Двенадцать. Том I: Энхиридион (джен)

«Каждый страх — это застывшее зеркало. Его не победить, если не заглянуть ему в глаза»

Вивзиан проснулась со вздохом — внезапно, будто кто-то выдернул её из самого сердца сна. Она резко села, тронутая беспокойством, и, моргая, словно стараясь прогнать тьму из глаз, встала босыми ногами на холодный пол. Сорочка неловко сбилась, но ей не было до того дела — в голове звенело, словно в неё только что вбили гвоздь. А в горле стояла жажда, сухая, как пепел.

Что-то разбудило её. Что-то, похожее на хлопок или удар. Как щелчок реальности, будто она треснула.

Комната была пуста, почти до болезненной наготы: кровать, комод, ни одной картины, ни свечи, ни тени уюта. Всё ещё полусонная, Вивзиан спустилась по лестнице — шаг за шагом, словно в сновидении, — в главный зал таверны. Темнота там была густая, и мебель, стоявшая в ней, казалась притаившимися зверьми. Обойдя их наощупь, она подошла к жестяному бочонку у стойки, повернула вентиль и налила воду в деревянную кружку.

Она выпила. Потом вторую. Потом третью. Жажда не унималась, словно в ней вдруг открылась трещина. Но тревога, разбудившая её, теперь пульсировала вместе с головной болью. Что это был за звук? Что-то случилось. Или вот-вот случится.

Машинально протерев кружку, она подошла к окну. Ставни скрипнули, открывая ей тьму. Город спал. Ни души. Тогда она отперла дверь, вышла на крыльцо — воздух был холоден, тишина глубокая. Но вдалеке, со стороны городских врат, слышался ропот. Не слова, не крик — именно ропот. Нечто коллективное и тревожное.

Вивзиан нахмурилась. Вернулась внутрь, накинула тёплую накидку, обулась. И пошла — немедля, не рассуждая. Она миновала храм Веретена Мироздания, где в витражах плясал тревожный свет, и дом Таульдорфов, бросив на него взгляд, полный внутренней настороженности.

И вдруг:

— Госпожа Брантгерд? — раздалось за её спиной.

Она обернулась. Из темноты вышел Марлок Минхольд, аккуратно освещая себе путь старинным фонарём.

— Ах, господин Минхольд, это вы? — выдохнула Вивзиан, будто ожидала увидеть кого-то другого. — Вы тоже это слышали?

Марлок подошёл ближе. Лицо его было сосредоточено, взгляд — точен, как лезвие.

— Я лично — нет, — сказал он, сдержанно. — Однако Нитэль утверждает, что услышала некий хлопок, а затем — тревожные голоса с улицы. Похоже, соседи чем-то встревожены.

Он говорил ровно, вежливо, но под его словами таилась напряжённая нота, словно пружина, готовая разжаться. Вивзиан кивнула, и они пошли вместе — двое среди теней, в сердце ночи, которую уже нельзя было назвать просто тихой.

Пройдя через узкий переулок, Марлок и Вивзиан оказались на площади. Здесь уже собралось множество жителей, и, судя по количеству, Вивзиан насчитала их не менее двадцати, многие из которых пришли с противоположной стороны города. Все они вели бурные разговоры, голосами пересекая пространство, и в этом хаосе эмоций трудно было разобрать, о чём шла речь. Вивзиан инстинктивно начала искать глазами Мию, но её взгляд привлёк нечто другое. В центре толпы стоял Червид, и с усилием пытался угомонить собравшихся.

— Прошу вас, госпожа Филинисс, — говорил он с трудом сдерживая раздражение, — ни вам, ни вашим дочерям ничто не угрожает. Я уже объяснил: выстрел произошёл в тоннеле, а не в самом городе.

Вивзиан застыла. Выстрел? Мгновенно она обернулась к Марлоку, ожидая увидеть его удивление, но тот лишь с непроницаемым выражением лица шагал вперёд, вслушиваясь в гомон толпы.

— Ах, теперь вы так говорите! — возмутилась женщина с пышными каштановыми волосами, затягивая пояс своего халата. — Вот если ещё несколько детей пропадут, то вы сразу начнёте бить тревогу!

— Да никто никуда не пропал! — ответил Червид, повышая голос, чтобы перекричать возмущение. — С чего вы взяли, что это как-то связано?

— А как насчёт разбитых окон?! — прокричал кто-то с конца толпы. — В прошлый раз вы тоже кричали, что это совпадение, но это не помешало пропаже двух детей!

— Именно! — подхватила другая женщина. — У нас в городе постоянно шастают эти кромешники! Помните, что было пять лет назад? Они обыскали весь город в поисках «нарушителей». Бьюсь об заклад, они причастны ко всем этим исчезновениям!

Червид затруднился, его лицо приняло выражение усталости и беспомощности, а толпа всё плотнее окружала его, настойчиво требуя ответа. Тогда Вивзиан, сжав плечи, продралась сквозь толпу и подошла к старому хитинцу.

— Червид, что происходит? Какой выстрел? — её голос был не то, что тревожным, а скорее странно беззащитным.

— Кто-то выстрелил в тоннеле, — ответил Червид, его слова звучали как-то сухо, отстранённо.

— Дважды! — внезапно воскликнул мужчина с залысиной, пробиваясь через толпу.

— Дважды! — огрызнулся Червид, поправляя положение своего фонаря. — Но это всё! Больше ничего не было. Я осмотрел тоннель, но кроме запаха пороха ничего не нашёл. Не удивлюсь, если это всего лишь чья-то глупая шутка.

— И много таких шутников в нашем городе? — продолжала возмущаться майлирида, её голос приобретал всё более яростные нотки. — И вообще, откуда у нас в городе оружие?

— Госпожа Филинисс, — отрезал Червид с явным раздражением, — я вам уже двенадцатый раз повторяю: оружие есть только у элитонов Бургомистра! Хватит задавать мне идиотские вопросы!

— Хам! — воскликнула госпожа Филинисс, и, взмахнув волосами, резко отвернулась.

Толпа снова загудела. Вивзиан, не выдержав, заглянула за плечо Червида и внимательно всмотрелась в тёмную пустоту тоннеля. Всё было так же безжизненно и тихо, как и прежде. Не было никаких признаков движения, лишь странный запах, который Вивзиан не могла точно описать. Он был резким, но не слишком неприятным, словно нечто жжёное, с какими-то металлическим оттенком. Она снова обернулась и вновь начала искать глазами Мию.

— Червид, ты не видел Мию? — наконец, спросила она, её голос звучал немного напряжённо.

— В каком смысле? — Червид повернулся к ней, с явным недоумением.

— Её дом так близко к тоннелю. Как она могла не услышать этот выстрел?

Червид задумался, не сразу отвечая. Вивзиан с подозрением взглянула на него. Его лицо, обычно столь непроницаемое, теперь показалось ей неуверенным.

— Ты же не думаешь, что... — её голос перешёл в шёпот, как будто произнесённое слово могло бы сделать её страх ещё более реальным.

— Нет! — Червид поспешно замахал клешнями. — Определённо нет! Исключено! Она ведь не выходит по ночам из дома. Наверняка она крепко спит, или, может, проснулась, но не обратила внимания на выстрел и снова заснула.

— Червид... — её голос снова упал до почти невысокого шёпота. — Книга...

— Какая ещё... — он остановился, и вдруг его зрачки сузились, словно до него дошло нечто важное. — Нет, нет, мы же договаривались на утро! Она бы не стала! И с чего бы ей...

Не успел Червид закончить свою фразу, как из темноты тоннеля донеслись шаги. Шаркающие, тяжёлые, но с какой-то внутренней неуверенностью, будто каждое движение было отягощено скрытой угрозой. Шаги эхом отдавались по мрачному проходу, завораживая слух. Толпа затаила дыхание, и звуки вдалеке становились всё более явными, подбираясь к ним с каждым мгновением. Червид, насторожившись, приподнял фонарь и протянул его в пустую тьму тоннеля.

Вдали, где тьма сгущалась, появились два маленьких огонька, едва заметных в свете фонаря. Они поднимались, медленно приближаясь, становясь всё более отчётливыми. Сначала лишь светящиеся точки, но с каждым шагом они становились всё ярче, пока не превратились в ужасные глаза, сияющие зловещим светом. Улыбка, растянувшаяся в тонкую, искажённую линию, напоминала лунный серп, расплывшийся в чёрной слизи тревоги. Чёрная кожа, блестящая под тусклым светом фонаря, казалась вязкой и противоестественной.

Когда Вивзиан увидела обладателя этих глаз, её сердце сжалось. Вся её тревога, до этого момента скрытая, вырвалась наружу. Она посмотрела на дом Мии, который всё ещё оставался в мертвой тишине, и схватила Червида за плечо.

— Бритт?! — воскликнул Червид, его голос был одновременно полон удивления и злости. — Какого рожна ты там делал?!

— Что я делал, не про твою честь, старик, — буркнул Бритт, его голос был грубым и небрежным, как всегда. — Дела государственной важности, вот что.

— Что в руке? — громко спросил Червид, светя прямо в лицо Бритту, почти сверкая глазами от напряжения.

— Твоё место на кладбище! — огрызнулся Бритт, выбив фонарь из рук Червида. Затем резко поднял правую руку, в которой был ржавый пистоль, наведя его на старика.

Толпа ахнула. Червид нервно заскрипел жвалами.

— Нет, ну это уже слишком! — снова возмутилась госпожа Филинисс, её голос был полон негодования. — Какое ты право имеешь наставлять на него оружие?

— Право вполне законное, дура! Я элитон, и по указанию Бургомистра, имею право применять оружие в зависимости от ситуации, — ответил Бритт с явным высокомерием, как будто давно привык к таким вопросам.

— Тебе это с рук не сойдёт, Таульдорф! — погрозил из толпы аптекарь Морни.

— Да? Давайте проверим...

Но едва он закончил говорить, как Червид, будто отреагировав на внутреннюю угрозу, резко схватил его за руку клешнёй и вывернул её с такой силой, что Бритт едва не заревел от боли.

— Отвечай, паразит, что делал в тоннеле?! Зачем стрелял?! — прохрипел Червид, его голос был полон ярости, а крепость хватки только усиливалась.

— Ой! Да нархцэров отстреливал, нархцэров! — вскрикнул Бритт, его лицо перекосилось от боли.

Червид, не сказав больше ни слова, резко отпустил его, толкнув в сторону толпы, и тот, поддавшись силе, покачнулся, едва не упав на землю. Вивзиан, не зная, что ещё думать, лишь молча следила за происходящим, чувствуя, как холодный страх медленно охватывает её.

— Ну и мерзавец же ты, Бритт, — взревел Червид, багровея от ярости. Его клешни с силой сжимались и разжимались, будто сами искали, за что бы схватиться. — Из-за твоей идиотской выходки мне чуть не пришлось поднимать весь город на ноги! «Нархцэров он отстреливал!» — он демонстративно сплюнул на землю. — Видел бы тебя сейчас твой отец, он бы тебя так отделал, что жить перехотелось бы!

Толпа безмолвно кивала, будто одобрение её было настолько очевидным, что не требовало слов. Шёпоты, как сухие листья, пронеслись по рядам.

Бритт пробормотал нечто нечленораздельное и на ощупь потянулся за пистолем. Но Червид уже опережал его на шаг. Взмах клешни — и оружие оказалось у него в руках. Затем, с деловым видом, старик сунул пистоль за пазуху, словно прятал особо вонючую рыбину.

— Конфисковано, — сказал он сухо. — Лично передам начальству. А уж перед Бургомистром сам и будешь объясняться, как ты до такого додумался.

— Да чтоб вы все тут передохли, снаг'хи! — прошипел Бритт, сжав губы в злобную линию. Потирая ушибленную руку, он развернулся и, шаркая ногами, потащился прочь — почти с достоинством, если бы не выглядел так жалко.

Но едва он вышел за круг света, как Вивзиан, до этого молчавшая, шагнула вперёд, намереваясь последовать за ним.

— Постой! — Червид успел ухватить её за локоть. Его голос был уже не гневен, а тревожен. — Куда ты, Вивзиан?

— Я должна убедиться, — сказала она, и голос её дрожал, словно тень свечи на ветру. — Я волнуюсь за Мию. Я не могу не пойти. Мне нужно знать, что с ней всё в порядке.

Червид смотрел на неё несколько долгих секунд, а потом нахмурился ещё сильнее.

— Я тебя одну туда не отпущу. Кто знает, что этот болван может выкинуть, если снова тебя увидит.

— А что он выкинет с бедной девочкой, если не найдёт, на ком выместить ярость?! — вдруг выкрикнула Вивзиан. Гнев её прорвался, звонкий и горький, и толпа отступила от него, будто от языков пламени. — Лучше уж пусть злость его достанется мне, чем ей!

Мгновение тишины.

— Ладно, — наконец проговорил Червид с усталой решимостью. — Иди. Но я всё равно догоню тебя. Не верю я ни слову в его сказке про нархцэров.

Он повернулся к остальной толпе, взмахнув клешнёй.

— Расходимся! Представление окончено. По домам! Пусть ночь займётся своим делом, а вы — своим.

Толпа, недовольно бухтя, начала расходиться, как вода, которую разогнал камень, и только фонари лениво раскачивались, отбрасывая пляшущие тени на стены.

Вивзиан шла быстро, не глядя по сторонам, почти не дыша. Бритт уже достиг своего крыльца, рывком распахнул дверь и скрылся внутри, оставив за собой темноту и холод. Дверь продолжала медленно покачиваться, как маятник, впуская в дом ночную дрожь.

Сжав в кулаке остатки храбрости и здравого смысла, Вивзиан сделала шаг внутрь.

Холод. Пустота. В доме пахло металлом и застоявшимся молоком. Камин не горел. В гостиной и кухне царила тишина, напряжённая и вязкая, как паутина. Вивзиан поёжилась, будто кто-то прошёлся пальцами вдоль её позвоночника, и направилась к винтовой лестнице.

На полпути, из темноты вынырнула фигура — и гнев, воплощённый в плоти, набросился на неё.

— А ты что тут забыла, светлая?! — заорал Бритт, глаза его метали искры. — Убирайся из моего дома!

— Заткни пасть, Бритт! — выдохнула Вивзиан, и голос её звенел, как натянутая струна. — Я пришла к Мии. Это её дом, не твой, не забывай.

— Ты ей больше не нужна, — усмехнулся он, и усмешка эта была как порез по щеке. — Можешь катиться.

— Прочь с дороги, нечисть. Ты здесь никто, — прошипела Вивзиан и, сжав челюсть, оттолкнула его, как мешок грязной одежды.

Дверь. Комната. Рука, дрожащая на ручке. Вивзиан глубоко вздохнула, и потянула дверь на себя. Но стоило ей открыть её, как мир сжался в точку. Пусто. Мии не было.

— Где она?.. — хрипло, будто не своим голосом, прошептала Вивзиан.

— Наверняка пошла... прогуляться по тоннелям. С моим папашей, — с ядовитой усмешкой прошипел Бритт.

Тишина зазвенела в ушах. Внутри Вивзиан что-то оборвалось. Боль в голове превратилась в гул набата. Гнев вспыхнул в ней, словно пламя, разом охватившее всё: страх, отчаяние, боль. Лишь одно чувство осталось — ярость, древняя, как земля.

Без предупреждения она вскинула руку. Кольцо на её пальце вспыхнуло, как раскрывшийся глаз. Алый свет рванулся из ладони, заливая коридор. Каждая трещина в стене, каждая пылинка в воздухе — всё обнажилось под этим светом, жгучим, неумолимым.

Бритт закричал. Его вопль был живым воплощением того, кто впервые познал, что такое кара. Он попытался вырваться, но с каждым движением горел всё сильнее. Вивзиан походила всё ближе, вонзая ногти прямо в кожу чёрного лица. Дёргаясь в конвульсиях, Бритт рухнул на колени, а затем, как сломанная кукла, скатился по ступеням вниз, оставляя за собой струю густого чёрного дыма. Он упал в гостиную с глухим, жалким шлепком.

И вот тогда, как будто на зов, вбежал Червид.

— Вивзиан?! — выкрикнул он, вбежав в дом. Но стоило ему только приблизиться к лестнице, как он замер. Его взгляд заметался: от дрожащего на полу Бритта — к ней, стоящей наверху, словно статуя скорби. — Что… что случилось?

Она не сразу ответила. Слёзы текли по её лицу беззвучно, но глаза были пустыми, как бездонная пропасть.

— Её больше нет, — прошептала Вивзиан, голос её тихим, словно шёпот мёртвой свечи. — Мии больше нет…

* * *

Девочка распахнула глаза, и её встретил мир, будто забытый самой реальностью: холодный, окутанный мраком, насквозь пропитанный безмолвием. Она попыталась приподняться — и мир тут же ответил болью, хлёсткой, как удар плетью. Боль пульсировала в затылке, и когда Миа коснулась этого места, пальцы соскользнули по липкой, запёкшейся крови.

С тихим стоном она села. Темнота, казалось, обнимала её со всех сторон. Ни света, ни движения, ни даже шороха — только её собственное дыхание, да гулкое, слишком громкое сердцебиение. Её глаза, медленно привыкая к полумраку, начали вычленять очертания. Ничего знакомого. Ничего живого.

Она нащупала в кармане кольцо, и надела его на палец. Щелчок — и пространство вспыхнуло приглушённым алым светом, точно отблеском воспоминания. Каменные стены, древние и потрескавшиеся, проросшие тонкими, как пальцы мертвеца, корнями, вытянулись в бесконечность. Лабиринт. Тоннель тянулся прочь — в никуда, в недра мира, где нет ничего кроме эха.

Миа поднялась, стараясь не думать о боли, и попыталась вспомнить как она тут оказалась. Отрывки памяти: бегство, страх, крик, провал — словно её проглотила сама тень. Подняв взгляд вверх, она не увидела ни люков, ни трещин, через что она могла бы попасть сюда. Лишь глухой, бесконечно равнодушный потолок.

И тут пришло осознание. Глухое, холодное, как дыхание самой смерти: она одна. Совсем одна. Затерянная в недрах, где даже время, кажется, заблудилось. Без еды. Без воды. Без выхода.

Страх пробрался в неё не сразу — он заползал медленно, как туман, — но вскоре стал частью её дыхания. Виски запульсировали, холодная испарина покрыла лоб, дыхание сбилось, как у зверька в ловушке. Миа разомкнула сумку — почти инстинктивно — и заглянула внутрь. Лишь зашифрованная книга, подаренная ей дедом. Давно заброшенный Самоучитель по Чарам. Музыкальная шкатулка, да зеркальце в серебряной оправе.

Миа опустилась на колени. Она была крошечной песчинкой среди древних стен, окружённой тьмой, в мире, где любой неверный шаг мог стоить ей участи хуже смерти.

И тогда началось.

Сначала гул. Глухой, как если бы сам камень начал ворочаться. Затем — шуршание, будто кто-то разворошил слой пепла. Далёкий, едва различимый вопль, то ли боли, то ли ужаса. Шаги — неуверенные, но тяжёлые.

Миа вжалась в стену. Алый огонёк над её головой метался, как птица с подбитым крылом. Тьма вокруг сгущалась, тени шевелились, но ни одна из них не принадлежала ей. Она слушала. Она ждала.

А сердце её билось так громко, что казалось — сейчас весь Лабиринт его услышит.

Но затем, вновь наступила тишина.

Температура тела девочки изменилась, как будто внутри неё столкнулись два времени года. Кожа пылала жаром, словно она стояла в паровой бане, — но в груди и животе, бушевала ледяная буря. Жар и холод сцепились в ней, как два зверя, и от их схватки Миа чуть не потеряла равновесие.

Через силу она оглянулась. Два пути. Налево или направо. Ни намёка на свет, ни ветерка, ни запаха, который мог бы подсказать правильный выбор. Только тьма, равнодушная, непроницаемая, вязкая, как остывший воск.

Подавив панику, Миа распахнула сумку и выудила оттуда Самоучитель по Чарам. Пальцы торопливо перебирали страницы — формулы, схемы, символы, слова, которые в голове звучали пусто, как колокольчики без языка. Ни одна из простых чар не обещала ни спасения, ни даже примитивной защиты. Захлопнув книгу, Миа с досадой вздохнула — звук получился отчаянным, как вздох исследователя, потерявшего карту посреди бушующего моря.

Стоять было нельзя. Любые остановки или ожидания в этих тоннелях пахли смертью. Миа выбрала правый путь — казалось, именно оттуда она бежала до того, как провалилась в чернильную пасть нижнего яруса.

Тоннель, по которому она пошла, был давно забытым. Похоже, что даже само время, уже перестало делать тут свои пометки. Каждый шаг девочки поднимал в воздух волны пыли, а следы от сапог тянулись за ней, как тонкие тени. Корни по-прежнему вились по стенам, но теперь к ним примешалась чёрная лоза, густая, словно нарисованная углем, с тонкими алыми прожилками, как если бы она пила из самих камней кровь прошлого. С потолка свисала паутина, и весь воздух пах чем-то одновременно древним и пустым.

Миа шла. Шла, потому что иначе нельзя было. Ведь если она остановится, то никогда не выберется отсюда. И хотя каждый шаг звучал как вопрос, у неё не было ни одного ответа.

Вскоре девочка оказалась в небольшом зале. И снова оказалась перед выбором. Перед не было два новых пути: один — прямо, второй — вниз. Миа потянулась вперёд, собираясь продолжить путь по прямому тоннелю, но едва она сделала шаг, как земля под её ногами, будто сама заметив это, разверзлась — перед ней зияла пропасть, чёрная и бездонная. Она резко отпрянула и вцепилась в стену, сердце её ушло до самых пят.

Алый свет её огонька дрожал, но всё же осветил дно. Там, среди груд каменных обломков, были ящики, доски... и кости. Пробитый череп мертвенно уставился ввысь, словно ожидал, что кто-то рухнет в эту пропасть, и составит ему компанию. Среди лоз, камней и пыли. Навечно.

Миа вскрикнула. Это был не просто испуг — это был ужас, осознанный, полный, как если бы лед пробежал по позвоночнику изнутри. Эхо бросилось по тоннелю, подражая ей с излишним энтузиазмом, словно голоса давно усопших решили распробовать его на вкус.

С потолка осыпалась пыль.

И тогда — снова звук. Не голос, не шаг. Но что-то. Что-то за её спиной, в том коридоре, откуда она пришла.

Что-то услышало её.

Миа замерла, как свеча перед сквозняком. Шорох — низкий, стрекочущий — стал отчётливее, плотнее, будто само эхо отказывалось его глушить. Девочка прижала ладони к губам, подавляя подступивший изнутри всхлип. Вниз. Только вниз. Только не шуметь.

Обернувшись слишком резко, она ткнулась лицом в сырую, шероховатую стену между двумя тоннелями. Камень был холодным, словно пытался прошептать ей: «Выход лишь один…, и он не здесь». Но у страха слабые уши. И очень быстрые ноги.

Не отрывая взгляда от зева, из которого сочился звук, Миа осторожно, почти на ощупь сквозь паутину, начала пятиться в нижний проход. Каждая ступень вниз — как глоток из чаши неизвестного. То ли лекарство. То ли яд. Она ставила ногу, будто проверяя, не исчезнет ли под ней пол, не хрустнет ли мир под её тяжестью.

Вот она добралась до дна. Ровный каменный пол, сухой, запылённый, принял её шаги как давнего гостя. Но оборачиваться она не решалась — пятилась дальше, всё глядя наверх, будто в тот миг, когда она отвернётся, ОНО окажется уже здесь. На верхней ступени. В жалких двух метрах от неё.

И тут — глухой удар. Спина девочки встретилась с чем-то твёрдым и непроницаемым. Как будто сама тьма преградила ей дорогу. Миа обернулась и сдавленно застонала. Тупик. Глухой и равнодушный, как ответ забытого бога.

Стена. Ещё одна. Третья. Единственный выход — позади.

Миа начала судорожно осматривать стены. В той, что вела в обрушившийся, вела щель — едва заметная, как вздох, что не осмелился стать словом. В ней не проскользнула бы и её рука, разве что мысль — если бы была достаточно тонкой. Позади — всё тот же стрекочущий шорох. И казалось, тот, кто его издаёт, знал наверняка — девочка в ловушке.

И тут — тишина. Бездна затаила дыхание.

Миа, зажмурившись, словно хотела исчезнуть внутри себя, прислушалась. Было тихо. Нестерпимо, оглушающе тихо.

Она слабо выдохнула. Сделала шаг — один, к лестнице. Но тут же остановилась. Ноги больше не слушались её. Мгновение показалось вечностью, и в этой вечности она вдруг поняла: так и встретит свою смерть — среди трёх стен, от голода и жажды, охраняемая неведомым чудовищем.

Миа села. Затем — легла, свернулась клубком, и заплакала. Тихо. Почти достойно. Как плачут те, у кого больше не осталось ни сил, ни возможности идти дальше.

Где-то в глубине тоннелей завыл ветер. Ползучий туман начал струиться по полу. Тишина становилась заупокойной мессой.

Миа больше не верила, что кто-то придёт. Не верила, что способна покинуть этот тупик. Даже если кто-то когда-нибудь спустится за ней — пройдут десятки лет. Сотни. Но от неё уже ничего не останется. Она станет всего лишь очередной тенью Лабиринта. Беззвучной. Незримой. Мёртвой.

Вытерев глаза рукавом, Миа поднесла дрожащие руки к губам и подышала на них, пытаясь согреться. И тут — вспышка. Не резкая, нет — мягкая, как тень свечи за занавеской. Из трещины в стене, как сон сквозь забвение, выплыло пурпурное сияние.

Миа села, забыв, что мир только что рушился. Сияние вилось, колебалось, будто само не знало, где его место. Оно скользнуло по потолку, скатилось вниз, остановилось… и материализовалось.

Бабочка. Мрачница. Словно вырезанная из чёрного бархата, прожилками на крыльях, цвета пурпура. Она порхала у девочки над головой, будто изучая её.

Совсем забыв про слёзы, девочка потянулась к ней. Мрачница отпрянула, и села на две ступени выше от Мии. Тогда девочка встала. Сделала шаг. Затем ещё. Бабочка вспорхнула, поднимаясь всё выше по ступеням, вновь и вновь ускользая, но не улетая на совсем. Она словно вела Мию за собой.

И вот уже прыжок. Порыв. Сапоги девочки скользнули по ступеням, а бабочка снова запорхала над ней и скрылась за углом, в соседнем тоннеле, оставив за собой тонкий след сияния.

Тогда, Миа побежала. Не потому, что не боялась. А потому что впервые за всё это время у неё появилась цель. Потому что в самом сердце Лабиринта зажёгся знак. Ведь кто-то всё же звал её — пусть и шелестом крыльев бабочки.

Вновь перед обрывом. Та же зияющая пасть подземного провала, из которой веяло холодом былых смертей. Миа замерла на краю, вглядываясь в бездну. Там, среди обломков и костей, парила Мрачница. Она игриво кружила над черепом, а затем — над длинной, полусгнившей доской, ровно той, что могла бы стать мостом. Слишком уж точно, чтобы быть случайностью. Это был знак. Указание. Предупреждение.

Миа вынула Самоучитель. Начала в спешке листать, едва сдерживая дрожь. Страницы шуршали, как шепчущиеся призраки. И вот — нужное. Простое заклинание, на которое, казалось бы, не стоило возлагать надежд. Но у неё не было другого выхода.

— Кинэция! — выкрикнула она, чувствуя, как с каждым слогом мир откликается ей чем-то древним, позабытым.

Алая вспышка пронзила темноту. Доска вздрогнула, оторвалась от останков и поплыла в воздухе, медленно, как заколдованный плот над рекой забвения.

Но её голос не остался незамеченным. Из глубин тоннеля снова поднялся Звук. Он уже не был просто стрекотом — теперь это было… шипение, словно от пламени, соприкоснувшегося с водой. Мрачница, как живая стрелка компаса, рванулась прочь, в тоннель за ямой.

Миа, не отрывая взгляда от доски, пыталась удерживать чары. Та билась о стены, скреблась за неровности, жаловалась на каждый толчок. Сзади всё сильнее нарастало шипение. А затем вонь. Жуткая вонь — смесь мертвечины и сырости. Всё вокруг будто начало дышать этой мерзостью. Зловонием самой смерти.

В последний миг доска добралась до края. Девочка наспех схватила её, получила занозы, но утвердила мост. Самоучитель — подмышку. Вперёд!

Она сделал шаг — доска застонала. Прогнулась, как будто собиралась разорваться от её веса и собственной усталости. И тут, из тьмы вынырнуло нечто. Огромное. Бесформенное. Словно ожившая плоть мертвеца, воплотившееся в нечто склизкое, зловонное и неестественно паукообразное.

Миа не думала. Она чувствовала.

Страх — да. Но и нечто другое: решимость. Как у тех, кто идёт по канату над бездной, зная, что внизу — смерть. Она продолжала идти, пока не оказалась в центре.

Доска затрещала пуще прежнего. Ещё шаг — и она расколется.

Девочка присела. Сгруппировалась. Прыжок. Взлет. Всё сжалось внутри неё — и разжалось, когда она перекатилась по камню противоположной стороны. Доска с визгом лопнула пополам. Существо, едва ступившее на доску, завопило — глухо, как если бы железо взревело в огне. Его масса обрушилась в яму с тошнотворным звуком. Мгновение, и оно снова завопило, источая зловоние.

Миа не обернулась. Она просто бежала. Бежала что есть сил вглядываясь во тьму, где только Мрачница, сверкая крыльями в темноте, всё ещё указывала ей путь.

Стрекот бесформенной твари остался далеко позади. Теперь единственным звуком был отголосок шагов — лёгкий, но настойчивый, как шелест листвы. Едва переживших шторм. Миа шла, и звук её сапожек звенел в пустоте, как маленькие колокольчики среди древней, дремлющей тьмы.

А Мрачница парила впереди. Всегда чуть дальше, чем могла бы быть, ибо летела быстрее, чем бежала девочка. Словно что-то манило её всё дальше и дальше, и она, не обращая внимания на уставшую девочку, отвечала на зов.

Но Миа верила её. Потому что во тьме, полном шорохов, капель и чужого дыхания, ей оставалось только верить. Мрачницы всегда находили выход.

Девочка остановилась. Сердце бешено колотилось в груди — нужно было перевести дыхание. И тут. Мрачница исчезла за поворотом. Отдышавшись, Миа поспешила за ней — и вдруг оцепенела. Пусто. Перед ней — тоннель, чёрный как пасть без дна. Ни намёка на свет спасительной бабочки. Лишь густая, насмехающаяся тьма.

— Нет... Нет, пожалуйста, ты нужна мне! — закричала девочка, голосом, в котором дрожали и страх, и отчаяние. — Прошу... мне нужен твой свет!

Но Мрачница не вернулась. Только тишина сжалась вокруг, как мокрое покрывало, липкое и тяжёлое.

Миа сделала свой огонёк ярче — чувствуя, как на кончиках её пальцев пробежали искры. И шагнула в темноту.

Паутина — как прикосновение призрака — цеплялась за лицо. Стены стали влажными. Где-то капала вода, с ленцой, но с точностью века. Каждая капля отзывалась в груди девочки, как шаги того, кто уже знает, что ты здесь.

Пол покрылся водой. Сначала — просто рябью. Потом — гладью. Свет от её огонька отражался в лужах, как в сотне крошечных зеркал. И в каждом была она — уставшая, промокшая, но не сломленная.

Тоннель закрутился, как забытая спираль, ведущая внутрь самой памяти. Вода поднималась выше. Камни под ней — как ловушки. Миа оступалась. Один раз, второй — и каждый раз сердце взвизгивало вместе с ней.

Она прижалась к стене — холодной, мокрой, как забытое надгробие. Вода обжигала пальцы. Но она не остановилась. Хоть ноги её и сводило от холода, хоть сапожки уже напитались водой, как губки. Хоть путь становился всё труднее, всё более зыбким.

Но всё равно — вперёд.

Потому что назад — только тьма.

А где-то впереди, в самой глубине неведомого, Мрачница могла ждать её снова.

А где ждёт свет — там, возможно, ещё есть дорога домой.

Тоннель наконец-то разошёлся. Вода, казавшаяся бесконечной, теперь отступала, но всё ещё хлюпала под ногами, будто не желала отпускать. Миа остановилась у перекрёстка. Три пути. Один — как шрам, змеился вверх, наполненный бурлящей водой. Второй — водопад с потолка, откуда вода лилась с таким отчаянием, будто пыталась утопить сам воздух. А третий... третий был сух, тих и ужасающе спокоен. Тишина там была не из тех, что зовут к отдыху. Это была тишина, в которой терялись крики.

Миа колебалась. Где же Мрачница, когда она так нужна?

И вдруг — всплеск. Один. Второй. Громкий, как рывок сна на грани пробуждения. Девочка обернулась. Позади сгущалась тьма —тяжёлая и вязкая. По воде, будто кто-то коротконогий, но ужасно быстрый, пробирался сквозь мрак.

— Нет... — выдохнула Миа, и сама не поняла, кому адресованы её слова. Может, богам, в которых едва верила. Может, монстру, которого слишком боялась увидеть.

И снова — всплеск. Затем, зловоние, то самое, гнилое, мёртвое. Стрекот, леденящий до самых костей. Оно нашло её.

Не думая, Миа метнулась в тоннель, откуда стекала вода. Поток обрушился на неё с грохотом, словно десяток молний над одиноким кораблём. Промокшая до нитки, окутанная тоннельным ветром, она бежала. Падала, снова вставала. Тварь была за ней, скребя о стены своими мерзкими... чем-то. То ли лапами, то ли жгутами, то ли кошмарами, которым дали плоть.

И тогда Миа увидела её — лестницу. А над ней, как звезда в безоблачную ночь, сияла Мрачница.

Миа бросилась к ступеням, забираясь вверх, цепляясь за скользкие камни дрожащими руками. Тварь замедлилась, словно лестница была ей чужда, враждебна. Она шипела, бурлила, сливаясь с полумраком. Но всё равно лезла следом.

Когда девочка добралась до нового тоннеля, облегчение было мимолётным. Один из чёрных жгутов вытянулся вверх, вцепившись в пелерину, и повалил Мию. Голова её ударилась о холодный камень, и всё вокруг померкло, словно кто-то сжал фонарь внутри черепа.

Огонёк над ней замерцал, едва удерживая форму. Тварь разрасталась, заполняя собой всё видимое пространство. Сквозь её бултыхания и стрекот раздалось отвратительное мурчание, словно она наслаждалась моментом. Из её тела свисали капли — тёмные, густые, как бездонная пропасть. Меж щетины и колышущихся игл прятались глаза — крошечные, бессчётные, как зёрна страха, и все они смотрели на неё. Миа не кричала. Не могла.

И вот, когда надежды уже не осталось, тварь замерла. Слизь с её тела уже капала прямо на лицо девочки, однако, она не атаковала. Все её глаза вдруг устремились к огоньку. Страшась, что любое её движение может спровоцировать чудовище, пальцем — почти случайно — Миа подвинула огонёк в сторону. Существо, словно по команде, рванулось за ним, кряхтя и бурля. Тогда, девочка, с замиранием сердца, направила огонёк к краю лестницы. Жгут отпустил пелерину. Она затаила дыхание. Огонёк — вниз по лестнице. Тварь — за ним.

И тогда, собрав всю злость, страх, отчаяние, всю эа, что осталась в ней, Миа выкрикнула заклинание, увеличивая огонёк. Он вспыхнул, разросся — и в следующую секунду туннель огласил вопль. Не крик, а рёв мертвенного ужаса. Воздух наполнился запахом палёной плоти и горящей сырости. Чудовище извивалось в своей боли, и мир вокруг искажал его хрип, словно сам Лабиринт пытался отвернуться.

Это был шанс. Миа снова побежала. За ней — за Мрачницей. За надеждой на крыльях, пульсирующая светом, что смиренно ожидала её под потолком. С одной единственной целью — вернуться домой.

* * *

В Кострище стоял шум — живой, сердитый, настойчивый, как рой блуммов, потревоженных в самый разгар зимней дремы. Народ сгрудился у подножия ратуши: старики и юнцы, почтенные и подгорелые временем, зеваки и те, кому не спалось от тревоги. Все они ждали. Ждали ответа на простой, но жгучий, как ладанка на горячем угле, вопрос: где девочка?

Где Миа, с чьим смехом просыпались улицы?

И действительно ли её дядя мог замарать руки в чём-то таком чёрном, что даже ночь шарахнулась бы в сторону?

И стоит ли судить ту единственную, кто решилась дать отпор давно прогнившей системе?

Они все стояли перед ратушей, но в стороне от толпы, там, где дыхание ещё превращалось в пар, стояли они — дети. Продрогшие, разбитые, едва удерживающие себя от того, чтобы просто рухнуть на каменную кладку. Арцци, Айла и Лэй. Друзья Мии. А теперь — возможно, одни из последних, кто её видел в городе.

Арцци не двигался. Он смотрел в пустоту, как смотрят те, кто однажды уже терял кого-то, и не хочет пережить это снова. Его пальцы были сжаты в кулаки, но руки — бессильны. Он был неподвижен, как статуя, выточенная из льда, и внутри неё — бушевал пожар.

Рядом же, кипела самая настоящая буря. Близняшки Айла и Лэй не могли поверить в происходящее. Одна за другой из их юных уст срывались теории, как Миа могла уцелеть, но кроме взаимных оскорблений и ссор у них ничего не выходило.

— Арцци! Арцци, сделай уже хоть что-нибудь, пока не поздно! Хватит стоять столбом, Арцци! — взвизгнула Айла, дёргая его за край мантии.

— Да оставь ты его, Айла! Видишь же, ему и так гадко! — оттолкнула её Лэй, глаза которой сверкали, как у хищной птицы.

— Никто тебя не спрашивал, духота ходячая! Мы что, вот так тут и будем стоять, пока Миа где-то там, одна в тоннелях?!

— Тоже мне, нашлась Латная Королева! Тоже хочешь исчезнуть?!

— Я хотя бы пытаюсь понять, что случилось!

— Так и пытайся, а Арцци не трожь!

— Девчонки… — голос Арцци прозвучал так, будто его вычерпали из колодца. Он шагнул вперёд, встал между ними. — Всё. Поняли? Это конец. Её больше нет. Мы ничего не можем сделать. Никогда не могли.

Слова повисли в воздухе, как мёртвые птицы, падающие с неба.

Близняшки замерли. Айла и Лэй опустили глаза, как будто они были виноваты. Потом — вдруг — Айла заговорила, тихо, почти на выдохе:

— Не говори так, Арцци. Это совсем конец. Я чувствую это. Миа жива. Где-то там, в Лабиринте. Просто...

— Думаешь, этот… этот подонок оставил бы её? Никто из пропавших не вернулся. Никто. Он мог сделать с ней что угодно. Боюсь, что...

— Как ты смеешь! — воскликнула Лэй, и ладонь её со смачным шлепком врезалась в щёку Арцци. — Она жива, и точка! Не смей хоронить её раньше времени! Жители обыскали все близлежащие тоннели — и не нашли её тела. А это значит, что она могла сбежать!

— А я слышала, как дядя Червид говорил, что Бритт выстрелил как минимум дважды. И оба раза — мимо. — добавила Айла, отбрасывая волосы назад, будто готовясь к битве.

— Великолепно. Думаешь, пули — единственное, что может убить? — фыркнул Арцци, потирая щеку, и усмехнулся так, будто хотел спрятать боль за привычной иронией.

— Нет! — вскрикнула Лэй. — Но я знаю, что, если бы она была на твоём месте — она бы тебя не оставила. Никогда!

Он хотел что-то ответить, язвительное, саркастичное — как всегда. Но вышло лишь:

— Ага… Она бы и не успела. Я бы уже был покойником.

— Арцци! — в унисон воскликнули близняшки, и в этом возгласе было не столько осуждение, сколько... страх. Тот самый страх, что прячется под кроватью, пока ты растёшь, и однажды вылезает, обратившись в реальность.

— Что?! Что, Арцци?! — сорвался он, и голос его разлетелся по площади, как разбитое стекло. — Я знаю! Знаю! Но шансы, девочки! Шансы, что она жива, — практически равны нулю! Я… я бы отдал всё, чтобы это было не так. Чтобы Миа была здесь. Чтобы она снова дразнила меня, как всегда, с этой своей ехидной ухмылкой… А не оставалась где-то там. В темноте. Одна. Бездыханная...

И тут что-то надломилось. Слёзы хлынули — не как у младенца, нет. Как у того, кто слишком долго держался. Он опустился вдоль стены, безвольно соскальзывая вниз, пока не остался сидеть, уткнувшись лбом в колени, растерянный, и разбитый от горя.

— Я не хочу… — выдохнул он, как заклинание, потерявшее силу. — Не хочу снова терять тех, кто мне дорог.

Сёстры больше не спорили. Они сели рядом, сбившись в маленький, дрожащий треугольник боли. Даже слёзы у них были тихими — как если бы кто-то вырезал кусок из мира, и осталась лишь пустота.

Тем временем, у подножия ратуши, гул нарастал. Толпа уже не просто говорила — она рычала, требовала, билась словами, как палками по щитам. Народ звал Бургомистра, требовал объяснений, справедливости, хоть какого-то огня в ответ на тьму.

И вот… из дверей вышли они. Кромешники. В чёрных мундирах, с дубинами в руках и широкими улыбками на лицах. Они встали цепью, молча, хищно. Толпа притихла — не от страха, но от предчувствия. Словно воздух вокруг стал плотнее.

И тогда появилась она. Вивзиан.

Бледная, как ткань савана, но с глазами, полными огня, что был не светом, но приговором. Она шла сквозь толпу, не замечая никого. Словно призрак — нет, воплощение возмездия. И народ сам расступался перед ней. Её взгляд мог испепелить — и не потому, что был гневен. А потому, что был прав.

За ней — чуть прихрамывая, как театральная кукла, вышел сам Господин Бургомистр.

Губы его растянулись в нечто, что могло быть улыбкой, если бы не капли чёрной пены в уголках рта. Голос его был маслянист, как испорченная похлёбка:

— Как вам известно, — начал он, — этой ночью пропала Миандра Таульдорф. Одиннадцатилетняя девочка, внучка недавно почившего Кёльверта Таульдорфа. По словам отдельных, не слишком надёжных свидетелей, в этом может быть замешан её дядя — Бриттус Таульдорф. Да, он же элитон. Да, служит мне.

Он выдержал паузу, словно играл в спектакле.

— Вчера он исполнял свой долг, и, возможно, стрелял. Дважды. Однако, никакие улики не были обнаружены. Никаких тел. Никакой вины. И всё же… госпожа Брантгерд позволила себе дерзость — напасть на него. На стража! На представителя закона! Это недопустимо. Но я… я проявил милость. И велел отпустить её с миром.

Он вновь ухмыльнулся. Пена теперь стекала по подбородку, оставляя едва заметную чёрную дорожку, как будто тьма решила сбежать изнутри.

— Однако впредь… — он поднял палец, и воздух, казалось, задрожал. — Любое препятствие, любое насилие по отношению к элитонам — будет караться. До года заключения.

Толпа молчала. Не смиренно — нет. Как перед бурей.

— А пока… я лично побеседую с господином Таульдорфом. И выясню… все детали. На этом всё! Комендантский час до полудня!

Он склонил голову, словно в поклоне. И исчез, будто его туда втянула сама ратуша, как живое существо, насытившееся ложью.

— Лживый... лицемерный ублюдок... — прошипел Арцци, и голос его был как у ножа, скребущего по стеклу. — Да он, небось, медаль этому подонку вручит. С гербом, с лентой… и с кровью на обороте.

— Пойдём, Арцци, — начала Лэй, кутаясь в плащ, — если не успеем разойтись, нас…

— Плевать! — рявкнул он, отмахнувшись, как от назойливого насекомого. — Плевать мне теперь на всё! Пусть хоть глотки грызут, хоть в кандалы закуют — я не дам им просто так это похоронить! Не дам! — Его голос, сорвавшись, ударил в воздух, как выстрел.

Он вскочил, полный гнева, что дымился у него под кожей, как угли в очаге. Поднял руку и указал на ратушу, как будто собирался заклясть её.

— Я добьюсь справедливости! Пусть они там хоть стены цементируют из лжи — я всё расковыряю до костей!

И вот тогда он её увидел.

Вивзиан. Стояла неподалёку, в тени фонаря, словно её вырезали из холода. Она не двигалась. Только смотрела на расходящуюся толпу — так, как смотрят на корабль, уносящий единственную надежду.

Но её взгляд встретился с Арцци — и в нём, на один вздох, вспыхнула такая боль, что она будто резанула и его самого. Он знал этот взгляд. Он сам только что носил его на лице.

Она, поняв, что её увидели, отвела глаза и растворилась во мраке переулка.

— Но, Арцци… — Айла схватила его за руку, её пальцы были холодны. — Ты же сам говорил… мы ничего не можем.

Тогда, он взглянул на неё. Глаза его больше не блестели от слёз. Они были пустыми, как безлунная ночь.

— Можем. — сказал он тихим, но твёрдым, как гвоздь в гроб голосом. — Мию не вернёшь… может быть. Но справедливость? Мы можем её выкопать. Даже из-под бетона. Найдём виновных. Кто-то должен заплатить за наши слёзы...

Он подал руку сестрам. Помог встать — не просто с земли, а с колен боли.

— С меня довольно. Ни одного ребёнка больше не исчезнет. Ни даже единой тени. Бургомистр… его приторная свита… — Арцци сплюнул в сторону ратуши. — Они ответят. Клянусь памятью моей сестры. Клянусь всем, что у нас осталось. Они заплатят нам за всё.

И мир, кажется, в тот момент задержал дыхание. Как будто сам город слушал. Сам Лабиринт. Мир, скрытый под вуалью Тьмы.