Вересковая пустошь (гет)

Следующая ночь в «Норе» выдалась беспокойной. Организм мой, привыкший к действию зелья, бунтовал — сон не шёл. Слова мистера Уизли о псе, о залитой кровью пустоши, о мальчике, с невозмутимым видом наблюдавшем, как его собака терзает другого ребёнка, — всё это не давало покоя. Мысли метались в голове, не позволяя сомкнуть веки. Я ворочался с боку на бок, прислушиваясь к тишине, царившей за окном.

Но стука не было.

Призрак молчал.

Может статься, она почувствовала, что сегодня я не выдержу её визита, и сжалилась. Возможно, для неё уже было достаточно того, что свершилось, и свидетель более не требовался. Или же мистер Уизли, прикоснувшись к стеклу, не только стёр следы, но и саму память о её ночных появлениях.

Всё это оставалось загадкой.

Утром, в мой выходной день, я с трудом продрал глаза и потянулся к дневнику.

Он лежал на тумбочке — потрёпанный временем кожаный переплёт, хранящий на страницах мелкий, аккуратный почерк. Я отыскал место, где остановился накануне, и продолжил чтение.

* * *

1 сентября 1884 года

День выдался на удивление тёплым для ранней осени в этих краях. Гермиона сидела на крыльце «Норы» с книгой в руках, когда Рон выбежал из дома — в одной руке яблоко, в другой волшебная палочка.

— Пошли погуляем, Миона! — крикнул он с набитым ртом. — Погода-то какая!

Она улыбнулась, захлопнула книгу и направилась за ним.

Они бродили по пустоши несколько часов. Рон показывал ей места, известные ему с детства: старый дуб, в который когда-то ударила молния; ручей, где водились волшебные рыбы, коих никому, кроме Гермионы, Рон не показывал; и холм, с которого открывался лучший вид на всю долину.

Девушка слушала его болтовню вполуха. Мысли её витали далеко — там, у скалы, где они с Драко сидели у костра и говорили о свободе.

Она искренне любила Рона — в этом нет сомнений. Надёжный. Тёплый. Такой простой и понятный, что рядом с ним хотелось просто жить: не думать, не тревожиться, не ждать. Он всегда умел поднять настроение, отвлечь от печальных мыслей. С ним Гермиона чувствовала себя спокойно. Он был её тихой гаванью.

Рон нравился её родителям, особенно матери. Та вечно норовила подшутить над дочерью, называя мальчишку женихом. Гермиона лишь смеялась в ответ и твердила, что он всего лишь лучший друг.

— Твои родители меня очень любят, — заметила она, когда они уселись на вершине холма. — Миссис Уизли сегодня опять связала мне прекрасную шаль.

— Матушка говорит, ты ей как вторая дочка, — подтвердил Рон, краснея. Он частенько заливался румянцем, когда речь заходила о чём-то важном. — А у нас, сама знаешь, одни парни. Джинни не в счёт — она растёт сорванцом. Ещё один мальчишка, только в юбке.

Гермиона улыбнулась. Ей и вправду было хорошо в этой семье. Мистер Уизли с его вечными забавными расспросами о маггловских изобретениях, миссис Уизли с её почти материнской заботой, вечно шумные братья Рона, что относились к ней как к младшей сестрице. Здесь было тепло. Здесь было уютно. Здесь было… безопасно.

— Покажи, — попросил Рон вдруг.

— Что?

— Магию. Ту, что он тебя научил.

Гермиона замерла, поняв о ком говорит её друг.

Они никогда не говорили о Драко. Рон не спрашивал, а она не рассказывала. То было её тайное, сокровенное, и ей казалось, что если девушка поделится — оно потеряет свою силу.

Но Рон смотрел на неё с такой надеждой, что она не смогла отказать.

— Хорошо, — сказала Гермиона. — Только не пугайся.

Рон радостно закивал — его рыжие локоны подпрыгивали в такт, словно живые.

Она встала, закрыла глаза и позвала. Ту самую магию, которую Драко помог ей обуздать. Ту, что жила в земле, в камнях, в самом воздухе пустоши.

Сначала ничего не происходило. А потом она почувствовала знакомый трепет — словно кто-то незримый коснулся её плеча. Гермиона открыла глаза и взмахнула рукой.

Мерцающие огоньки.

Тысячи крошечных искр взвылись из вереска, закружившись вокруг них — золотом, синевой, зеленью. Они танцевали в воздухе, заливая холм мистическим светом.

Рон ахнул, его голубые глаза расширились.

— Миона… — прошептал он. — Это… это поразительно.

Девушка рассмеялась, переполненная радостью. Впервые она демонстрировала свои магические способности кому-то, кроме Драко. И Рон не отшатнулся, как её родители. Мужчина не счел это чем-то ненормальным, он был таким же волшебником, как и она.

— Ты поистине удивительная колдунья, — произнес он мягко.

Огоньки постепенно угасали, опускаясь обратно на землю.

Они сидели в тишине продолжительное время. Затем Рон задал вопрос, что так долго терзал его:

— Он тебе нравится?

Гермиона не сделала вида, что не поняла, о чем он.

— Да.

— Почему?

Девушка задумалась. Почему именно Драко? Почему не Рон, который сидел рядом — такой теплый, такой надёжный?

— С ним я чувствую, что могу быть собой, — ответила она наконец. — Полностью собой. Без боязни осуждения.

Рон помолчал.

— Разве я осуждал тебя когда-нибудь, Гермиона? 

Девушка отрицательно покачала головой.

— Ты знаешь, он Малфой, — сказал мужчина тихо. — Ты понимаешь, что это означает?

— Понимаю.

— Он злой, Гермиона. Бесчувственный. Все это знают. Ты помнишь, что он сделал со мной?

Она резко повернулась к нему.

— Я прекрасно помню, Рональд. Ты потрудился мне рассказать об этом в тот же день, как я вернулась с холма, после первой встречи с ним. А насчёт его бесчувственности… это только так кажется. Ты не знаешь его настоящего. Ты не видел того, каким видела его я.

— И что же ты видела?

Гермиона замялась, подыскивая слова.

— Я видела, как он говорит о матери. О Нарциссе. Знаешь, она была единственной, кто любил его по-настоящему. Отец только требовал, воспитывал, ломал. А она… она учила его чувствовать. Слышать и понимать это место. Она привила ему то, что отец пытался вытравить.

Рон молчал, слушая.

— Да, — продолжила Гермиона, — он делал дурное. Я знаю. Он сам мне рассказывал. О том, как не щадил тех, кто слабее. Как подчинялся отцу. Как старался быть тем, кем его хотели видеть. Но внутри… внутри он иной.

— Откуда ты знаешь? Может ты просто ослепла от чувств к нему?

— Потому что он показал мне. Потому что со мной он не притворяется. Потому что я вижу, как он сомневается в том, что говорит отец. Как он задаёт себе вопросы, на которые нет ответов. Как он хочет быть свободным — и боится этого.

Девушка перевела дух.

— Я верю, что со мной он изменится. Что я смогу помочь ему стать лучше. Что однажды он наберётся смелости и пойдёт против воли отца. Освободится.

Рон долго смотрел на неё. В глазах его была такая боль, что у Гермионы защемило сердце. Она знала — он питал к ней чувства.

— А если нет? — тихо спросил он. — Если он не изменится? Если отец окажется сильнее? Если ему придётся выбирать — ты или его фамилия?

Гермиона не ответила.

— Миона, — Рон взял её ладонь в свои руки. — Я прошу тебя. Не встречайся с ним. Это добра не принесёт. Он не для тебя. Он… он разобьёт тебе сердце. Я чувствую это.

Она отдёрнула руку.

— Как ты смеешь! Ты ничего не знаешь! — вскочила девушка, и голос её дрожал от гнева и слёз. — Ты не знаешь, какой он. Не понимаешь, что между нами. Не знаешь, как он смотрит на меня, когда думает, что я не вижу. Как говорит со мной. Как… как он боится меня потерять, хотя мы едва знакомы. Ты ничего не знаешь!

— Я знаю, что он Малфой, — упрямо повторил Рон. — И мне этого вполне достаточно.

— Нет! — выкрикнула она. — Не достаточно! Ты судишь его по фамилии, по отцу, по тому, что говорят другие! А я сужу по тому, что вижу сама!

Она отвернулась, глотая слёзы.

— Я пойду, — бросила она через плечо. — Не ходи за мной.

— Гермиона…

— Пожалуйста, Рон. Просто… не ходи.

И она побежала.

По холму, через вересковую пустошь, туда, где ждала скала. Где ждал он. Тот, кто, Гермиона верила, однажды сможет стать иным. Тот, кто нуждался в ней так же сильно, как она — в нём.

Рон остался стоять на вершине. Она не оглядывалась — но знала: он смотрит ей вслед.

И знала: он прав.

Но это ничего не меняло.

Потому что любовь не слушает советов. Потому что сердцу не прикажешь. Потому что она сделала выбор — и выбрала не его.

Девушка бежала так быстро, как только могли нести её ноги.

Вереск хлестал по щиколоткам, ветер трепал волосы, но Гермиона не замечала ничего — только стук собственного сердца и одну-единственную мысль: скорее, скорее к скале, туда, где всё становится таким правильным.

Она знала, что сегодня, возможно, последний день.

Лето кончилось. Рон и Драко уезжали в Хогвартс. А она возвращалась в Лондон с родителям, к маггловской школе для девочек, к обычной жизни, что казалась теперь такой далёкой и чужой.

Но на Рождество они увидятся. Непременно увидятся.

Девушка добралась до скалы и тяжело опустилась на камень, переводя дух.

Его не было.

Пустошь простиралась перед ней — пустая, бескрайняя, безмолвная. Ветер шевелил увядающий вереск, где-то вдалеке кричала пустельга. Гермиона обхватила колени руками и уставилась в горизонт, где темнел силуэт «Плача ветров».

Она думала о Роне. О том, что он сказал. О том, как смотрел на неё.

Он прав. Конечно, он прав. Малфои не примут её. Драко — часть этого мира, мира чистокровных, древних родов, тёмной магии. А она… кто она? Дочь магглов, девочка с дикой магией, кою никто не учил обуздывать.

Но когда Драко смотрит на неё, всё это перестаёт иметь значение.

Девушка так погрузилась в свои мысли, что не услышала шагов.

Чьи-то ладони закрыли ей на глаза.

— Угадай кто? — раздался знакомый голос, и Гермиона вздрогнула от неожиданности, а потом рассмеялась.

— Драко!

Он убрал руки, и она вскочила, бросаясь ему на шею. Он обнял её — так крепко, что у неё перехватило дыхание.

— Я думала, ты уже уехал, — прошептала она куда-то в его плечо.

— Завтра утром, — ответил он, не выпуская её из объятий. — Но я не мог уехать, не попрощавшись.

Они отстранились друг от друга, но руки их остались переплетёнными. Драко всмотрелся в её лицо и нахмурился.

— Что случилось?

— Ничего.

— Гермиона.

Она вздохнула и отвела взгляд.

— С Роном поссорилась.

Драко поморщился.

— А, Уизли. — В голосе его проскользнула привычная насмешка. — Они умеют портить настроение, эти рыжие идиоты.

— А Малфои? — резко ответила она, выдёргивая руку.

Драко опешил.

— Что с тобой сегодня?

Гермиона прикусила губу. Злость быстро прошла, оставив после себя только усталость да стыд.

— Прости, — тихо сказала она. — Но пожалуйста, не говори гадости про Рона и его семью. Ты же знаешь, как я люблю их.

Драко помолчал. Потом кивнул — коротко, сдержанно.

— Хорошо. При тебе не буду.

— Драко!

— Ладно, ладно, — он поднял руки, сдаваясь, и уголки его губ приподнялись в улыбке. — Я постараюсь.

— Спасибо, — выдохнула она.

— А теперь улыбнись мне. Покажи свои милые передние зубки.

— Хватит, Драко. Ты же знаешь, я стесняюсь своей улыбки. Мать грозилась отправить меня к дантисту.

— К дантисту? — переспросил он с недоумением. — А, не важно.

Мужчина сделал шаг ближе и снова взял её за руку.

— Знаешь, у меня есть предложение. Дабы загладить свою вину.

Гермиона подозрительно прищурилась:

— Звучит угрожающе.

Драко фыркнул.

— Ха-ха. Очень смешно. 

Он помолчал, собираясь с мыслями. 

— Ты любишь читать, так?

— Ты знаешь.

— В поместье Малфой огромная библиотека. — Он выдержал паузу, наблюдая за её реакцией. — Ну, чувствуешь связь?

Гермиона замерла.

Библиотека Малфоев. Легендарное собрание древних книг, многие из которых, говорят, хранят запретные знания. Она слышала об этой библиотеке от Рона — тот рассказывал, что его братья Фред и Джордж, обойдя защитные чары, как-то пробрались в поместье на спор, но их быстро выставили, даже не дав зайти дальше холла.

— Драко… — выдохнула она. — Это всё звучит… невероятно. Но как же твой отец?

Мужчина отвёл взгляд.

— Старика нет в поместье. Вызвали в Министерство по какому-то важному делу. — Он снова посмотрел на неё. — У нас целый день, Гермиона. Мы можем… я покажу тебе книги, комнаты. Всё.

Девушка покачала головой.

— У меня дурное предчувствие. Может, останемся здесь? Поваляемся в вереске, помечтаем о будущем, как раньше? Я переживу, если не прочитаю ни единой книги из твоей библиотеки. Даже самой тонкой.

Драко мягко улыбнулся.

— Ты уже мысленно там, — сказал он тихо. — Я вижу. Пойдём. Время есть. Даже на две книги хватит.

Гермиона смотрела в его серые глаза — такие холодные для всех и такие тёплые для неё одной — и понимала: она проиграла.

— Видимо, я никогда не смогу тебе отказать, — вздохнула она.

Драко сжал её руку.

— Я знаю. Приготовься. Мы будем аппарировать! 

Она не успела сказать и слова, как через мгновение пустошь исчезла, сменившись темнотой.

* * *

Они оказались прямо в холле поместья.

Гермиона ахнула, озираясь. Высочайший потолок терялся где-то во тьме, мраморный пол уходил в бесконечность, а стены украшали портреты — десятки портретов, на которых люди в старинных одеждах взирали на неё с холодным презрением.

— Не обращай внимания, — шепнул Драко, заметив её взгляд. — Они на всех так смотрят.

Они двинулись вглубь поместья. Картины оживали за их спинами — дамы в чёрном шептались, прикрывая рты веерами, мужчины с длинными платиновыми волосами провожали Гермиону ледяными взорами. Один из портретов — старая женщина с острыми чертами лица — прошипела:

— Грязнокровка в доме Малфоев! Позор!

Драко резко обернулся.

— Заткнись, прабабка! — рявкнул он так, что Гермиона вздрогнула. — Или я прикажу снять тебя со стены и отправить в камин!

Портрет возмущённо зашипел, но умолк. Драко взял девушку за руку и повёл дальше.

— Не обращай внимания, — повторил он мягче. — Века в рамах не лучшим образом сказываются на характере.

Гермиона нервно хихикнула, но руки его не отпустила.

Он показывал ей комнату за комнатой. Бальные залы с хрустальными люстрами, гостиные с каминами, в которых можно было сжечь целое дерево, малые столовые и большие, галереи с картинами (что на сей раз молчали). Каждая комната была роскошнее предыдущей — позолота, бархат, мрамор, хрусталь.

— А здесь мои покои, — Драко распахнул перед ней дверь. — Тут я живу, когда не в школе.

Гермиона вошла и замерла. Комната оказалась огромной — с высокими окнами, выходящими на пустошь, с камином, в котором весело потрескивал огонь, с балдахином над кроватью такого тёмно-зелёного бархата, что казался почти чёрным. Везде — книги, свитки, какие-то магические приборы.

— Здесь красиво, — сказала она тихо.

Драко улыбнулся — той редкой, тёплой улыбкой, которую видели только она да, быть может, его мать когда-то.

— Пойдём, — сказал он. — Главное ещё впереди.

Библиотека оказалась за тяжёлой дубовой дверью с серебряным змеем вместо ручки. Гермиона перешагнула порог — и забыла, как дышать. Комната простиралась на десятки метров в каждую сторону. Высота потолков здесь была такова, что чудилось — книги уходят прямо в небо. Стеллажи тянулись бесконечными рядами, заполненные томами в кожаных переплётах, в бархате, в золоте, в серебре. Тысячи книг. Десятки тысяч.

— Ох… — только и смогла выдохнуть она.

— Я же говорил, — довольно усмехнулся Драко, наблюдая за ней.

Гермиона рванула вглубь, словно мотылёк на свет. Пальцы её скользили по корешкам, глаза жадно впитывали названия. «История древнейших родов Британии», «Тайны крови», «Магия стихий», «Заклинания предков»… Книги, о которых она даже не мечтала.

— Боже, Драко! — воскликнула она, обернувшись. — Как много книг!

— Я говорил, тебе понравится. — Он прислонился к косяку, скрестив руки на груди, и с явным удовольствием наблюдал за её восторгом. — Выбери любую на свой вкус. Я дарю.

— Правда? — глаза её загорелись. — Тогда… эту!

Девушка схватила один том, но тут же взгляд упал на соседний.

— О, и эта тоже хороша! Боже, а эта совсем древняя… Как выбрать?

Драко рассмеялся — легко, открыто, совсем не в духе Малфоев.

— Бери столько, сколько сможешь унести. Отец редко сюда заходит. Не заметит.

— Да? — Гермиона уже неслась к следующему стеллажу. — Тогда я возьму… и это… и вот это…

Она выбирала тщательно и долго. Взвешивала каждую книгу в руках, словно оценивая её истинную ценность. Что-то о магии — дабы лучше научиться владеть своей силой. Что-то о древних родах — чтобы больше узнать о мире Драко, о нём самом. Мимо книг о тёмной магии проходила с лёгкой дрожью, но пару томов о целительстве всё же прихватила.

— Ты так смотришь на меня, — заметила она, поймав его взгляд.

— Просто… — Драко пожал плечами. — Рад, что тебе нравится.

Девушка улыбнулась, прижимая к груди стопку книг.

— Это лучший день, — сказала она тихо. — Хоть он и омрачён прощанием с тобой.

— Я приеду на праздники, — напомнил он.

— Ты обещал.

— И подарки будут.

Они пришли в гостиную, где горел камин и стоял накрытый стол с чаем и сладостями. Гермиона устроилась в кресле, поглаживая корешки книг, Драко сел напротив. Они пили чай и говорили — о пустяках, о будущем, о том, как будут скучать.

Время летело незаметно.

Драко резко замер.

Мурашки пробежали по его шее — тот самый холодок, что он знал с детства. Предчувствие беды. Чужое присутствие.

— Что? — спросила Гермиона, заметив, как изменилось его лицо.

Он вскочил, но было поздно.

Дверь распахнулась.

В комнату вошёл Люциус Малфой.

Он был точно таким, каким его описывали — высокий, бледный, с платиновыми волосами до плеч и ледяными серыми глазами, кои, казалось, видели всё и не прощали ничего. Длинная чёрная мантия струилась за ним, трость с наконечником в виде дракона глухо стучала по паркету.

Драко не мог дышать.

Он буквально задыхался, глядя, как взгляд отца скользит по комнате и останавливается на хрупкой фигуре Гермионы.

Девушка встала.

Пересиливая страх, что сковал всё тело, она присела в реверансе — так, как учила её матушка для важных гостей.

— Здравствуйте, мистер Малфой, — голос её дрожал, но она заставила себя говорить. — Спасибо за гостеприимство. Я…

— Заткнись, грязнокровка, — оборвал её Люциус. Голос его был тих, но от этого ещё страшнее. — Я к тебе не обращался.

Он перевёл взгляд на сына.

— Как это понимать, Драко?

Мужчина шагнул вперёд, заслоняя Гермиону собой. Жест вышел жалким — он сам это понимал, но ничего не мог с собой поделать.

— Отец, я думал, ты на собрании. Я просто хотел показать другу…

— Другу? — Люциус приподнял бровь. — Это твой друг?

Он снова посмотрел на Гермиону — теперь с таким презрением, что ей показалось, будто её ударили.

— Ты, видать, позабыл, что я говорил тебе о людях такого сорта, — выплюнул он.

Гермиона вцепилась в руку Драко. Пальцы её дрожали, сердце колотилось где-то в горле.

— Отец, она сейчас же уйдёт, — заговорил Драко торопливо, и голос его срывался. — Это была ошибка…

— Ошибка? — Люциус шагнул ближе. — Ты позволил мелкому паразиту пробраться в мой дом и говоришь, что это всего лишь ошибка?

— Я всё исправлю, — Драко почти умолял. — Пусть только она уйдёт.

— Ты последнее время часто ошибаешься, сын. — мистер Малфой покачал головой, и в этом жесте не было ничего, кроме разочарования. — Мне придётся заново тебя учить.

Он щёлкнул пальцами.

В ту же секунду в комнате материализовались два домовика — старые, сморщенные, с огромными глазами, полными ужаса.

— Схватить грязнокровку, — приказал Люциус. — И мальчишку.

Драко рванулся к Гермионе, но домовики оказались быстрее. Маленькие ручки вцепились в него мёртвой хваткой, удерживая на месте. Он даже вырваться не мог — какая-то магия парализовала движения.

— Отец, нет! — закричал он. — Отпусти её! Она не виновата!

Гермиона смотрела на него расширенными от ужаса глазами. Домовик уже тянул к ней свои руки.

— Драко… — выдохнула она. — Драко!

А Люциус стоял и смотрел на них — холодно, спокойно, словно наблюдал за забавным спектаклем.

Затем он медленно обошёл сына, и каждый его шаг отдавался эхом в гулкой тишине гостиной. Девушка смотрела на него с ужасом, чувствуя, как тело перестаёт слушаться — то ли от парализующей магии домовиков, то ли от животного страха.

Драко стоял, не в силах пошевелиться, только глаза его метались от отца к Гермионе и обратно.

— Ты хоть понимаешь, — голос мистера Малфоя звучал обманчиво спокойно, — что ты наделал?

Он остановился перед сыном. И вдруг, безо всякого предупреждения, взмахнул тростью.

Удар пришёлся в лицо.

Гермиона закричала, когда тяжёлый набалдашник врезался в бровь Драко. Кровь брызнула мгновенно, заливая глаз, стекая по щеке на белую рубашку.

— Драко! — вырвалось у неё отчаянно. — Не трогайте его! Он же ваш сын!

Люциус медленно повернул голову. Его ледяной взгляд упёрся в неё, и Гермионе показалось, что она сейчас умрёт прямо здесь, под этим взором.

— Марать об тебя свои руки я не хочу, — процедил он. — Да и незачем.

Мужчина снова посмотрел на Драко.

— Он понимает только один язык. Боль.

Девушка рыдала, не в силах сдерживаться. Слёзы застилали глаза, но она не могла отвернуться — не могла, пока её возлюбленный стоял там, с окровавленным лицом и стиснутыми зубами.

— Настолько низко пасть! — Люциус покачал головой с таким презрением, словно перед ним был не сын, а провинившийся эльф. — Я мог ожидать чего угодно, но это. Вот где ты пропадал целыми днями? Зажимался с этой девкой, позоря свою фамилию? Свой род? Пагубное влияние твоей матери.

— Всё не так, — выдавил Драко сквозь зубы.

— Заткнись! — рявкнул волшебник, и эхо заметалось по комнате. — Мой отец лишил бы меня наследства после такого! Сжёг бы мой портрет с гобелена. Я же поступлю великодушно.

Он отошёл от Драко на несколько шагов и бросил короткий приказ домовику:

— Сорвать с него сюртук и рубашку.

Домовик повиновался мгновенно. Маленькие ручки дёрнули ткань, и через секунду Драко стоял по пояс голый — с окровавленным лицом и побелевшей от напряжения кожей.

Гермиона зажмурилась, но звуки, что последовали далее, оказались страшнее любых картин.

Люциус взмахнул палочкой, и та превратилась в длинный чёрный кнут.

— Ты не достоин того, чтобы я учил тебя магией, — спокойно произнёс он. — Воспользуемся маггловским способом. Ты же их так любишь, верно? 

Первый удар.

Кнут со свистом рассёк воздух и впился в спину Драко. Красная полоса прочертила белую кожу — и тотчас выступила кровь.

Драко не закричал.

Он даже не вскрикнул — только сжал челюсти так, что желваки заходили на скулах, и зажмурился.

Второй удар. Третий. Четвёртый.

— Драко! — вопила Гермиона, захлёбываясь слезами. — Пожалуйста, перестаньте! Умоляю вас!

Мистер Малфой не обращал на неё внимания. Он бил методично, с расстановкой, наслаждаясь процессом.

Пятый. Шестой. Седьмой.

Кровь текла по спине Драко ручьями, заливая брюки, капая на дорогой паркет. Кожа превращалась в месиво — красное, жуткое.

Драко молчал.

Он молчал, и это было страшнее любых криков.

Гермиону трясло. Рыдания душили её, мир плыл перед глазами. Она кричала, просила, умоляла — но Люциус не слышал. Или делал вид, что не слышит.

Десятый удар. Одиннадцатый.

Спина Драко превратилась в сплошную рану. Не осталось ни пяди нетронутой кожи — только багровое месиво, сочащееся кровью.

Люциус остановился.

Он смотрел на сына — на его израненную спину, на его стиснутые зубы, на его молчание — и в глазах его не было ничего. Ни жалости. Ни гнева. Только удовлетворение от хорошо проделанной работы.

— Надеюсь, ты запомнишь этот урок, Драко, — произнёс он ровно. — Не давай мне более поводов разочаровываться в тебе.

Драко пошатнулся.

Глаза его закатились, колени подогнулись, и он рухнул на пол лицом вниз, даже не успев выставить руки. Глухой звук падения — и тишина.

— Отнесите его в комнату, — приказал Люциус домовикам. — И начните лечение. Живо.

Домовики подхватили безвольное тело и исчезли с хлопком.

Гермиона осталась одна.

Она стояла на коленях, вся в слезах, трясущаяся, раздавленная. Слёзы заливали лицо, смешиваясь с соплями, и она не могла остановиться — только всхлипывала и вздрагивала, глядя на кровавое пятно на паркете.

Люциус перевёл взгляд на неё.

— А ты убирайся отсюда, мерзавка— процедил он. — И никогда не возвращайся. Пока я жив, ты даже не посмеешь посмотреть в сторону этого дома. Поняла меня?

Гермиона кивнула.

Она не помнила, как выбежала из поместья. Не помнила, как бежала через пустошь, спотыкаясь о кочки, падая, поднимаясь и снова падая. Вереск хлестал по ногам, ветер выл в ушах, но она ничего не слышала — только этот страшный звук: свист кнута и тишину Драко, его проклятое молчание.

Очнулась она лишь в «Норе».

Миссис Уизли сидела рядом, гладила её по голове и что-то говорила тихим, успокаивающим голосом. Гермиона лежала на своей кровати в гостевой комнате, укрытая пледом, и всё ещё вздрагивала.

— Всё хорошо, милая, всё хорошо, — приговаривала миссис Уизли. — Ты дома, ты в безопасности.

Девушка хотела сказать, что никакой безопасности нет и не будет, что мир рухнул, что она только что видела, как отец убивает сына — но слова не шли. Только слёзы.

Миссис Уизли дала ей зелье. Оно пахло травами и чем-то сладким. Гермиона выпила, и тьма накрыла её мягким, тёплым одеялом.

* * *

На следующий день приехали родители.

Мистер Грейнджер был бледен и серьёзен, миссис Грейнджер плакала, обнимая дочь. Они забрали её в Лондон, даже не дав попрощаться с пустошью.

Гермиона смотрела в окно кареты, как холмы уходят вдаль, как вереск становится всё меньше и меньше, как исчезает за горизонтом скала — их скала — и чувствовала, что сердце её разрывается на части.

Она оставляла там всё.

Свою магию. Свою любовь. Себя.

Рон уехал в Хогвартс через день. Перед отъездом он прислал ей короткую записку: «Я буду писать. Держись. Всё наладится».

Но ничего не налаживалось.

На Рождество Драко не приехал в поместье. Гермиона знала это точно — она писала ему письма, десятки писем, и каждое возвращалось нераспечатанным. Иногда на конверте стояло: «Адресат выбыл». Иногда — просто молчание.

Рон писал из Хогвартса коротко: «Малфоя нет. Говорят, отец перевёл его в Дурмстранг. Не ведаю, надолго ли. Прости».

Дурмстранг.

Гермиона искала информацию об этой школе в книгах. Она располагалась где-то далеко на севере, в холодных краях, где зима длится почти круглый год. Там, верно, тоже есть пустоши. Но иные.

Год спустя она всё ещё надеялась.

Два года спустя — уже нет.

Она так и не поговорила с ним. Ни разу. Ни единого слова. Только молчание, только пустота, только кровавый след в памяти — его спина, его глаза перед тем, как потерять сознание.

«Я ему не нужна», — писала она в дневнике дрожащей рукой. — «Я всего лишь ошибка. Между нами ничего не было и быть не могло».

Он не говорил этого.

Никогда.

Это сказал за него Люциус Малфой, заперев сына в Дурмстранге и отрезав ему всякую связь с внешним миром.

А Драко… Драко просто молчал.

Как тогда, под кнутом.

* * *

Я закончил и отложил дневник на мгновение, пытаясь осмыслить прочитанное. Затем перевернул страницу, ожидая продолжения, — и замер.

Дальше лежала стопка писем.

Они были сложены аккуратно, перевязаны тонкой шёлковой лентой — выцветшей, когда-то голубой, а теперь почти серой. Я осторожно взял их в руки, чувствуя, как пальцы слегка дрожат.

Гермиона хранила их здесь. В своём дневнике. Между страниц.

Я развязал ленту.

Первое письмо было датировано октябрём 1884 года. Месяцем после того страшного дня в «Плаче ветров». Я узнал её почерк — нервный, торопливый, совсем не такой аккуратный, какими были сделаны прежние записи.

И я понял.

Это письма, которые она писала ему. Все эти четыре года. Письма, что так и не были получены адресатом.

Я развернул первое и начал читать.

* * *

Октябрь 1884 года

Дорогой Драко,

Я не знаю, дойдёт ли до тебя это письмо. Рука моя дрожит, и слова даются с трудом, но я должна написать. Должна сказать тебе хоть что-то, иначе сердце моё разорвётся.

Каждую ночь я вижу одно и то же. Твою спину. Кровь. Ты молчал, Драко, а я кричала, пока не потеряла голос.

Прости меня. Это я во всём виновата. Знала ведь, чувствовала, что добром наша прогулка не кончится, а всё равно пошла. Потому что не могу тебе отказать. Потому что ты для меня — всё.

Поправляешься ли ты? Сильно ли болит? Я каждую ночь молюсь о тебе — не знаю, слышит ли Мерлин молитвы магглорожденной девушки, но я молюсь.

Мама даёт мне успокоительное. Говорит, я слишком много плачу. Но как мне не плакать, если я не знаю, увижу ли тебя снова?

Ответь мне, умоляю. Хотя бы слово. Чтобы я знала, что ты жив.

Твоя навеки,

Гермиона.

* * *

Я отложил письмо и взял следующее. Декабрь 1884 года. Потом ещё одно. Март 1885. Они шли одно за другим — месяц за месяцем, год за годом. Четыре года надежды. Четыре года отчаяния. Четыре года любви, которая не находила выхода.

Я читал их все.

* * *

Декабрь 1884 года

Дорогой Драко,

Нынче Рождество. В Лондоне выпал снег — мягкий, пушистый, совсем не такой, как колючий снег на пустоши. Матушка нарядила ёлку, дорогой отец подарил мне книги. Я улыбалась и благодарила, но в душе моей — пустота.

Всё думаю о том, как мы мечтали встретить это Рождество вместе. Ты обещал приехать. Обещал подарки.

Я всё равно поставила для тебя свечу. Маленькую, на подоконнике в моей комнате. Пусть знает весь свет — я жду тебя. Даже если ты не придёшь. Даже если не ответишь.

Твоё молчание — самое страшное, что мне довелось пережить. Страшнее той ночи. Потому что тогда я хотя бы видела тебя. А теперь — одна лишь пустота.

Но я верю, что ты помнишь. Что думаешь обо мне. Что однажды...

Не буду плакать. Не в Рождество.

Храни тебя Мерлин, где бы ты ни был.

Твоя Гермиона.

P.S. Письмо моё вернулось. На конверте пометка: «Адресат выбыл». Кде же ты, Драко? И почему ушел без меня?

* * *

Март 1885 года

Драко,

Сегодня мне приснился сон, от которого я проснулась в слезах.

Мы сидели в нашей пещере у костра — как тогда, в самый первый раз. Ты смотрел на меня своими серыми глазами и улыбался — той улыбкой, которую никто, кроме меня, не видит. А потом взял мою руку и сказал: «Я вернулся. Я больше никогда тебя не оставлю».

Я открыла глаза — и поняла, что это только сон. В комнате темно и холодно, подушка мокрая от слёз, а тебя нет.

Знаешь, это самое тяжкое — просыпаться и снова осознавать, что тебя нет. Что всё это было. И что, быть может, уже никогда не будет.

Рон пишет из Хогвартса. Говорит, ты теперь в Дурмстранге. Что отец твой отправил тебя туда, дабы ты забыл «всю эту историю». Так он называет нас — «вся эта история».

Можно ли забыть человека, который стал частью тебя? Который думает о тебе каждую минуту? Я не знаю. Но если ты сможешь — скажи мне. Одно только слово. И я перестану писать. Перестану ждать. Перестану любить.

Если сможешь.

А я не смогу.

Твоя Гермиона.

* * *

Август 1885 года

Драко,

Я снова в Вересковой пустоши.

Приехала погостить к Уизли на две недели. Рон вырос, возмужал, говорит о делах серьёзно. Мы гуляем с ним по холмам, но я всё время смотрю в сторону скалы. В сторону «Плача ветров». Туда, где мы встречались.

Я ходила в пещеру. Сидела там одна, на холодных камнях, и вспоминала, как ты разжигал огонь. Как учил меня чувствовать магию. Как поцеловал меня в щёку.

Всего один поцелуй. А я помню его так, словно это было вчера.

Пустошь без тебя — просто камни и вереск. Мёртвая. Пустая.

Я просидела там до самого заката. И думала: может быть, через год, через два, через десять лет мы всё равно встретимся. Потому что не может быть, чтобы такая любовь исчезла бесследно.

Не может быть — скажи?

Я спрятала это письмо в пещере. Под камнем, где мы сидели. На случай, если ты когда-нибудь вернёшься.

Твоя Гермиона.

PS: Я забрала письмо. Вряд ли ты его увидишь. 

* * *

Февраль 1886 года

Драко,

Пишу тебе снова, хоть и знаю, что не отправлю. Все мои письма лежат в шкатулке, и их становится всё больше. Иногда мне кажется, что эти письма — единственное, что у меня осталось.

Сегодня мне приснился твой отец.

Стоял надо мной с тем самым кнутом и смеялся. Говорил, что ты забыл меня, что у тебя новая жизнь в Дурмстранге, новые друзья. Что я была для тебя лишь ошибкой, глупой детской влюблённостью.

Я проснулась в холодном поту. А после подумала: а вдруг это правда?

Вдруг ты вправду забыл? Вдруг тебе лучше без меня? Вдруг я держусь за то, чего уже нет и не было?

Я ничего не знаю больше, Драко.

Иногда я злюсь на тебя. Иногда ненавижу. Иногда хочу сжечь все эти письма и забыть твоё имя. А потом вспоминаю твои глаза, твой голос — и понимаю, что не смогу.

Никогда не смогу.

Твоя,

Гермиона.

* * *

Сентябрь 1887 года

Драко,

Три года.

Три года я пишу письма, которые ты не прочтёшь. Три года жду ответа, которого нет. Три года люблю человека, которого, быть может, уже не существует.

Матушка говорит, пора взрослеть. Пора подыскивать хорошую партию, выходить замуж, растить детей. Нельзя, говорит, жить прошлым.

А я не знаю, как жить будущим, если в этом будущем нет тебя.

Сегодня перечитывала свои старые письма. Все до единого. И знаешь, что поняла? Я всё та же. Всё так же люблю. Всё так же жду.

Может, это глупо. Может, мне давно пора сдаться. Но когда я закрываю глаза, я вижу только тебя.

Если когда-нибудь ты прочтёшь это письмо — знай: я ждала. Все эти годы. Я не сдалась.

А ты?

Твоя Гермиона.

* * *

Май 1888 года

Драко,

Завтра я снова еду в «Нору».

Сама не знаю зачем. Верно, затем, чтобы пройти по местам, где мы были счастливы. Посидеть в пещере. Поглядеть на твой дом и вообразить, что ты там, за этими стенами.

Скоро лето. Скоро минет четыре года.

Я больше не пишу писем. Шкатулка полна, и я решила: довольно. Если захочешь меня найти — найдёшь. Если нет — стало быть, не судьба.

Но сегодня, в последний раз, хочу сказать тебе то, что говорила всегда.

Я люблю тебя, Драко Малфой. Любила тогда, люблю сейчас и буду любить всегда. Что бы ни случилось. Где бы ты ни был. Кем бы ты ни стал.

Ты — моя первая любовь. Ты — моя единственная любовь.

И если мы никогда более не увидимся — знай: где-то в Лондоне живёт девушка, которая помнит каждый твой взгляд, каждое слово, каждое прикосновение.

Навеки твоя,

Гермиона.

* * *

Я аккуратно сложил письма, вернув их на место, и замер, погруженный в свои мысли.

Четыре года. Четыре года она ему писала. Четыре года ждала. Четыре года надеялась на его возвращение.

— Что же произошло? — спросил я тихим шепотом, обращаясь к пустоте. — Почему вы молчали все это время?

Лишь тишина в ответ.

Я захлопнул тетрадь и устремил взгляд в ночную мглу. Там, за оконным стеклом, простиралась дикая, безлюдная пустошь. Ветер нес снег, закручивая его в безумные вихри, и в этом завывании мне послышался голос — нет, не призрака. Это был голос мальчика, что терпел муки под ударами кнута, чтобы не предать свою любовь. Голос, который так и не был услышан вновь — целых девять долгих лет.

— Мистер Малфой, — вновь прошептал я в темноту. — Что же вы пережил в ту роковую ночь?

Пустошь хранила молчание. Лишь ветер продолжал свой скорбный вой, оплакивая тех, кого уже нельзя было спасти.