ONE PIECE: Почти принц Фари (джен)

В поместье Элизабет пролетел весь день. Стеклянные потолки, залитые серым светом, бесконечные лабораторные столы, уставленные чертежами, шестерёнками и полуразобранными механизмами — царство инженерной мысли, пахнущее машинным маслом, озоном и старыми книгами.

Но Фари не жалел о времени. Когда ещё представится шанс поиграть с гидравлической рукой-манипулятором, представляя себя киборгом-убийцей из далёких, забытых снов — Т-1000? Он с упоением заставлял металлические пальцы ловить летающие табуретки, жонглировать яблоками и строить рожицы из гаек, подражая скрипучему, механическому смеху.

— Прекрати! Ты собьёшь калибровку! — раздавался ледяной голос Элизабет, и принц-терминатор Фари Т-1000, получив ребром ладони по затылку, был вынужден с неохотой продолжить «работу» — расставлять по периметру зала какие-то причудливые устройства, похожие на гибрид граммофона и подзорной трубы.

Общаясь с Элизабет, он по крупицам узнавал её историю. Она — коренная жительница этого острова, но покинула его десять лет назад, отправившись учиться в академии внешнего мира. Сейчас она вернулась впервые, привезя с собой своё величайшее изобретение, которое должно было навсегда изменить жизнь родного дома. Но сколько бы принц ни выпытывал, заглядывая в её холодные, как сталь, голубые глаза, в ответ слышал лишь скупые фразы и тот самый злодейский, но теперь уже знакомый смешок, больше похожий на скрип несмазанных шестерёнок.

* * *

День открытия выставки начался не с привычного гула толпы, а с тихой, механической симфонии. Затем в небо взмыли первые снаряды — не фейерверки, а хитроумные салюты, которые, разрываясь, выпускали облака особого пигмента. Они медленно смешивались с низкими свинцовыми тучами, и вскоре с неба полилась не просто вода, а сияющая, золотая дождевая пыль. Фари, задрав голову и раскрыв рот, бегал по мокрым улицам, ловя на язык тёплые, сладковатые капли, наблюдая, как серый город покрывается сверкающей, мимолётной позолотой.

Выставка открылась ровно в десять. Влетев на центральную площадь, Принц-преступник замер от восторга. Это была не просто ярмарка — это был храм прогресса, взрыв цвета и движения посреди угрюмого, каменного мегаполиса. Воздух гудел от сотен механизмов, шипел паром, звенел металлом и был густо замешан на запахах жареного масла, горячей смолы и сахарной ваты.

Фари носился как угорелый, его глаза горели. Он уже успел прокатиться на «Стальном скакуне» — машине с дымящейся трубой, которая трясла седока так, что зубы стучали; отчаянно прыгал на «Пружинных сапогах-вышекрышах», едва не вмазавшись в витраж ратуши; погружался в батискафе в огромный аквариум с механическими карпами; и даже летал на ранце с реактивной тягой, оставляя за собой дымный след и панику среди чаек.

Отдельным царством сияли роботы. Здесь были и чопорные дворецкие-пингвины, разносившие чай на воздушной подушке, и боевые крокодилы с титановыми челюстями для демонстрационных спаррингов, и крошечные паукообразные уборщики, снующие под ногами.

Запах железа и масла смешивался с божественными ароматами с «кулинарных линий»: автоматов, которые за минуту превращали сырое мясо и овощи в идеальный стейк с гарниром, или машин по производству бесконечной сладкой ваты, раскрашенной во все цвета радуги. Фари, прижавшись носом к стеклу одного такого аппарата, плакал скупой, сладкой слезой — у него не было ни беллия, чтобы купить эту вату, ни возможности унести с собой ни одного представленного чуда.

* * *

— Давай, парень! Держись!

— Ты сможешь! — кричала толпа, сбившись в кольцо вокруг манежа.

Принц Фари, красный от усилий и восторга, скакал на механическом кенгуру из литой стали. Аппарат яростно потряхивал, подбрасывал и крутился на месте, пытаясь сбросить седока. Со стороны это напоминало безумный танец.

— Еху-у-у! — наконец взвизгнул Фари, совершив эффектный кульбит и спрыгнув на землю, как ковбой после объездки мустанга. Он поправил воображаемую шляпу.

— Молодец, парень! — похлопал его по плечу усатый хозяин аттракциона, вытирая масляные руки об фартук. — Держи, заслужил. — Он протянул Фари небольшую игрушку — миниатюрную копию того самого кенгуру, с крошечными боксёрскими перчатками.

Поставив её на землю, мужчина нажал кнопку на спине. Меха-кенгуру дёрнулся, замигал красным глазом-светодиодом и прохрипел низким, записанным голосом: «*И это ты называешь удар?*» — и ткнул в воздух левой перчаткой. «*Вот это удар!*» — последовал удар правой. Попрыгав с минуту, изображая бой с тенью, игрушка пискнула, свет погас, и она сложилась в аккуратный металлический кубик. Фари поднял его с благоговением, как священную реликвию.

* * *

— Я — Принц Боли и Вселенского Отчаяния! Вызываю тебя на бой! — мрачным, надтреснутым голосом провозгласил Фари, указывая пальцем-перстом на девочку лет десяти.

Та выпрямилась, заправила под ленту свои аккуратные косички, украшенные значками побед, и, высокомерно подняв подбородок, ответила: — Я — Принцесса Красоты и Непобедимой Любви! Принимаю твой вызов, жалкий властелин скорби!

Так началась величайшая битва эпохи.

Фари вцепился в рычаги пульта управления. На песчаной арене перед ним стоял робот-сумоист «Кума» — грузный, блестящий, с нарисованными грозными бровями. Его противник — такой же робот по имени «Аджума» — принадлежал Принцессе.

— Оооо, дааа! — завопил Фари, видя, как «Кума» послушно дёргает конечностями. — Мой верный Кума! Не посрамим родную Бруснику!

— Дааа! — взревела толпа, с жадностью набросившаяся на это неожиданное шоу.

*Ах, Принц! Я хочу от вас детей!* — пронеслось где-то на задворках сознания Фари. Но нет, это были лишь его собственные, чересчур разыгравшиеся фантазии.

— Ииииии, дамы и господа! — раздался усиленный динамиками голос распорядителя. — На ринг выходят два титана! В левом углу — светоч добра, дарительница мороженого и победительница семи турниров, Принцесса Красоты и её боец — Аджума-тян! В правом — тёмный властелин, извергнутый из самой пучины печали… э-э-э… Принц Боли и его боец — Кума-сан! Пусть победит сильнейший!

Первый раунд был жесток. «Кума» лишился захвата-руки и получил глубокую царапину на оптическом сенсоре, но и его удар кастетом оставил вмятину на корпусе «Аджумы».

— Кха-ха-ха-ха! — Фари изображал демонический смех, подражая Элизабет. — Сегодня весь мир склонится передо мной!

— Не бывать этому! — парировала девочка, её пальцы ловко порхали над кнопками.

Второй раунд не выявил победителя. Толпа бесновалась.

Третий, решающий. «Кума», будто встав из последних сил, пошёл в решающую атаку, увидев брешь в обороне противника. Это была ловушка. «Аджума» совершила молниеносный манёвр, оказавшись за спиной у «Кумы», и нанесла точный удар в слабое место — точку соединения торса с шасси.

— Добро всегда побеждает! — прозвучал звонкий, победный голос Принцессы.

— Нееееет! Кума-а-а-а! — завопил Фари, вскакивая и хватаясь за голову. — За чтоооо?! — он упал на колени, простирая руки к небу.

— Держи, — девочка подошла и сунула ему в руку шарик ванильного мороженого в вафельном стаканчике. — Не плачь. Он хорошо сражался.

Фари взял мороженое, сделал огромную ложу, и его лицо мгновенно прояснилось. Все зрители убедились: победила дружба. Ну и мороженое, конечно.

* * *

— Эли-за-бе-т! — пронзив гул толпы, закричал Фари, пробираясь к её павильону. Теперь он напоминал новогоднюю ёлку: на нём болтались три медали «за участие», брелок в виде шестерёнки, на голове красовался цилиндр, сдвинутый набекрень, а на носу держались, словно приклеенные, те самые «авиаторы» капитана Джо, одно стекло в которых было всё в паутинке трещин.

Увидев это шествие, даже ледяная Элизабет не выдержала. Уголки её губ дрогнули, а затем она рассмеялась — звонко, неожиданно для себя, озарив ярмарку улыбкой, которая сделала её лицо удивительно живым и тёплым.

— А тебе идёт улыбка, — сказал Фари, подойдя ближе и внимательно глядя на неё.

Она смутилась, отвернулась и пробормотала: — Нахал… — но щёки её порозовели.

Фари же уже вовсю исследовал её главный экспонат. Установка напоминала гибрид пушки, телескопа и радиомачты — огромный, сложный агрегат из полированной латуни и сияющего стекла, испещрённый циферблатами и рычагами. Назначение его оставалось загадкой.

— Так, мисс кружева, что же твоё детище делает? — спросил он, постукивая по корпусу.

— Дурак! — фыркнула Элизабет, но уже без прежней суровости. Она топнула ногой, заметив, как на неё смотрят окружающие мужчины (и как их тут же одёргивают жёны). — Не скажу. Увидишь в конце выставки.

— Н-но… к-как же… — Фари состроил такую обиженную, щенячью гримасу, что у нескольких проходящих дам ёкнуло сердце.

— А вот так, — хмыкнув, она взмахнула своей серебряной косой и демонстративно повернулась к нему спиной, делая вид, что проверяет показания манометра.

— Ну, Элизабет! Ну, скажи! Я же…

БА-БАХ!

Ему не дали договорить. Глухой, сокрушительный взрыв потряс площадь. Волна горячего воздуха и мелких обломков ударила в павильон. Фари действовал на рефлексах. Резкий прыжок вперёд — и он сбил Элизабет с ног, накрыв её собой. Что-то острое и горячее царапнуло его предплечье.

— Ч-что ты… — она не успела договорить, увидев, как из его руки торчит осколок рифлёного металла, а по рубашке растекается тёмное пятно.

Принц Фари уже не улыбался. Его лицо было сосредоточенным, жёстким. Он смотрел в эпицентр дыма и хаоса на площади. Быстро окинув взглядом окрестности, он понял: люди вокруг отделались испугом, мелкими царапинами, падением. Настоящая беда была в центре.

Оттуда уже бежали люди с перекошенными от ужаса лицами, крича что-то невнятное. По всей ярмарке завыли сирены, призывая сохранять спокойствие и двигаться к выходам. Паника, как масляное пятно, расползалась по площади: крики, плач детей, звон бьющегося стекла. А из клубов дыма и пыли в центре донёсся мерзкий, скрежещущий звук — скрежет металла о металл.

И тут им дали ответ. Из дыма выскочил… *оно*. Механическая обезьяна ростом с человека, собранная из ржавых пластин, с мерцающими красными глазами-фонарями. В её цепких лапах была шипастая дубина. Не обращая внимания на людей, она с размаху била по ближайшим павильонам, круша хрупкие изобретения в щепки. За ней, словно стая саранчи, появились другие, поменьше. Они не атаковали, а ковырялись в обломках, набивая похищенными деталями брезентовые мешки за спиной. Отряды таких же механических мародёров рассыпались по всей площади.

Фари, стиснув зубы, выдернул осколок из руки и кое-как перетянул рану обрывком своего же красного плаща. Он увидел, как один такой отряд из трёх обезьян направляется к их павильону, к сияющему «Преобразователю». Подняв с земли сорванную взрывом железную опору, он шагнул вперёд, заслонив собой Элизабет и её творение.

— Держись позади, — коротко бросил он, приняв знакомую ещё с фехтовальных уроков стойку, держа импровизированное «копьё» двумя руками.

Первая обезьяна, не раздумывая, занесла дубину. Фари на вдохе сделал плавное движение в сторону, «обтекая» удар. Палица с грохотом врезалась в каменную плиту, разбивая её. Фари, используя инерцию, нанёс ответный укол в спину механизму. Удар, который свалил бы с ног любого человека, лишь заставил корпус обезьяны звонко звякнуть. Бесполезно.

Отскок, ещё один выпад — на этот раз остриё опоры разбило стеклянный глаз-фонарь. Слепая машина яростно закрутилась на месте, и её следующий удар пролетел в сантиметре от головы Фари. Принц поймал момент, когда оружие противника снова застряло в земле, и всадил свою опору в сочленение «локтя», заклинив сустав.

Обезвредив одного, он увидел, как к ним уже спешат ещё две пары красных огоньков из дыма. Одному он, может, и справился бы. Но защитить и Элизабет, и её хрупкую установку от пятерых… Он мгновенно оценил шансы и принял единственно верное решение.

Подхватив на руки отчаянно вырывающуюся девушку, он рванул прочь, в боковой проход между павильонами.

— Нет! Стой! Спаси Преобразователь! — вопила Элизабет, царапая ему грудь, её глаза были полы отчаянием и яростью.

Но Фари, стиснув зубы и игнорируя горящую боль в руке, нёс её от опасности, слушая, как сзади раздаётся зловещий треск ломаемого стекла и металла — звук гибели её мечты.

* * *

Фари стоял на руинах спустя пять часов. Ярмарка больше не существовала. На её месте лежало кладбище изобретений: погнутые металлоконструкции, осколки стекла, обрывки ярких тканей, увядшие под дождём, который снова стал обычным, холодным и серым.

Что это было? Никто не мог дать внятного ответа. Всё произошло слишком стремительно. К счастью, серьёзных жертв не было — механизмы явно были запрограммированы на воровство и разрушение имущества, а не на убийство. Большинство травм люди получили в давке и панике.

Фари посмотрел на Элизабет. Она сидела на обломке мраморной колонны, прижав голову к коленям, и не двигалась уже час. Её истерика, когда она увидела развороченный остов «Преобразователя», сменилась ледяным, пугающим оцепенением. Он с трудом успокоил её тогда, а теперь она просто молчала, уйдя в себя дальше, чем когда-либо.

— Элизабет, — тихо позвал он, присев перед ней на корточки. В ответ — тишина. Он протянул руку, чтобы коснуться её плеча, но замер, увидев, как она чуть заметно вздрогнула. Вздохнув, он поднялся и пошёл туда, где ещё кипела работа — люди разбирали завалы, оказывали помощь, искали уцелевшие вещи.

Он помогал до глубокой ночи, а потом и до утра, работая молча, на автомате, стирая в кровь ладони и забывая о собственной перевязанной ране. И вот сейчас, когда первые лучи солнца пробились сквозь разорванные тучи, он снова сидел рядом с ней.

Но теперь между ними лежала не просто груда металлолома. Если присмотреться, можно было увидеть, что это — аккуратно, с безумной тщательностью, собранные и разложенные по кучкам детали «Преобразователя». Всё, что удалось найти в щебне и грязи.

— Почини, — тихо, но чётко сказал Фари.

Тело Элизабет вздрогнуло, как от удара током. Она медленно подняла голову. Её взгляд, туманный и пустой, встретился с его. Она смотрела на человека, который был покрыт слоем пыли, сажи и запёкшейся крови. На рубашке зияла дыра от осколка, волосы слиплись, лицо исчерчено грязью и усталостью. Но она видела не это. Она видела того, кто всю ночь, молча, помогал другим, а потом ползал в обломках именно её павильона, выискивая каждый винтик. Человека, который получил рану, спасая её.

И стена льда внутри неё треснула.

Элизабет расплакалась. Не истерически, как раньше, а тихо, горько, сокрушительно. Слёзы текли по её грязным щекам, оставляя чистые дорожки. И она начала говорить.

(И тут стоит дать пояснение: вот так, вопреки всему, действует скрытая сила Принца Фари. Он не заговоривает магически. Он просто… *присутствует*. Создаёт тихое, безопасное пространство, где даже самый замёрзший человек может позволить себе растаять. Он помогает слушать истории, вставляя ехидные комментарии только тогда, когда они нужны, чтобы сбить накал. А иногда — вот как сейчас — он просто молчит. Да-да, я вам, Принц-невежда, это говорю.)

— Установка… — проговорила она, всхлипывая. — Она должна была навсегда изменить климат острова. Убрать этот вечный, тоскливый дождь. Дождь, который я ненавижу всей душой.

Она замолчала, сглотнув ком в горле, и грустно улыбнулась, глядя в пустоту.

— Знаешь, Фари, в этом вся ирония. Моя мать… она обожала дождь. Любила смотреть на него из окна, слушать его стук по крыше. Но у неё было слабое здоровье. Стоило ей выйти на улицу, попасть под эти ледяные капли, как она тут же заболевала. А я… я его ненавидела. Но была здорова как бык. Могла часами гулять под ливнем, злясь на каждую каплю, на всю эту серую хмарь, которая отнимала у меня мать… по чуть-чуть, день за днём.

Она сжала кулаки так, что костяшки побелели.

— В день её похорон… шел самый мелкий, противный дождь. Я стояла у могилы и поклялась. Поклялась уничтожить причину её смерти. Уничтожить дождь над этим островом. Навсегда.

Из её глаз снова хлынули слёзы. Она вытерла их грязным, оборванным рукавом своей когда-то безупречной блузы.

— Ты сам видел. Люди тут вечно хворают. Иммунитет ослаблен сыростью и холодом. Каждый год грипп и воспаление лёгких уносят десятки жизней. Особенно стариков и детей… — её голос дрогнул. — Но я нашла решение. Я десять лет училась, чертила, рассчитывала! Я нашла способ управлять атмосферными потоками, рассеивать тучи над островом, создавать устойчивую зону высокого давления! Это был… «Преобразователь Погоды».

Она повернулась и посмотрела на груду жалких обломков.

— А теперь… его нет. Обезьяны… они не просто крушили. Они целенаправленно вырезали и унесли ключевой модуль — квантовый стабилизатор сердечника. Без него… — она обвела рукой руины, — это просто груда хлама. Его не создать заново. Такие кристаллы не синтезируют в нашем океане. Их находят… в очень специфических местах. Почти легендарных.

Она снова присела, обхватив себя руками, словно ей было холодно. Дождь моросил, отбивая печальную дробь по железу.

Они молчали. Тишину нарушал лишь шум работающих неподалёку машин по разбору завалов.

И тогда Фари сказал. Просто, без пафоса, роняя слова, как тяжёлые камни в тихую воду:

— Я найду этот кристалл.

Элизабет вздрогнула и подняла на него глаза. В них были и остатки слёз, и немой вопрос, и слабая, робкая искра чего-то, что она уже похоронила.

— З-зачем? — выдохнула она, не понимая. Не понимая этого человека, который сейчас был так непохож на того бесшабашного клоуна с ярмарки. Сейчас перед ней был молодой человек, лет двадцати. Грязь и копоть не могли скрыть резких, волевых черт его лица. Его мокрые волосы, темнее обычного, отливали глубоким багрянцем, как тлеющие угли в пепелище, готовые вспыхнуть от одного дуновения. А глаза… Глаза были зелёными. Но не просто зелёными. Это была бездонная, живая глубина — то спокойная и ясная, как лесная лужайка, то колючая, как хвоя, то тёмная и непроницаемая, как омут в самом сердце древнего леса. Смотреть в них было страшно и затягивающе.

Фари медленно поднял лицо к небу, подставив его прохладным каплям. Дождь стекал по его щекам, смешиваясь с полосами грязи.

— Потому что, — сказал он, и в его голосе впервые за этот долгий день прозвучала не шутка, не бравада, а тихая, несгибаемая убеждённость, — я хочу увидеть этот остров в другом цвете. Не в этом унылом, промозглом серо-стальном. Я хочу увидеть его под солнцем.