вчера опять забыл, что я существую, если не считать напоминания о завтрашней съёмке. День рождения, где меня особо не поздравляют, кроме одного друга, который жрёт сыр и считает это достаточным.

— Кого?

— Неважно. — Он отмахнулся. — Короче, жизнь бьёт ключом. По голове.

Маринетт молчала. Потом отложила круассан.

— Знаешь, что меня бесит?

— Что?

— Когда люди спрашивают «как ты», а сами не хотят слышать ответ. Просто потому, что так положено. Вежливость.

— И?

— И я устала быть вежливой. — Она посмотрела ему прямо в глаза. — Я устала отвечать «нормально», когда внутри пожар. Устала улыбаться, когда хочется залезть под одеяло и не вылезать неделю. Устала делать вид, что меня не задевает, когда задевает так, что тошнит.

Он смотрел на неё. Молча. Долго.

— И что ты предлагаешь? — спросил он наконец. — Всем вокруг рассказать, как нам хреново? Чтобы они жалели? Лечили?

— Нет. — Она покачала головой. — Я предлагаю хотя бы друг другу не врать. Не знаю, как у тебя, а у меня сил на двойные стандарты уже нет.

— Ты серьёзно?

— Вполне.

Он откинулся на спинку стула, скрестил руки на груди.

— Окей. Давай. Честность. — В его голосе появился вызов. — Спроси меня что-нибудь. По-настоящему.

Она не отвела взгляд.

— Ты когда в последний раз плакал?

Он дёрнулся, будто пощёчину получил.

— Что?

— Вопрос понятен. Когда?

— Это... это нечестно.

— Ты сам предложил.

Он сжал челюсть. Отвернулся к окну.

— Не помню, — выдавил он. — Давно.

— Врёшь.

— Не вру. Я правда не помню. Потому что если я начну — не остановлюсь. — Он повернулся обратно. В глазах блестело, но голос был ровным. — Довольна?

— Нет. — Она пододвинула к нему чай. — Но спасибо, что сказал.

Он усмехнулся, но уже без злости.

— Ты жёсткая.

— Жизнь жёсткая. Я просто подстраиваюсь.

— И часто тебе приходится быть жёсткой?

— Постоянно. — Она отпила остывший кофе. — Потому что если расслабиться — раздавят. Не специально. Просто так выходит.

— Кто?

— Все. — Она пожала плечами. — Родители — своей заботой. Друзья — своим непониманием. Люди, которых люблю, — своей слепотой.

— Слепотой?

— Ну да. — Она смотрела в кружку. — Когда человек рядом, но не видит тебя настоящую. Видит только то, что ты показываешь. А ты показываешь одно, а внутри — другое. И вроде бы ты сам виноват, что не показываешь, но... если покажешь — испугается. Отвернётся. И останешься один.

Он молчал. Долго. Потом тихо сказал:

— Я знаю это чувство.

— Знаешь?

— Ага. — Он сжал кружку. — Есть один человек... вернее, она есть. Но она не знает, что я — это я. Ну, в смысле... — Он запутался и разозлился на себя. — Чёрт. Сложно объяснить.

— Попробуй.

Он посмотрел на неё. В его глазах было что-то отчаянное.

— Есть девушка, которую я люблю. Очень. Но она знает меня только наполовину. Другую половину — не знает. И я не знаю, захочет ли она знать. Или для неё важна только та часть, которую она видит.

— А ты хочешь, чтобы знала?

— Не знаю. — Он провёл рукой по лицу. — Боюсь, что если узнает — разочаруется. Что я для неё — герой, а на самом деле я просто... я просто уставший пацан, который не знает, чего хочет.

Маринетт смотрела на него, и внутри всё сжималось. Потому что она знала. Знала, что он говорит о ней. Знала, что он боится именно этого — что Леди Баг отвернётся, увидев Адриана.

— Знаешь, что я думаю? — сказала она тихо.

— Что?

— Что если она правда тебя любит — ей будет плевать на геройство. Ей будет важен ты. Со всей твоей усталостью и незнанием.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что я тоже люблю, — вырвалось у неё. — И мне плевать, герой он или нет. Мне важно, чтобы он был рядом. Живой. Настоящий. Даже если злой, даже если уставший, даже если боится.

Он замер.

— Ты говоришь о нём?

— Говорю.

— И что, он правда настолько слепой, что не видит?

— Правда. — Она горько усмехнулась. — Смотрит на меня и видит кого-то другого. А я рядом стою и думаю: «Ну посмотри же. Просто посмотри».

Адриан сжал кулаки.

— Дурак.

— Кто?

— Он. Если не видит такого человека рядом — он дурак.

Она посмотрела на него долгим взглядом.

— Может быть, — сказала она. — А может, просто боится. Как и мы все.

Он кивнул. Помолчал.

— Знаешь, чего я боюсь больше всего?

— Чего?

— Что однажды проснусь и пойму, что вся моя жизнь — это чужие ожидания. Что я ничего не выбрал сам. Что меня просто вели, а я шёл. — Он говорил тихо, но каждое слово врезалось в тишину. — Что мама ушла, и после этого я перестал быть собой. Стал тем, кого хотят видеть. Чтобы хоть кто-то остался.

— Адриан...

— Я не жалуюсь, — перебил он. — Я просто... говорю. Как ты просила. Честно.

— Я помню.

— Теперь твоя очередь. — Он посмотрел на неё. — Чего боишься ты?

Она долго молчала. Потом заговорила — медленно, будто вытаскивая слова из себя.

— Я боюсь, что однажды не выдержу. Что груз, который я тащу, раздавит меня. Что я сорвусь и сделаю что-то, что разрушит всё. Не только мою жизнь — жизни других. Многих.

— Это тяжело.

— Это невыносимо, — поправила она. — Но выбора нет. Если я остановлюсь — упадут все, кто за мной.

Он смотрел на неё с новым выражением. Не жалость — уважение.

— Мы с тобой два сапога пара, — сказал он. — Оба тащим хрен знает что и оба не знаем, как остановиться.

— Зато не скучно.

Он фыркнул.

— Это да.

Они замолчали. В кухне было тихо, только холодильник гудел. Где-то за окном проехала машина.

— Маринетт, — сказал он вдруг.

— Ммм?

— Спасибо.

— За что?

— За то, что не строишь из себя идеальную. За то, что не пытаешься меня развеселить. За то, что просто... сидишь.

Она посмотрела на него.

— А ты зачем сидишь?

Он подумал.

— Потому что с тобой можно дышать. Не притворяться, что воздух есть, когда его нет.

— Достаточно поэтично для семнадцати лет.

— Заткнись.

— Сам заткнись.

Он улыбнулся. Она улыбнулась в ответ. Устало, но искренне.

— Я пойду, — сказал он, вставая. — Фотосессия. Потом отец, потом репетитор, потом...

— Клетка.

— Ага. Золотая, блестящая, с бриллиантами. Но клетка.

— Заходи вечером, — сказала она. — Если сможешь вырваться.

— А если не смогу?

— Тогда завтра. Я никуда не денусь.

Он остановился в дверях, обернулся.

— Обещаешь?

— Обещаю.

Он кивнул и вышел.

* * *

Они гуляли по парку Монсо, ели пирожки, кормили уток и говорили обо всём на свете.

— Знаешь, — сказал Адриан, когда они остановились у пруда, — я никогда не гулял просто так. Всегда с охраной, всегда по расписанию. А сейчас... сейчас я чувствую себя свободным.

— Потому что охрана далеко?

— Потому что ты рядом. — Он посмотрел на неё. — С тобой я забываю, что я Агрест. Я просто Адриан.

— Это хорошо или плохо?

— Это лучшее, что со мной было за последние годы.

Она улыбнулась и толкнула его плечом.

— Ты просто мало гулял.

— Может быть.

Они пошли дальше, и ветер играл в её волосах. Адриан смотрел на неё и думал о том, как сильно она изменилась за последние недели. Нет, не изменилась — раскрылась. Как бутон, который долго не мог распуститься.

* * *

Где-то в особняке Агрестов Габриэль смотрел на пустой стул за ужином и впервые за долгое время задумался о том, где его сын. Телефон молчал. Сообщений не было.

Он набрал номер Натали.

— Где Адриан?

— У подруги, месье Агрест. У Маринетт Дюпен-Чэн. Он там часто бывает в последнее время.

— Дюпен-Чэн? — Габриэль нахмурился. — Дочь пекарей?

— Да. Они друзья.

Габриэль помолчал.

— Хорошо. Спасибо, Натали.

Он отключился и посмотрел на фотографию жены на стене.

— Эмили, — прошептал он. — Наш сын влюбляется. А я даже не знаю, радоваться или бояться.

Фотография молчала. Как всегда.

* * *

А в маленькой комнате над пекарней Маринетт сидела на кровати и смотрела на шёлковую розу. Красный шёлк мерцал в лунном свете, напоминая о том, что правда всё ещё между ними — огромная, невысказанная, опасная.

Но сегодня она не имела значения.

Сегодня был только он. Только она. И честность, которую они друг другу пообещали.

Этого хватало.

Пока хватало.