Театральный роман (джен)

* * *

Первая же репетиция на сцене мгновенно превратилась в крушение всех надежд Гермионы на что-то адекватное. Едва в центре подмостков возникло нечто невидимое, обозначенное лишь «зловещим» магическим огнем, Джинни, поправив пояс камзола с видом человека, готового к драке в пабе, вгляделась в пустоту.

Согласно сценарию, Гамлет должен был содрогнуться от мистического ужаса и замереть в благоговейном трепете. Вместо этого Джинни наклонила голову набок и вежливо поинтересовалась у пустоты:

— Это ты, старый хрен?

Гермиона, наблюдавшая за этим святотатством из первого ряда, подскочила так, будто кресло под ней превратилось в раскаленную жаровню. Зал немедленно наполнился её возмущенным криком, эхо которого заметалось под сводами:

— Это не по сценарию! — выпалила она, ткнув в сторону Джинни зажатым в кулаке пергаментом. — Шекспир сейчас не просто перевернулся бы в гробу, он бы развил скорость маховика! Гамлет — принц Датский, Джинни, а не грубиян из Лютного переулка, выясняющий отношения с кредиторами. Где почтение? Неужели так сложно проявить хоть капельку серьезности?

Когда поток нравоучений наконец иссяк, Джинни, ни на секунду не потеряв самообладания, невозмутимо скрестила руки на груди. Она кивнула в сторону колышущейся пустоты, где зажегся огонек.

— Я вполне серьёзна, — сообщила она. — И меня интересует: почему, собственно, потусторонняя Тень звучит так, будто очень маленькое существо говорит ГРОМОВЫМ ГОЛОСОМ? — спросила она, прищурившись. — Это звучит не пугающе, Гермиона. Это звучит так, будто у привидения серьезные проблемы с голосовыми связками или оно по ошибке проглотило усиливающее заклинание вместе с утренней овсянкой.

Дэннис Криви, запертый под мантией-невидимкой и старающийся не дышать, в этот самый момент не выдержал и громко шмыгнул носом. Из-за наложенного заклятия «Сонорус» этот звук трансформировался в нечто среднее между гудком паровоза и странным свистящим ультразвуком, от которого у всех присутствующих заныли зубы.

— Слышала? — Джинни победно вскинула бровь. — Мой «отец» только что выдал партию расстроенного тромбона. Какого «шока» ты от меня ждешь? Я сейчас больше боюсь, что у меня лопнут перепонки, чем за судьбу датского престола.

Гермиона уронила голову на руки, чувствуя, как её режиссерское видение окончательно тонет в море бытового абсурда.

— Дэннис, — глухо позвала она, не поднимая глаз. — Пожалуйста, постарайся шмыгать... менее ГРОМОГЛАСНО. Рон, прекрати хихикать в корсет, это не смешно!

Рон-Гертруда, пытавшийся скрыть приступ хохота за веером, икнул и поспешно придал лицу выражение скорбного достоинства.

— Джинни, — с чувством обратилась к Гамлету Гермиона, — ты с мистером Уизли-старшим тоже так разговариваешь?

Оба Уизли мгновенно перестали веселиться.

— Нет, — буркнула Джинни, склонив голову.

— Вот и прояви немного уважения к «отцу»! — потребовала Грейнджер. — В конце концов, нет его вины в том, что он — Дэннис.

* * *

Главным саботажником в этой театральной катастрофе, к искреннему ужасу Гермионы, стал Гарри. Его Офелия не просто «грустила» — она транслировала такую бездну экзистенциального фатализма и глубокой меланхолии, что классическая трагедия начинала напоминать отчет о вскрытии. Складывалось стойкое впечатление, что Поттер впал в беспросветную тоску задолго до первого акта — возможно, сразу после того, как увидел себя в зеркале в цветочном венке.

Единственным светлым пятном в его «безумии» было присутствие Лаэрта. Стоило Сьюзен Боунс появиться на горизонте, как Гарри-Офелия мгновенно оживал, но его специфический, явно не сестринский интерес к «брату» совершенно не вписывался в сценарий. Гермиона в первом ряду нервно сжимала кулаки, видя, как Гамлет страдает, а его «брошенная невеста» увлеченно подмигивает Лаэрту прямо за спиной у Гертруды-Рона.

Впрочем, чисто эстетически постановка выигрывала в неожиданных местах. Джинни и Сьюзен в мужских костюмах смотрелись действительно прекрасно. Камзолы сидели на них идеально, подчеркивая выправку, в то время как платья на мальчиках выглядели как результат неудачного заклинания. Решительность Джинни и её природный стоицизм, выкованный годами выживания в окружении шести старших братьев, добавляли её Гамлету опасной лихости. Она не просто произносила монолог — она чеканила каждое слово, словно собиралась не размышлять о бытии, а немедленно пойти в атаку на датский престол.

Однако существовал нюанс, который Гермиона осознала слишком поздно. У «юношей» на сцене в распоряжении были не только палочки, припрятанные в рукавах, но и тяжелые бутафорские шпаги, а также абсолютно свободные для пинков ноги. У парней же, назначенных на женские роли, были только многослойные, путающиеся под ногами юбки, корсеты, мешающие дышать, и отчетливое, почти физическое осознание собственной смертности.

— Джинни, полегче с мечом! — взмолился Рон, когда его «сестра-принц» слишком выразительно взмахнула деревяшкой в опасной близости от его «королевского» подола. — Ты сейчас отрубишь матери половину гардероба!

— Это для динамики, «мама», — азартно отозвалась Джинни, пробуя баланс шпаги. — Гамлет должен быть стремительным!

— Тормоза! — прорезал воздух очередной крик Гермионы. — У кого-нибудь в этой труппе остались тормоза? Это репетиция сцены в спальне королевы, а не штурм Азкабана!

Но тормоза для всех участников процесса давно стали чистой фикцией. Сьюзен-Лаэрт, заметив, что Гарри-Офелия снова загрустил, ободряюще ткнула его рукоятью шпаги в бок, отчего тот непроизвольно охнул, окончательно разрушая трагическую паузу.

* * *

— Гарри, ты не должен и не можешь смотреть на Сьюзен так, будто предлагаешь ей совместный вид на жительство! — раздраженно воскликнула Гермиона, когда Офелия в очередной раз демонстративно проигнорировала Гамлета ради Лаэрта. — Ты должен тосковать. Ты брошенная, несчастная девушка, а не соискатель на роль спутницы жизни собственного брата!

Гарри, чей тяжелый кружевной чепец постоянно сползал на очки, уныло подпер щеку рукой, отчего его «девичье» лицо приобрело вид крайне помятый и философский.

— Я и тоскую, — глухо отозвался он из-под накрахмаленных оборок. — Каждую секунду своего существования в этом зале я тоскую по временам, когда мне не нужно было носить этот проклятый кринолин. Это ли не истинная трагедия, Гермиона? Человек заперт в клетке из китового уса и чужих ожиданий. Шекспир бы плакал вместе со мной.

— Трагедия, — с нескрываемым отвращением подтвердила Джинни, окинув Гарри-Офелию взглядом, в котором читалось желание применить к нему как минимум Экспеллиармус, а как максимум — чистящее заклинание для ковров.

Гермиона, чувствуя, как режиссерский контроль утекает сквозь пальцы вместе со здравым смыслом, резко обернулась к ней:

— А ты, Гамлет! Прекращай смотреть на Офелию и Гертруду так, будто хочешь их немедленно зарезать. В этой сцене ты должен метаться между любовью и долгом, а не прикидывать, куда удобнее вонзить шпагу.

— Ничего не могу с собой поделать, — Джинни невозмутимо пожала плечами, даже не потрудившись скрыть кровожадный блеск в глазах. — Мужчины в платьях вызывают у меня непреодолимое желание проверить цвет их крови. Чисто биологический рефлекс, выработанный годами жизни в Норе. Если что-то выглядит как огромная зефирина и при этом ноет голосом Поттера или Рона — его нужно ткнуть чем-то острым.

Рон-Гертруда, который в этот момент пытался изящно присесть на край стола, но вместо этого запутался в пяти слоях нижних юбок, испуганно икнул и прикрылся веером.

— Гермиона, убери от меня этого психопата в камзоле! — взмолился он. — Она на меня так на читке монолога посмотрела, что я чуть не выдал тайну Клавдия раньше времени, просто чтобы она меня не трогала.

— Я не психопат, — не согласилась Джинни. — Я человек, адекватно реагирующий на неадекватную обстановку. Вот ты бы, Гермиона, как отнеслась к тому, что кто-то засунул твоего папу в платье с кринолином и заставил изображать любовь с профессором Спраут?

Гермиона, на миг задумавшись, вздрогнула и виновато взглянула на Джинни. Но перформанс был важнее всего остального. Даже мистера Грейнджера в платье.

Сьюзен-Лаэрт, наблюдавшая за этой сценой с нескрываемым удовольствием, сделала шаг к Гарри и, по-хозяйски поправив ему сбившийся чепец, негромко заметила:

— Не бойся, «сестренка». Если Принц Датский решит перейти к активным действиям, я всегда готова защитить твою девичью честь. Тем более что в этом платье ты бегаешь крайне медленно.

Гермиона издала звук, подозрительно похожий на стон раненого гиппогрифа, и подчеркнула что-то в сценарии, едва не порвав пергамент.

* * *

Джинни, только что выслушавшая от Дэнниса свою устрашающую семейную диспозицию, пребывала в состоянии стихийной ярости. Она замерла посреди сцены, сжимая эфес шпаги так, что костяшки пальцев побелели. Откровения Тени о том, как коварный Клавдий-Гермиона соблазнил невинную (и крайне нескладную) Гертруду-Рона, произвели на неё неизгладимое впечатление.

— Орать с небес! — начала Джинни со страшным зубовным скрежетом, обращаясь куда-то в сторону потолка, где предположительно обитал дух её отца.

— О рать небес! — зарычала в ответ Гермиона, едва не вырывая страницы из режиссёрской тетради. — Это восклицание, Уизли. Восклицание, а не призыв к вокальным упражнениям! Читай по слогам, если не справляешься с пунктуацией.

— А тебя я вообще не слушаю! — огрызнулась Джинни, угрожающе взмахнув шпагой в сторону подруги-режиссёра. — Ты моего папу убила. Мне его Тень только что поведала, как ты ему в ухо яд залила, пока он спал в саду. Из-за тебя он усох, стал прозрачным и теперь свистит на всю округу! Ты — тиран и отравительница!

Рон в этот момент предпринял очередную отчаянную попытку поправить тугой корсет, который немилосердно сдавливал ему рёбра, мешая не то что играть Королеву, но и просто существовать. Он издал звук, подозрительно похожий на всхлип, и на его лице отразилось страдание, достойное истинной вдовы.

— Да следуйте же вы тексту! — безнадежно взмолилась Гермиона.

Она обвела взглядом это театральное позорище. Гарри-Офелия с неподдельным интересом наблюдал за перепалкой, уютно устроившись на бутафорском камне. В его глазах читалась отчетливая надежда на то, что репетиция вот-вот закончится массовой потасовкой, декорации рухнут и он сможет легально снять это проклятое платье, не дожидаясь финала.

— Гермиона, ну правда, — подал голос Гарри, поправляя кружевную манжету. — Если Клавдий такой злой, что травит людей через уши, почему Офелия должна его слушаться? Я, может, тоже хочу в него чем-нибудь кинуть. Ромашками, например. Только чтобы в глиняном горшке. И плотоядными.

Сьюзен-Лаэрт, стоявшая рядом, согласно кивнула, положив руку на плечо «сестры».

— Полностью поддерживаю, — заявила она. — Моя семейная честь требует, чтобы я вызвала короля на дуэль прямо сейчас. Гермиона, защищайся или признавай, что сценарий — дыра!

Гермиона зарычала.

— Дыра будет в бюджете школы, если вы не возьмётесь за ум!

* * *

Когда репетиции доползли до семейной драмы — сцены «вразумления» Гертруды и смерти Полония, — стало ясно: в искусстве семейных склок Уизли достигли пугающего совершенства.

Джинни, войдя в раж, с яростным вызовом сунула монету с изображением почившего короля прямо под нос Рону-Гертруде. Этот жест, подкрепленный годами семейных разборок в Норе, выглядел настолько натурально, что Рон невольно отпрянул, едва не запутавшись в собственных юбках.

Вопрос, который она задала, явно звучал в её жизни не в первый раз — обычно он сопровождал обнаружение съеденных заначек или пропавших вещей, — и сейчас он звенел от самого подлинного, не театрального негодования:

— Есть у вас глаза?! — прорычала она, тыча чеканным профилем «отца» чуть ли не в переносицу брата. — Посмотри на него! И посмотри на то, что ты выбрала себе в мужья! — здесь почти физически ощущалось слово «дура», которое Джинни с явным трудом проглотила.

Рон, чей кружевной чепец после этого маневра окончательно сполз на левое ухо, придавая Королеве вид весьма похмельный и придурковатый, лишь угрюмо молчал. По сценарию Гертруде в этот момент полагалось трепетать и осознавать глубину своего падения, а не советовать Гамлету пойти и проспаться в совятне. Он только шумно выдохнул, из-за чего корсет угрожающе треснул где-то в районе швов.

Гермиона, затаив дыхание, подалась вперед. Впервые за всю репетицию в воздухе пахнуло настоящей драмой, а не жженой овсянкой.

— И на этом месте... — прошептала она, лихорадочно листая страницы, — на этом месте Офелия и Лаэрт должны войти и... Гарри! Сьюзен, ваш выход!

Венцом режиссерской мысли Гермионы стал Драко Малфой в роли Полония. Инструкции, которые он получил от Грейнджер, были предельно лаконичными и били не в бровь, а в глаз: «Полоний — это старый интриган и зануда. Драко, тебе даже играть не нужно, просто будь собой и постоянно подслушивай.»

Малфой, быстро осознав, что его роль на семьдесят процентов состоит из стояния за пыльной бархатной портьерой, мгновенно нашел в этом свои плюсы. Оказавшись в уютном укрытии, он просто... уснул, прислонившись лбом к прохладной стене и наслаждаясь тем, что его наконец оставили в покое.

Когда настала сцена убийства Полония — которую Гермиона самолично перекроила так, чтобы при ней обязательно присутствовали «детки» папаши, — Гамлет-Джинни с подлинным наслаждением проткнула портьеру бутафорским клинком. Малфой, внезапно разбуженный резким тычком под ребра, издал вопль, полный такой искренней обиды на жизнь, что убедительность сцены мгновенно пробила потолок.

— О, я убит! — патетично провозгласил Драко, эффектно вываливаясь из-за шторы и картинно заваливаясь на бок.

Гарри-Офелия и Сьюзен-Лаэрт, которые по сценарию должны были разразиться горькими рыданиями над телом родителя, не смогли сдержать ликования. Пофигизм Гарри наконец-то сменился искренним воодушевлением; он даже слегка приобнял Сьюзен, разделяя с ней этот триумфальный момент.

— Наконец-то он заткнулся, — громко прошептал Гарри-Офелия, с нескрываемым удовольствием глядя на лежащее тело своего «отца». — Это лучший момент во всей пьесе!

— Полностью согласна, сестра, — Сьюзен-Лаэрт победно вскинула шпагу над головой, едва не задев бутафорскую люстру. — Теперь в датском королевстве станет значительно чище!

Гермиона-Клавдий, наблюдавшая за этим балаганом из-за кулис, вцепилась в свои волосы так сильно, что золоченая корона съехала ей на самый нос, окончательно закрывая обзор на крушение её надежд.

— Это крушение основ, — донесся её приглушенный короной голос. — Вы должны оплакивать отца, а не праздновать его кончину! Джинни, ты только что совершила непреднамеренное убийство, прояви хоть каплю раскаяния!

— Какое раскаяние, Гермиона? — Джинни-Гамлет вытерла шпагу о занавеску. — Я избавила мир от Малфоя. Это доброе дело, а не преступление. В Дании наступила весна!

Гермиона сдвинула корону на макушку и глубоко вдохнула. Теперь она окончательно вжилась в роль, но только не Клавдия, а ослика, тянущего горящую тележку.

— Ещё раз. Снова! Малфой, живо за штору, — скомандовала Гермиона, решительно выходя на сцену. — Под моим присмотром, дегенераты. Живо!

Драко, одарив её взглядом, в котором читалось всё презрение, накопленное почти за семь лет, нехотя пополз обратно в своё пыльное убежище. Он что-то ядовито бормотал про «безумную постановщицу» и «социальную несправедливость», но когда Джинни-Гамлет выразительно замахнулась для ускоряющего пинка, Малфой проявил чудеса гибкости и мгновенно ввинтился за гобелен.

Сцена повторилась с математической точностью. Джинни с нескрываемым, почти хищным удовольствием ткнула клинком в тяжелый бархат. Малфой, издав положенное по штату «Ох!», послушно вывалился под ноги своим сценическим «деткам», на этот раз даже попытавшись придать лицу выражение предсмертной муки, а не просто заспанного недовольства.

— Папа, вам плохо? — нежным, почти медовым голосом поинтересовалась Сьюзен-Лаэрт. Она склонилась над поверженным Драко так низко, что тот невольно сжался, явно ожидая, что «сын» сейчас решит проверить крепость его ребер носком своего сапога.

Гермиона, наблюдавшая за этим откровенным издевательством над Великим Бардом, не выдержала. Её голос, усиленный акустикой пустого зала, перешел в ультразвуковой регистр:

— Да следуйте же вы сценарию! Сьюзен, ты должен рыдать! Гарри, ты должна быть в ужасе, у тебя на глазах закололи отца! Где ваши эмоции? Где ваши мозги?!

— Не-а, — лениво отозвался Гарри-Офелия. Он невозмутимо поправил кружевную манжету своего необъятного платья и посмотрел на Гермиону поверх очков. — Следовать тексту скучно, Гермиона. По-моему, Офелии гораздо больше идет искренняя радость от избавления от такого папаши. Это свежо. Это... как ты там говорила? Перформанс!

Рон, сидевший на краю декорации в образе королевы Гертруды, не выдержал. Он глумливо захохотал, с силой хлопая себя ладонями по коленям. От этого движения его тяжелые многослойные юбки подняли целое облако театральной пыли, в котором Рон-Гертруда на мгновение скрылся, как призрак в тумане.

— Это прекрасно! — выдавил Рон сквозь смех, утирая выступившие слезы краем кружевного платка. — «Папа, вам плохо?» Гермиона, чем ты недовольна? Сьюзен проявила сочувствие и обеспокоенность «отцовским» здоровьем! Вдруг он порезался?

Гермиона замерла, сжимая кулаки так, что костяшки побелели. Она видела, как Малфой на полу приоткрыл один глаз и злобно уставился на хохочущего Рона, а Джинни уже прикидывала, не стоит ли «случайно» уронить шпагу на чью-нибудь королевскую туфлю.

— Ладно, Джинни, хватай Малфоя и тащи за кулисы, — велела Гермиона, с трудом разжав кулаки. Она мечтала только о том, чтобы этот репетиционный день просто закончился, а сценарий Барда перестал напоминать протокол допроса в Аврорате.

Джинни послушно кивнула и, не церемонясь, подошла к распластавшемуся на полу Малфою. Она крепко ухватила его за лодыжки и с силой потянула на себя. Драко тут же истошно заорал: его мантия натянулась, но тело не сдвинулось с места ни на дюйм, словно он внезапно обрел вес взрослого гиппогрифа или пустил корни в театральные подмостки. Джинни с досадой бросила ноги Малфоя, и его ботинки гулко хлопнули по доскам сцены.

— Одно из двух, — констатировала она, вытирая руки о камзол и подозрительно прищуриваясь на «труп». — Либо в Малфое слишком много того, что профессор Спраут называет «органическим удобрением», либо кто-то приклеил его к полу заклятием.

Все присутствующие, словно по команде, повернули головы к Рону. Тот в этот момент выглядел настолько одухотворенно-спокойным, что мог бы взять все призы за роль полной невинности. Его лицо не дрогнуло; он лишь задумчиво и очень тщательно разглаживал складки своего необъятного шелкового платья, сосредоточенно изучая узор на подоле.

— Фините Инкантатем! — рявкнула Гермиона, резко взмахнув палочкой в сторону «трупа».

Малфой с сухим, трескучим звуком отдираемого скотча наконец-то отлип от пола. Он вскочил, ворча и яростно отряхивая мантию Полония от невидимой пыли, при этом бросая на Гертруду-Рона взгляды, способные испепелить целую рощу Гремучих ив. Гермиона угрожающе шагнула к Рону, её мантия Клавдия зловеще развевалась.

— Если подобное повторится на премьере... — начала она, понизив голос до опасного шипения, от которого даже у Гарри-Офелии поползли мурашки.

— Ну что ты, Гермиона, — елейным, почти паточным голосом заверил её Рон, прикладывая ладонь в кружевной перчатке к груди. — Никогда! Шутка, повторенная дважды...

Он выдержал театральную паузу, дождался, пока Гермиона, раздраженно фыркнув, отвернется к ящику с реквизитом, и, убедившись, что она его точно не слышит, едва слышно прошептал Гарри:

— ...становится в два раза смешнее. Особенно если Малфой при этом еще и прирастет к полу лицом.

Гарри-Офелия едва заметно хмыкнул, поправляя съехавший чепец, в то время как Сьюзен-Лаэрт одобрительно кивнула Уизли, явно оценив его вклад в «динамику» постановки.