Право молчать (гет)

На работе аврал. Мы готовим ивент для «Мегафона», я уже третьи сутки не высыпаюсь, под глазами синева. Я смотрю на себя в зеркало в туалете. Двадцать четыре года. А кожа уже не та, что в двадцать. Под глазами сетка морщин, когда улыбаюсь. Улыбаюсь в зеркало — проверяю. Если не улыбаться — морщин не видно. Значит, я буду теперь серьёзной.

В курилке на лестнице собирается народ. Лена из бухгалтерии, два мальчика из IT, Рома из продаж. Рома — высокий, в очках, с хрипловатым голосом. Я стою к нему спиной, но чувствую его взгляд. Он прожигает мне спину между лопаток. Я не оборачиваюсь, но внутри всё замирает — как перед первым поцелуем.

— Вер, — говорит он, когда мы остаёмся вдвоём. — А чего ты вчера так рано ушла?

— Устала.

— А хочу тебя пригласить… ну, выпить.

— Сегодня?

— Ну, если получится.

В баре он рассказывает о себе. О разводе, о дочке, которую видит раз в две недели, о том, что купил участок, но никак не соберётся строить дом. Я слушаю и чувствую что-то, похожее на нежность. Оно поднимается откуда-то из груди, тёплое, как пар из чашки. Он не пытается меня «снять». Он просто хочет поговорить. Я смотрю на его руки. Они крупные, с короткими ногтями, в мелких царапинах. Я представляю, как они будут лежать на моей спине. И мне становится спокойно. Впервые за долгое время.

— Ты красивая, — говорит он вдруг. — Усталая очень, но красивая.

Я улыбаюсь. И тут же морщусь — морщины.

Потом едем к нему. У него чисто, пахнет кофе. На стене — фотография девочки лет семи. Я смотрю на неё, и у меня что-то щиплет в носу. Моя мама тоже вешала мои фотографии на стену. Я отворачиваюсь.

Всё как обычно. Но не как обычно. Он долго целует, гладит по спине, шепчет что-то. Я закрываю глаза и думаю: а что, если не надо будет убегать утром? Что, если можно остаться?

А когда всё заканчивается, он не отворачивается к стене, а притягивает меня к себе и накрывает одеялом. Я лежу и слушаю его сердце. Тук-тук-тук. Ровно. Спокойно. Моё колотится быстрее. Я не знаю, от чего — от страха или от надежды. Я прижимаюсь щекой к его груди, чувствую его запах, и мне хочется заплакать. Но я не плачу. Я разучилась.

Утром я собираюсь, он лежит, смотрит в потолок.

— Ты классная, — говорит. — Я позвоню.

Я киваю. Но впервые за долгое время думаю: «А вдруг?»

Не позвонил.

В метро листаю ленту в телефоне. «Одноклассники». Мама написала: «Доченька, привет, как ты? Когда приедешь? Я соскучилась». Я смотрю на эти слова, и у меня сжимается грудь. Я долго держу палец над экраном. Потом набираю: «Скоро, мам. Я тебя люблю». Отправляю и убираю телефон.

Я смотрю на своё отражение в тёмном окне вагона. Не узнаю себя. Мне двадцать четыре. А я выгляжу на все свои камни.

Потом лезу на форум, где девочки обсуждают секс. Читаю: «Он у меня такой классный», «А у меня третий за месяц», «Девки, главное — кайфовать». Я смотрю на экран и чувствую, как внутри поднимается тошнота. Врут. Или не врут? Может, это я одна такая? Может, я сломана, а все остальные — нормальные?

Закрываю. Смотрю в окно. Тоннель, огни, чужие лица напротив.

Вдруг вижу его. Антона. Рыжего. Того самого, с днюхи Светы, три года назад. Мы тогда ушли от него почти сразу, даже не выпив шампанское. Я вспомнила его квартиру с книжными стеллажами до потолка и кота, который тёрся о ноги. Антон читал мне тогда стихи, свои. Ужасные, но такие искренние. Он сидит напротив, читает книгу. Не узнаёт. Или делает вид.

Я смотрю на него и пытаюсь вспомнить. Имя помню. Квартиру помню. Кота помню. Даже стихи помню: «Твои глаза — два серых поезда». А вот как он целовался — нет. Пусто. Я закрываю глаза, напрягаю память — ничего. Стерлось. Как будто его и не было. Как будто и меня не было.

Выхожу на «Речном вокзале». Химки встречают ветром и запахом шаурмы. Ветер бьёт в лицо, и я щурюсь. Дома открываю холодильник — там пусто. Достаю яйца, жарю яичницу. Ем и смотрю в окно. За ним — спальный район, миллион окон, и в каждом — кто-то, кто тоже ищет себя. Или уже нашёл. Или забыл.