Театральный роман (джен)

… был старше, чем смертный грех, и борода у него была белее белого. Он хотел умереть.

Малорослые обитатели арктических пещер на его языке не говорили, но лопотали на своем щебечущем наречии, совершали непонятные ритуалы, — когда не были заняты работой на фабриках.

Один раз каждый год они, невзирая на рыдания и протесты, выгоняли его в Бесконечную Ночь. В своем путешествии он останавливался возле каждого на этом свете ребенка, оставлял у его кроватки какой-нибудь невидимый подарок малоросликов. Дети, застыв во времени, спали.

Он завидовал Прометею и Локи, Сизифу и Иуде. Его наказание было суровее.

Хо.

Хо.

Хо.

Нил Гейман

Театральный кружок Хогвартса в 1997 году представлял собой жалкое зрелище. Это было прибежище для изгоев, неудачников и тех редких лодырей, которые умудрялись отлынивать даже от эссе профессора Бинса. Дряхлый корабль этого объединения когда-то пережил немало славных битв, но, к огромному сожалению его немногочисленных членов, все они закончились не в его пользу.

Особо сокрушительный удар по этому судну нанёс профессор Кеттлберн — кажется, это случилось еще в «тысяча девятьсот мохнатом» году из-за страсти профессора к опасным тварям и фатально неудачного подбора актеров. Но, несмотря на гигантскую пробоину в днище и отсутствие парусов, старое корыто упрямо отказывалось идти на дно школьного Саргассова моря.

Хогвартс в те дни доказывал, что «театральное искусство» — это не просто красивое слово, а очень глупое, медленное и абсолютно бессмысленное дело. Именно поэтому на высочайшем уровне было принято волевое решение о реабилитации кружка. Мероприятие, по сути напоминавшее попытку реанимации двухнедельного покойника, было придумано лично Альбусом Дамблдором и радостно свалено на плечи студенческого совета. Студсовет же в очередной раз остро прочувствовал, что зря вообще позволил себе сформироваться.

Сценарий рождественской пьесы выбрали предельно светский: никаких ангелов, яслей и, упаси Мерлин, младенцев. Педсовет с подачи Министерства решил, что всё должно быть «по-современному»: Санта-Клаус, олени, эльфы и прочая праздничная мишура. Видимо, в школе надеялись, что такой набор штампов не вызовет лишних вопросов у чиновников. Это «счастье» в принудительном порядке вручили старостам, к которым тут же присовокупили их ближайшее окружение.

«Присовокуплённые» были, мягко говоря, не в восторге. Их привлекли чисто за компанию, по принципу «чтобы не болтались под ногами». В основном это были друзья старост и те несчастные, кто не успел вовремя скрыться в библиотеке или подземельях. К особо строптивым пришлось применять жесткие меры, вплоть до шантажа.

Гарри Поттер сидел в дальнем углу пыльной комнатки театрального кружка. Подперев подбородок рукой, он меланхолично наблюдал за тем, как двое его лучших друзей самозабвенно орут друг на друга, превращая единственную репетицию перед грядущей через два с половиной часа премьерой в филиал дурдома.

Гриффиндорцы давным-давно привыкли к этому бесплатному шоу, воспринимая его как часть интерьера, а вот представители других факультетов наблюдали за перепалкой главных старост с живейшим любопытством.

— А они не подерутся? — осторожно поинтересовался Блейз Забини, наклонившись к Поттеру. В глазах слизеринца читалась робкая надежда на зрелищную дуэль.

— Не в этот раз, — скучно ответил Гарри, даже не повернув головы.

— Да почему?! — взревел Рональд Уизли, чье лицо по цвету уже начало конкурировать с волосами. — Почему распределением ролей занимаешься именно ТЫ? И с какого перепугу я должен быть Сантой?

— ПОТОМУ ЧТО ЭТО ЛОГИЧЕСКИ ОБОСНОВАНО! — не менее оглушительно парировала Гермиона Грейнджер, воинственно взмахнув свернутым в трубку сценарием.

— Это ее универсальный аргумент, — заметил Поттер, обращаясь скорее к пустоте перед собой, чем к Забини. — Апелляция к высшей целесообразности, которой не существует в природе. Чаще встречается только «Потому что я так сказала».

— Вот уж нет! — Рон ни на йоту не уступал. — Я не буду напяливать этот красный халат, пока ты не объяснишь логику процесса!

— ...Только аргументы на него никогда не действуют, — прокомментировал это заявление Поттер, словно читая закадровый текст документального фильма о повадках дикой природы.

— Ну, так если отдать руководство тебе, то ты... — Гермиона набрала в грудь побольше воздуха, готовясь перечислить все грядущие катастрофы.

— Разгоню всех на... волю! — победоносно закончил за нее Рон, вскидывая руки к потолку так, будто провозглашал манифест о независимости домовых эльфов.

Панси Паркинсон, сидевшая на краю стола и с изящным безразличием подпиливавшая ногти, подняла взгляд на Уизли.

— Знаешь, Уизли, — задумчиво протянула она тоном человека, мечтающего о бегстве, — ты был бы идеальным лидером...

Собственно, именно из-за катастрофического нежелания театрального кружка работать время на подготовку и сократилось до пары часов.

— ...Если бы не был такой ленивой скотиной! — закончила за Панси Гермиона, всё еще пребывая в иллюзии, что из затеи юных реаниматологов выйдет хоть что-то путное.

— А ты — высокомерная, назойливая ВСЕЗНАЙКА!!! — взвился Рон, переходя на ультразвук.

— ИНФАНТИЛЬНЫЙ ОБСТРУКЦИОНИСТ! — в ход пошла тяжёлая артиллерия из лексикона, который Гермиона, очевидно, пополняла специально для таких случаев.

— Подхалимка и карьеристка! — не остался в долгу Уизли.

— Наглый, бессердечный ОППОРТУНИСТ! — взвизгнула Грейнджер, едва не ткнув его сценарием в нос.

— Лицемерная эгоистка!

— БЕЗОТВЕТСТВЕННЫЙ РАЗГИЛЬДЯЙ!!!

Гарри Поттер, мальчик-который-слушал подобные диатрибы практически каждый день в течение последних шести с половиной лет, лишь меланхолично вздохнул. Его глубокий, практически космический пофигизм в таких условиях приобрел оттенок бездны.

— И долго они будут так орать? — шёпотом спросил кто-то из рейвенкловцев, испуганно озираясь на эпицентр лингвистического взрыва.

— До второго пришествия, — оптимистично ответил медитирующий Поттер, даже не открывая глаз. — В лучшем случае — до ужина. Они давно знают наизусть все реплики друг друга и особо не затрудняются. У нас на Гриффиндоре это что-то вроде естественного фона.

— Поттер правду говорит, — подтвердила Падма Патил, сочувственно кивнув коллеге по несчастью. — У нас абсолютно все собрания старост с этого начинаются. И, как правило, этим же и заканчиваются. Мы просто сидим и ждём, когда у Грейнджер закончится словарь, а у Уизли — кислород.

Рон, услышав голос Падмы, на секунду отвлекся от Гермионы и обернулся к залу.

— Вот видите! — торжествующе воскликнул он, указывая на Грейнджер. — Даже Падма признаёт, что она невыносима! Это же форменная тирания! Ты, Гермиона, превращаешь Рождество в военный трибунал!

— Я превращаю его в культурное мероприятие, Уизли! — взвизгнула Гермиона, чье лицо теперь по цвету могло соперничать с гербом Гриффиндора. — Если бы не я, наш «спектакль» свелся бы к тому, что ты два часа ел бы имбирное печенье перед комиссией из Министерства! И глумился бы в процессе!

— И это было бы гораздо более честное и захватывающее зрелище! — парировал Рон.

Гарри снова вздохнул, чувствуя, как Сьюзен сочувственно поглаживает его по плечу.

— Может, мне стоит вмешаться? — прошептала она ему на ухо. — Я всегда готова к силовому варианту.

— Не надо, — ответил Гарри, находящийся на грани засыпания. — Сейчас начнется стадия взаимных упреков за домашние задания по истории магии пятилетней давности. Это лучше просто переждать.

Рон в этот момент как раз пытался подобрать рифму к слову «деспотизм», а Гермиона уже перешла к критике его генеалогического древа, так что финал дискуссии явно не предвиделся в ближайшие пару часов.

Впрочем, у этого балагана всё же имелось секретное оружие.

В дверях появилась Джинни Уизли — единственный человек в Хогвартсе, обладавший достаточной наглостью и силой воли, чтобы прервать спор Рона и Гермионы. Она не стала тратить время на уговоры, с порога выпалив заклятия немоты и парочку жалящих.

В комнате мгновенно воцарилась тишина, совершенно не характерная для ситуаций, когда Рон и Гермиона находятся в одном помещении.

— Хватит орать! — рявкнула Джинни, обводя присутствующих тяжёлым взглядом. — У нас из двенадцати оленей в наличии только четыре, и всего три костюма на них! Причём спешу уточнить, нормальные крепления есть только у двух пар рогов, а третьи кому-то из вас придётся адгезивным заклятьем приклеивать прямо к голове — намертво.

Гермиона, первой сбросив действие «Силенцио», спрятала палочку и моментально переключилась на деловой тон, будто секунду назад не называла Рона разгильдяем. Вопрос реквизита в театральном кружке всегда был темой болезненной, сравнимой разве что с обсуждением чистоты крови в гостиной Слизерина. Предвиделись серьёзные проблемы.

— Зато у нас есть восемь костюмов эльфов! — бодро провозгласила Грейнджер, словно это могло компенсировать отсутствие тягловой силы для саней.

— И ни одного желающего их надеть, — подхватил Рон, обиженно потирая место, куда угодило жалящее. — Вряд ли кто-то захочет даже на время стать домовым эльфом. А ещё есть костюм гигантского гриба — я видел его в завалах на складе. Вот его бы я надел! Удивительная штука.

Гермиона принялась лихорадочно перелистывать список инвентаря.

— Здесь сплошная путаница, — бормотала она. — Зачем им столько эльфов? И у оленьих костюмов какие-то странные маркировки... Ладно, разберёмся!

Несмотря на все протесты, Рональд был окончательно назначен на роль Санты. Аргументы Гермионы были железными: он был высоким, синеглазым и, когда не злился на весь мир, умел по-настоящему заразительно и громко хохотать.

Следом за распределением главной роли Грейнджер принялась за «оленью упряжку». Сьюзен Боунс, будучи на добрый дюйм выше Гарри и обладая статью девушки, всерьез увлекающейся боевой магией, была определена в авангард. Компанию ей составили миниатюрная, тонкая и стабильно злая Джинни, а также сам Гарри, чьего мнения, разумеется, никто не спросил.

— Четвёртым оленем пойдёт Колин Криви, — добавила Джинни, сверяясь с каким-то своим списком. — Он еще неделю назад согласился, правда, с тех пор в кружке ни разу не появлялся. Но его пока не во что наряжать — костюма нет вообще, так что придётся импровизировать на ходу.

Гарри представил себе восторженного Криви, скачущего вокруг с рогами из веток, и его сознание начало медленно дрейфовать в сторону ужина. «Главное, чтобы Колин не пытался меня сфотографировать в процессе», — решил он.

— Можем просто обмотать Колина мишурой с ног до головы и искренне надеяться, что министерские примут это за авангард, — предложил Рон, обречённо примеряя роль главного символа Рождества. — Скажем, что это постмодернистская деконструкция образа северного оленя. Чиновники побоятся показаться необразованными и примут всё за чистую монету.

Эльфов в итоге назначали старым добрым методом тыка, что обеспечило постановке видовое разнообразие. В список «добровольцев» попали Парвати Патил, Блейз Забини и ещё пара несчастных, чьи имена Гермиона вычеркивала с особым наслаждением.

— Малфой! — внезапно возопила Грейнджер, озираясь по сторонам. — Куда делся этот трус? Он уже десять минут как должен примерять остроконечные уши!

— Не знаю, где он, но я бы с радостью составил ему компанию в бегах, — пробурчал Рон, тщетно сражаясь с накладной бородой, которая лезла ему в рот, в глаза и, кажется, в самую душу. — Как Дамблдор вообще справляется с этой мочалкой? Я будто овечью шкуру жую!

В этот момент из-за тяжёлых пыльных ширм вышли переодевшиеся «олени».

Рональд Уизли впервые в жизни потерял дар речи, и даже Гермиона, всегда знавшая, что сказать, выглядела заметно смущённой. По залу пронёсся дружный вздох изумления, смешанный с ужасом.

— Где вы взяли эти костюмы? — леденящим кровь тоном поинтересовалась Сьюзен Боунс. — В сомнительном заведении в Лютном переулке?

Сьюзен выглядела так, будто собиралась не тянуть сани, а идти на штурм Министерства в качестве наёмницы. Джинни в это время яростно пыталась поправить рога, стараясь не уронить при этом остатки чести. Её наряд был несколько более закрытым, чем у Сьюзен, но всё равно оставлял мало простора для воображения. Самое нелепое заключалось в том, что на их фоне костюм Гарри выглядел досадной ошибкой — он висел на нём огромным бесформенным мешком. В этом облачении Поттер напоминал скорее говорящую рекламу уценённого корма или ростовую куклу из «Улицы Сезам».

Рон наконец обрёл дар речи, и его голос сорвался на фальцет:

— Почему костюмы настолько отличаются?! И почему моя сестра выглядит ТАК?! — он резко обернулся к Гермионе, тыча пальцем в сторону «оленей».

— Я понятия не имею! — огрызнулась Гермиона, чьи щёки залил густой румянец. — Я впервые участвую в работе кружка! Откуда мне знать, что здесь копилось десятилетиями?

— То есть ты даже не проверила, что у нас есть в наличии? — искренне восхитился Рон.

— Проверила! — горестно возразила Гермиона. — По бумагам...

— Как это типично для тебя, — вынес вердикт Рон и со скорбным негодованием воззрился на «оленей». — Это не театральный кружок, это клуб любителей экстремальных ощущений!

— Любопытно, чем они тут занимались в прошлые годы? — задумчиво спросила Сьюзен, брезгливо выдёргивая нитку из вызывающе обтягивающего лифа. По сути, это был закрытый купальник с меховой опушкой, явно не предназначенный для детских праздников. — Это больше похоже на реквизит для низкопробного шоу варьете.

— Мне глубоко наплевать на историю этого притона! — сообщил Рон. — Но если мы выведем на сцену таких «оленей», их всех посадят в магический «зоопарк» за грубое нарушение норм общественной морали! А меня посадят рядом — за то, что я на это смотрел! И тебя, Грейнджер, посадят тоже — за организацию!

— У магглов это называется «бронелифчиками», — вставил свои пять кнатов Дин Томас. Они с Шеймусом Финниганом отделались малой кровью: их определили в музыкальное сопровождение, и дефиле в меховых трусах им не грозило. — Очень популярная вещь в определённых кругах, поверьте на слово.

— Можете взять мой костюм, — невозмутимо предложил Гарри. — Сюда влезут и Сьюзен, и Джинни, и пара фестралов в придачу. К тому же он тёплый.

Его равнодушие произвело бы потрясающий эффект, если бы труппе было до него дело. Панси Паркинсон, чья обычная надменность сменилась искренним ужасом, произнесла слабым голосом:

— Грейнджер, умоляю, скажи, что костюмы эльфов выглядят не так... Я не перенесу позора.

Гермиона, которая уже успела самоназначиться на роль одного из эльфов, заметно содрогнулась. Лицо ее приобрело землистый оттенок, и она, не теряя ни секунды, бросилась к реквизиторским сундукам, ныряя в них почти с головой.

— Их же восемь штук! — доносился глухой голос из недр сундука. — Они не могут быть все такие... такие... Это статистически невозмо...

Она подняла голову, и в ее глазах читалось полное поражение. Волосы Гермионы от статического электричества и шока окончательно превратились в подобие львиной гривы.

— Ладно, — сдавленно произнесла она, судорожно сжимая в руках кусок зеленого бархата с подозрительно прозрачными вставками. — Мы как-нибудь подгоним эти... наряды. Обмотаем Сьюзен и Джинни чем-нибудь сверху, лентами или факультетскими знаменами... И эльфов нам хватит четырех. Все равно Малфой пропал без вести.

Она зажмурилась, словно пытаясь стереть увиденное из памяти.

— Знаете, я начинаю думать, что роль Санты не такая уж плохая, — задумчиво выдал Рон, поправляя бороду-мочалку с видом человека, выигравшего в лотерею. — По крайней мере, на мне есть штаны. И мех не пришит к местам, о которых я стесняюсь говорить вслух.

— Гермиона! — позвал подругу Гарри, прерывая философские размышления Рона. — Сделай что-нибудь с этими рогами. Они постоянно съезжают и весят целую тонну! Они меня отвлекают от медита... то есть от твоих указаний, конечно.

Поттер безуспешно пытался поправить реквизит. Дело осложнялось тем, что к костюмам прилагались перчатки с имитацией копыт в виде твердых кругляшей на костяшках. Из-за этого «олени» чувствовали себя несколько ущемлёнными в мелкой моторике.

— Давай я помогу! — раздался безмятежный голос Луны Лавгуд, возникшей в центре комнаты словно из воздуха.

Луна выглядела на удивление довольной.

— Я буду Снежинкой, — похвасталась она, демонстрируя наряд. — Джинни сказала, что костюмов мало, поэтому я всё сделала сама!

Все присутствующие обернулись. В сравнении с тем кошмаром, что достался Сьюзен и Джинни, работа Луны выглядела удивительно прилично: многослойное белое платье, расшитое странненькими, но симпатичными мерцающими блёстками. Это зрелище вызвало у окружающих мгновенный приступ скорби.

— Почему у Лавгуд есть полноценная юбка, а у меня из одежды только меховые манжеты и надежда на темноту в зале? — поинтересовалась Сьюзен Боунс, обращаясь к пустоте.

Ответа ей, разумеется, не дали, лишь Луна лучезарно улыбнулась:

— Какой странный у тебя костюм, Сьюзен. Кого ты изображаешь?

— Я олень, — сумрачно сообщила Боунс. — Парнокопытное животное в состоянии агрессивного неприятия реальности.

— А я Снежинка, — радостно ответила Лавгуд. — Вода в твёрдом агрегатном состоянии.

Сьюзен, не терпя возражений, натянула поверх мехового недоразумения плотные мешковатые штаны. Джинни обмоталась гриффиндорским знаменем на манер сари, из-за чего превратилась в пугающий гибрид жрицы Кали и Кернунна.

Так, обмотанные лентами, знамёнами и надеждами, спешно подкрашенные актёры, обнаружили: хотя костюмы и обрели некое подобие формы, сама сцена находилась в разгромленном состоянии.

Специальных актовых залов в Хогвартсе не было, так что подмостки предстояло собирать прямо в Большом зале. Перед студентами высилась гора из обструганных досок, пыльных холстов с ёлками, ящиков с битыми игрушками и совсем уж подозрительных предметов. В центре хаоса возвышались огромные голубые сани и гигантские мухоморы в белый горошек.

— Эти грибы всё объясняют, — глубокомысленно заметил Рональд Уизли. — Сценарий явно писали под их воздействием.

Весь этот скарб требовалось перетащить со склада и соединить в единую конструкцию, не убив в процессе никого из членов труппы.

— Зато Малфой нашёлся! — оптимистично добавил Гарри. К нему наконец вернулся интерес к жизни через желание отомстить. Рога Гарри уменьшили и закрепили заклинанием, так что он снова мог игнорировать вечные гриффиндорские склоки. — Этот гадёныш всё это время прятался в декорациях. Гермиона, ты просто обязана надеть на него самый жуткий костюм эльфа. Пусть узнает на собственной шкуре, каково было Добби!

Драко, извлечённый из-за груды фанеры, выглядел бледнее обычного и тщетно пытался слиться с тенью. Но Гермиона уже заносила его фамилию в список «смертников».

— Лучше бы я сразу пошел в грузчики, — бормотал Рон, пытаясь ухватить охапку реквизита. — Всё равно в итоге всё свелось к физическому труду. А Санта-Клаус, оказывается, просто очень нарядный ломовой кентавр.

— Блейз, повернись! — рявкнула Панси Паркинсон. Её ненависть к гриффиндорцам и всему миру росла в геометрической прогрессии с каждой минутой в этом пыльном аду. — Стой смирно, я сказала!

С этими словами она бесцеремонно взвалила Забини на спину гору уменьшенных, но всё еще чертовски громоздких досок. Слизеринец только крякнул, едва удержав равновесие.

— А левитировать их никак нельзя? — с надеждой спросил Рон, удерживая в охапке восемь разнокалиберных картонных ёлок, которые так и норовили рассыпаться.

— Вот когда научишься ювелирно левитировать дюжину разнородных объектов разом, не проломив при этом коллегам головы, тогда и поговорим! — отчеканила Гермиона. Она одновременно пыталась закрепить занавес и проверить прочность полозьев на санях. — Не говоря уже о том, что этот хлам разваливается от любого неосторожного... Держите!

Огромная искусственная ель вместо того, чтобы дисциплинированно уменьшиться, начала распадаться на части, демонстрируя полное сопротивление магии недоучек.

И всё же череда заклятий — уменьшающих, закрепляющих и вспомогательных, бесконечные «Репаро», капля аккуратной левитации и изрядная порция нецензурных выражений — принесли плоды. Понемногу они начали справляться.

Работа кипела. Ёлки под воздействием увеличивающих заклятий с утробным скрипом возвращали себе естественные размеры, занимали места на сцене и тут же... начинали хаотично менять цвет. Одна стала ядовито-розовой, другая — кислотно-лимонной, внося в атмосферу нотки безумия.

— Косорукие недоумки, — яростно бормотала Гермиона, мечась между декорациями с палочкой наперевес. — Да чтоб я ещё хоть раз на это подписалась... Никогда! Ни за какие баллы, зачёты и «перспективы»!

Доски наконец начали обретать очертания чего-то, отдалённо напоминающего задник. Рон смотрел на этот прогресс с нарастающей тоской: каждый вбитый гвоздь неумолимо приближал момент, когда ему придётся натягивать бороду-мочалку.

— Мне совершенно не хочется работать, — доверительно поделился он с Луной, которая сидела на краю сцены и беззаботно болтала ногами, словно на пикнике. — Вот честно, Луна. Мне хочется просто бездельничать и иногда величественно покрикивать на тех, кто пашет. Слушай, почему у тебя это так естественно получается? И почему Гермиона орёт и командует, а работает по факту меньше всех?

— Я ни на кого не покрикиваю, Рон, — безмятежно ответила Луна, полностью игнорируя факт своего ничегонеделанья. — А Гермиона просто нервничает. У неё в голове слишком много планов, они толкаются и мешают друг другу. Это вредно.

— Нет, вот ей это как раз полезно, — отрезал Рон, усаживаясь на перевёрнутый ящик. — Поорёт, ногами потопает — глядишь, и пар выпустит. Терапия! Думаешь, почему она в режиссёры подалась? Командовать любит больше, чем дышать!

— РОН УИЗЛИ!! — громовой голос Гермионы долетел с другого конца зала раньше, чем она сама успела там показаться.— Ты опять бездельничаешь?! Сани не закреплены, а ты философствуешь!

Рон вздрогнул и тоскливо посмотрел на Луну. Та лишь понимающе улыбнулась: она знала, что её Гермиона к работе не подпустит ни за что — во избежание лишнего хаоса.

Сцена была собрана. Тяжёлый, состоящий из замызганного пергамента и испещрённый чернильными правками сценарий пошёл по рукам. Актёры видели его и раньше, мельком просматривали реплики, но только теперь до них дошло: им действительно придётся ЭТО играть.

— Это какой-то набор абсолютно несвязных сцен, — бормотал Рон, с недоумением листая жёлтые страницы. — Стойкое ощущение, что из текста вымарали половину смысла, а вторую забыли дописать.

— Пьесу слишком сильно «осовременили» по заказу Министерства, — подтвердила Джинни. — Из-за этого сюжет развалился. Мы теперь не сказку играем, а отчёт о проделанной работе в стихах. Неделю назад реплики были другими. Не помню в монологе Санты фраз типа: «Каждый ребёнок получит утверждённый перечень радостей согласно бюджету...» Кажется, они вырезали всё, что могло вызвать какие-то чувства, кроме скуки.

— Да какая к чёрту разница?! — Гермиона была на финальной стадии превращения в мантикору. Глаза лихорадочно блестели, волосы стояли дыбом. — Пусть едят то, что сами запрашивали! Я не профессиональный режиссёр, а вы — не актёры Королевского театра!

Рон посмотрел на неё с таким видом, будто Грейнджер только что призналась в любви к Тёмным искусствам.

— Гермиона, а как же твой хвалёный перфекционизм? — с благоговейным придыханием спросил он. — Как же «всё должно быть идеально»? Для тебя же оценка «Выше ожидаемого» всегда была поводом для личной трагедии! Куда делась та девочка, которая плакала над неудачным эссе по Зельеварению?

— Джинни, держи её! — заорал Гарри. — Сьюзен, скорее сюда! Бросай всё, они сейчас убьют друг друга!

И пока за кулисами трое оленей и Снежинка-Лавгуд общими усилиями разнимали эльфа-режиссёра и Санта-Клауса, Большой зал наполнялся зрителями. Чиновники из Министерства в парадных мантиях, преподаватели и ученики младших курсов, занимали места. Гул сотен голосов милосердно заглушал крики и звон падающего реквизита в закулисье.

Только деканы факультетов понимали, что на самом деле происходит по ту сторону ткани.

— Ваши гриффиндорцы опять устроили дебош, Минерва, — прошипел Северус Снейп на ухо Макгонагалл, уклоняясь от праздничного венка из чертополоха на её шляпе. — Слышите этот хруст? Кажется, чья-то репутация ломается пополам.

— А вот и ошибаетесь, коллега, — добродушно не согласился Филиус Флитвик, прислушиваясь к специфическому грохоту. — Судя по звукам, это Хаффлпафф методично избивает Слизерин.

— Не наговаривайте на мисс Боунс, Филиус! — возмутилась профессор Спраут, поправляя парадную шляпу. — Сьюзен — кротчайшее создание!

— Да куда уж больше наговаривать... — пробормотал Флитвик, когда за ширмой раздался отчётливый звук падения тяжёлого тела и торжествующий выкрик Джинни Уизли.

— Посмотрите на директора, — продолжал Снейп. — Он, кажется, единственный человек, довольный происходящим. А мне, между прочим, есть чем заняться!

— И Альбус снова отсел от нас как можно дальше, — обиженно заметила Помона. — Кажется, он нас избегает.

— Альбус — единственный, кто знает истинную цель этого мероприятия, — наконец произнесла Минерва. — Но по обыкновению не спешит её разглашать. Обычно я его поддерживаю, но не в этот раз. После таких премьер мой факультет требует в три раза больше...

— Успокоительных? — подсказал Снейп.

— Северус, — тон Макгонагалл стал устрашающе суровым, — порой у меня складывается впечатление, что вы мечтаете поменяться со мной факультетами.

Снейп немедленно смолк и отодвинулся. Минерва всегда умела срезать оппонента на взлете.

На сцену вышли помятые и злые актёры. Первыми перед зрителями предстали эльфы. Хотя пьеса была убогим набором штампов, участники кружка играли с такой яростью, что их реплики производили на чиновников почти шекспировское впечатление. Особенно лютовал всклокоченный, кудрявый эльф, в котором профессора с трудом узнали Гермиону Грейнджер. Она призывала Санту с таким неистовством, словно готовила ему не встречу с детьми, а публичное аутодафе.

А за кулисами метался сам Санта-Клаус. Рон Уизли судорожно поправлял бороду, осознавая, что выход на сцену неотвратим, как рассвет.

— Санта! Санта, явись нам! — раздались многоголосые вопли из зала.

Рон обречённо приложил ладонь к лицу, едва не оторвав накладные усы. В этот момент из-за штор вынырнула Гермиона, чьи глаза метали молнии.

— Лезь в сани, твою... мммморду! — проскрежетала она сквозь зубы, даже в состоянии бешенства не желая обижать миссис Уизли крепким словцом. — А вы, бездельники, живо запрягайтесь!

Гарри, стараясь не смотреть в глаза Сьюзен, помог девушкам застегнуть упряжь. Ярко-алая, из подозрительно качественной кожи, она так «гармонировала» с вызывающими костюмами, что догадки о месте покупки превратились в уверенность. Колин Криви, увенчанный наспех трансфигурированными рогами и облачённый в коричневый комбинезон, старательно сгибал колени. Он пытался казаться ниже, чтобы не слишком бросаться в глаза на фоне эффектных спутниц.

— Позор... Какой позор... — шептала Гермиона, закрывая лицо руками.

Сани медленно выезжали на середину сцены под аккомпанемент скрипучих полозьев, едва не отваливающихся вопреки всем заклятьям.

— Знаешь, — бросил напоследок Рон, усаживаясь на облезлое сиденье, — я сейчас чувствую себя вовсе не Сантой. Я оленевод, который крупно задолжал очень опасным оленям.

С этими словами он выкатился под свет магических софитов, натянув улыбку, больше похожую на оскал загнанного зверя.

Самый мрачный и циничный Санта в истории внезапно возымел у публики оглушительный успех. Вопреки сценарию, его смех не казался жизнерадостным; это был хохот, полный такого едкого злорадства, что зрителям становилось ясно: в этом году абсолютно все дети мира вели себя плохо. Практически безобразно. Даже самые невинные реплики сочились сарказмом, окончательно превращая мирную бюрократическую сказку в чёрную комедию.

Оленям в упряжке было не до веселья. Рон, входя в раж, то и дело дёргал ремни, проверяя их на прочность.

— Санта! Добрый наш друг! — громко произнесла Сьюзен, оборачиваясь к нему прямо в свете ламп. — Ты так неистово заботишься о нашем благополучии, что ни на секунду не перестаёшь поправлять упряжь!

Её глаза горели таким недобрым огнём, что в них без слов читалось обещание: «Дёрнешь ещё раз — я придушу тебя этой сбруей и зарою прямо под сценой».

Костюмы девушек были значительно тоньше мужских, поэтому каждое движение Рона они чувствовали кожей. Оставалось лишь порадоваться, что специфический крой наряда не позволил Сьюзен взять с собой волшебную палочку.

Зрители в зале не понимали, стоит ли смеяться или пора вызывать авроров, поэтому сидели с подчеркнуто серьезными лицами.

— Смотри, как им нравится! — злобно прошипел Рон, едва сани скрылись за кулисами после первого выхода. — Они в таком восторге, что даже не знают, как реагировать на мой талант!

— Это ты во всём виноват! — немедленно определила Гермиона, наступая на него. — Я просила тебя помочь, а ты!.. Оппортунист! Ты превращаешь искусство в балаган!

— А тебе бы пошло на пользу меньше пыжиться и командовать!.. — огрызнулся Уизли.

Договорить он не успел, получив чувствительный удар в ухо. Сьюзен Боунс приложила его «копытом» — жестким черным кругляшом на перчатке.

— А эти штуки, оказывается, отлично применимы в ближнем бою, — заметила она, с интересом разглядывая руку. — Джинни, хочешь попробовать? У него как раз осталось второе ухо.

Джинни заинтересованно посмотрела на Гермиону, словно выбирая траекторию для удара.

— Продолжаем, — решительно скомандовала младшая Уизли, рывком поднимая брата за воротник красного халата. — Раз уж наша лодка всё равно тонет, давайте подожжём еще и вёсла! На выход!

Оставленный девушками Рон метался за кулисами в состоянии боевого бешенства. Луна Лавгуд с интересом наблюдала за его маневрами, едва успевая уворачиваться от пол красного халата. Даже она понимала: если Рон выйдет на сцену в таком настроении, сказка закончится эпическим мордобоем прямо на глазах у Министерства.

В этот момент из-под тяжёлого занавеса буквально на четвереньках выполз Драко Малфой. На нём красовался чёрно-зелёный костюм эльфа, извлечённый из того же сундука в Лютном переулке, что и наряды оленей, но куда менее элегантный. Малфой выглядел так, будто только что сбежал с допроса.

— Привет, Малфой! — радостно поприветствовал его Рон. Его плотоядные мысли наконец обрели чёткий фокус. — Спешу тебя обрадовать: в этом костюме ты совсем не похож на содомита. Ты похож на огородное пугало, которое пытались кастрировать. Радуйся!

Малфой поднял на Рона глаза, полные первобытного ужаса. Его обычная бледность приобрела зеленоватый оттенок.

— Я туда не вернусь, — севшим голосом сообщил он, вцепившись пальцами в пыльный ковер. — Грейнджер всё время тайком пинается, а зрители смотрят на нас так, словно мечтают вызвать одновременно авроров и целителей. Там мой отец в первом ряду, Уизли! Там моя мама! Она плачет!

— Она просто увидела твою истинную сущность, — уверенно заявил Рон.

Малфой попытался уползти к выходу, но из-за занавеса внезапно высунулась рука, мёртвой хваткой вцепилась ему в воротник и рывком втянула несчастного эльфа обратно.

Рон посмотрел на место, где только что исчез Драко, и крепко задумался. В его глазах вспыхнул опасный огонёк озарения.

Тем временем на сцене разворачивался бессвязный диалог между эльфами, оленями, снежинками и гигантским грибом. Последний персонаж участвовал в спектакле исключительно из-за пристойности костюма, что добавляло сюрреализма. Впрочем, даже Рон признал: Дина Гринграсс смотрелась в нём абсолютно естественно. Действие подвяло: гнев актёров сменился унынием. Только эльф-режиссёр всё еще искренне страдала от вопиющей нелепости происходящего.

Грейнджер уже сделала вдох, готовясь вытолкнуть Санту на финал, как вдруг из-за кулис раздался оглушительный грохот, звон стекла и вопль такой неподдельной боли, что зрители в первом ряду вжали головы в плечи.

Гермиона метнулась на шум, бросив актёров посреди реплики. За кулисами её взору предстала монументальная инсталляция: обломки картонной ели, перевёрнутая стремянка, Луна Лавгуд, безмятежно придерживающая её опору, и Рональд Уизли.

Рон лежал на полу, обхватив ногу, согнутую под неестественным углом. Его лицо искажалось от боли, но на губах играла самая торжествующая улыбка, которую Гермиона видела в жизни. Это была улыбка человека, нашедшего легальный способ дезертирства.

Гермиона застыла. Несколько секунд она лишь беззвучно открывала рот. Наконец она выдала короткое:

— А-а-а-а-а!

И схватив одну из досок, она, невзирая на статус пострадавшего, принялась со всей дури лупить раненого Санту.

— Ты! — кричала она в такт ударам. — Ленивый! Бессовестный! ЧУДОВИЩЕ!

Гарри, скользнувший за занавес вслед за ней, печально осознал: в ближайшее время ему придется расстаться со своим костюмом-мешком, с коим он уже успел сродниться.

— Саботажник! Лентяй! Трус! Предатель! — вопила Гермиона, нанося удары доской с методичностью палача.

Закончив экзекуцию, она бросила оружие и замерла, вцепившись себе в волосы. Вид у неё был безумный: эльфийские уши съехали на затылок, а в глазах плескался первобытный хаос.

— Мерзавец! Негодяй! Изменник! Еретик! — продолжала она, словно зачитывая приговор инквизиции.

— Делать-то что? — деловито спросила Джинни, помогая брату устроить сломанную ногу на обломках елки. — Мадам Помфри в зале, помощь близко, но нам позарез нужен Санта.

— Добей его! — потребовала Гермиона, выходя из транса и указывая на Рона. — Он не должен жить! Он всё разрушил!

Рон, несмотря на бледность, широко улыбнулся сквозь боль, демонстрируя абсолютное небрежение собственной безопасностью и явное удовлетворение от того, что сцена на сегодня для него закончилась

— Всегда таким был, — вздохнула Джинни, потрепав брата по голове. — Тормоза придумали трусы, правила — перестраховщики... Рональд, а если бы ты себе шею сломал?..

— Это было бы хорошо! — мстительно объявила Гермиона.

— Возьми себя в руки! — жестко потребовала Джинни, вставая между режиссером и жертвой. — Нам нужен Санта. Прямо сейчас. Ты режиссер, вот и назначай кого попало. Разницы нет, мы и так завалили всё, что могли.

Взгляд Гермионы начал медленно фокусироваться.

— Гарри! — она драматически протянула руки к Поттеру. — Гарри, ты мой лучший друг! Я тебя давно и преданно люблю, ты же знаешь?!

— Правду говорит, — подтвердил Рон с пола. — Если вы будете тонуть и у вас окажется одно бревно на двоих, она честно заберет его себе, но потом будет по тебе очень скучать.

Гарри глубоко вздохнул, поправляя мешковатый костюм.

— Я на десять сантиметров ниже его, — резонно заметил он. — Все заметят, что Санта внезапно усох.

Гермиона употребила нехарактерно грубое слово, описывающее степень её безразличия к мнению зрителей.

Гарри в шесть рук вытряхнули из костюма оленя, попутно обнаружив внутри полдюжины сэндвичей и залежи конфет. С него стянули копыта и...

Тут выяснилось страшное. Оленьи рога, которые Гермиона самолично закрепила заклятием, наотрез отказались покидать голову Поттера. Магия перфекционизма сработала слишком хорошо.

В полном отчаянии Гермиона схватила красный колпак и с силой натянула его поверх ветвистых рогов. Конфигурация головы Гарри-Санты мгновенно приобрела монструозную, явно внеземную форму: колпак топорщился в три стороны, напоминая шлем инопланетного захватчика.

Гермиона повторила свое нецензурное слово и мощным толчком выгнала новоиспеченного Санту на сцену. В спину ему неслось издевательское улюлюканье «оленей», которые уже давились истерическим хохотом в «копыта».

* * *

Мадам Помфри, громко негодуя, накладывала на перелом фиксирующие заклятия. Она искренне не понимала, как можно сломать ногу, всего лишь исполняя роль Санты. Рон же с самым честным видом заверял её, что в искусстве возможно и не такое. Перелом оказался на редкость удачным: из тех, что срастаются за пару часов под костеростом, мешая выходу на подмостки, но не препятствуя тому, чтобы сразу после спектакля бодро чирикать и порхать по школе.

Позорное действо неумолимо близилось к финалу. Большая часть зрителей сидела с каменными лицами, и лишь немногие позволяли себе смеяться. В основном это были сами актёры, у которых на почве стресса началась истерика.

— Как стремительно в юности меняется настроение, — ностальгически заметил Филиус Флитвик, глядя на икающих от смеха эльфов. — Посмотрите, как они внезапно стали бодры и счастливы.

— Они просто смертельно устали, Филиус, — вздохнула Помона Спраут. — Помню, когда мы ставили пьесу, дело кончилось пожаром, двумя сценами ревности и одним расцарапанным лицом. Но боюсь, нынешнее поколение темпераментней нашего, и травм в итоге будет больше.

— Возможно, дело дойдет даже до убийств, — с тенью истинного удовольствия вставил Северус Снейп, не сводя глаз с кулис. — Обратите внимание на мисс Грейнджер. Я всегда утверждал, что эта вздорная девица страдает маниакальным синдромом и склонностью к неоправданному насилию.

— Мисс Грейнджер находится под чудовищным давлением ответственности, Северус! — сухо отрезала Макгонагалл. Как декан Гриффиндора, она не понаслышке знала, что это такое, и искренне сочувствовала своей старосте.

Оставалось совсем немного. Гротескный Санта-Поттер с рогами, торчащими из-под колпака, дочитывал последние реплики. Скоро это позорище должно было окончиться — вероятно, одновременно с короткой, но яркой жизнью Рональда Уизли.

* * *

Зрители бешено аплодировали. Они выглядели такими счастливыми, словно их только что массово выпустили из Азкабана. Гул в Большом зале стоял такой, что дрожали свечи под потолком.

Гермиона, глядя перед собой с пустым, невыразительным лицом, произнесла замогильным голосом:

— Надо выйти на бис. Этого требует протокол.

Актеры, уже предвкушавшие свободу и сожжение реквизита, мгновенно сникли. Рон, сидевший с зафиксированной ногой и совершенно не страдавший от боли, смотрел на друзей с умилением дезертира, наблюдающего за маршем обреченных.

Труппа покорно вышла на сцену. Держась за руки, они механически кланялись, подавляя зевки. Но Рональд Уизли, как верно заметила его сестра, всегда считал тормоза лишним элементом конструкции.

Не желая оставаться в тени, он, нагло опираясь на ту самую доску, которой его совсем недавно лупила Гермиона, тоже вывалился на подмостки. С самым невинным видом он приблизился к Гарри и резким движением сдернул с него колпак, продемонстрировав залу ветвистые рога во всей красе.

Зал на секунду смолк, а затем взорвался новой волной хохота и свиста. Занавес тяжело рухнул вниз, отсекая сцену от зрителей.

Мгновенно из-за ткани раздались вопли такой силы, что вздрогнули даже привычные ко всему студенты Хогвартса. Деканы, синхронно повскакивав со своих мест, ринулись за кулисы — спасать тех, кто еще мог остаться в живых в этом хаосе искусства.

Все остались живы, хотя список пострадавших оказался внушительным. Кое-кому вместо обещанных пары часов пришлось провести в лазарете под строгим надзором мадам Помфри несколько дней. Кое-кто был вынужден смиренно дожидаться личного вмешательства директора Альбуса Дамблдора. Только его глубокие познания в области высшей трансфигурации и фиксирующих чар помогли наконец избавиться от декоративных рогов, которые к тому моменту, казалось, уже начали пускать корни.

А кое-кто ещё долго нервно дергал глазом при одном лишь упоминании Рождества, театрального искусства или слова «саботаж» и зарекся от участия в театральном кружке. Впрочем, эта последняя кое-кто, своего зарока не сдержала,

Когда мы прибыли в Данию, король и королева этой державы уже сидели в креслах, водруженных на кухонный стол. Царственную чету окружала вся датская знать, а именно: родовитый юноша в замшевых сапогах какого-то необычайно рослого предка; убеленный сединами лорд с грязным лицом, который, по-видимому, вышел из низов, будучи уже в летах; и датское рыцарство в белых шелковых чулках и с гребнем в прическе — судя по всему, особа женского пола.

Чарльз Диккенс

Ночи в гриффиндорской башне стали для Гермионы затяжным испытанием. Пока сокурсницы видели сны о квиддиче или несданных зачётах, она часами изучала тени на пологе своей кровати. Тишина спальни лишь подчеркивала лихорадочный шепот мыслей, не дававший ей провалиться в забытье.

В груди тупой болью отзывалось нежданное чувство. Оно было слишком узнаваемым, слишком похожим на старые шрамы, чтобы его можно было игнорировать. Внутренний голос, прежде служивший ей безупречным навигатором, теперь превратился в сурового пророка.

— Остановись, — сухим предостерегающим эхом звучало у неё в голове. — Не связывайся с этим. Не вмешивайся. Это увлечение вновь разобьет твое сердце вдребезги.

Но логика, которой она так гордилась, пасовала перед неодолимым влечением. Даже отчетливое, почти физическое предчувствие грядущей катастрофы не могло заставить её отступить.

Когда пришло время первой организационной встречи театрального кружка, Гермиона чувствовала себя так, словно взвалила на плечи вес всей Астрономической башни. Для неё «Гамлет» был не просто пьесой, а священным текстом Великого Барда. Тот факт, что это сокровище попало в руки толпе жизнерадостных недоумков, она считала трагической ошибкой мироздания.

— Это великое произведение, — бормотала она, сжимая в руках томик Шекспира так, будто он был единственным барьером между цивилизацией и варварством. — А они... они способны испортить всё, до чего дотянутся. А потом методично уничтожить всё остальное.

Особый, почти экзистенциальный ужас у неё вызывала перспектива увидеть на сцене Рона Уизли. Его участие гарантировало непрерывный акт изощренного издевательства над классикой, труппой и зрителями. Гермиона отчетливо понимала: она обязана взять всё под контроль. Либо она нарушит зарок и снова станет режиссером-диктатором, либо Шекспир перевернется в гробу с такой силой, что вызовет землетрясение в Лондоне. Разве был третий путь?..

И она вышла в центр знакомого помещения театрального кружка, где уже начали собираться будущие «жертвы» её режиссерского гения.

— Итак, — начала она, и в её голосе зазвучали нотки, не предвещающие ничего хорошего, — мы приступаем к «Гамлету». И я сразу хочу прояснить: это трагедия. Повторяю для тех, кто привык путать сцену с... с ареной своего личного цирка: трагедия.

Её взгляд на мгновение задержался на Роне, который как раз пытался поудобнее устроиться на шатком стуле. Поймав её взор, Рон жизнерадостно оскалился. В его синих глазах светилось предвкушение будущего жертвоприношения на алтарь Злоехидны.

— Если кто-то из вас думает, что принц Датский — это повод для неуместных шуток, — ледяным тоном продолжила Гермиона, — то лучше покиньте зал сейчас.

Вся труппа дружно поднялась на ноги.

— Сядьте! — рявкнула Гермиона, чувствуя ярость на саму себя за то, что опять связалась с этими идиотами, жаждущими лишь сбежать или, в крайнем случае, повеселиться. — Прекратите валять дурака. Рон, тебя это касается в первую очередь! Твоё участие в этом проекте — огромная ошибка, и я не допущу, чтобы ты превратил «Гамлета» в очередной повод для самовыражения в стиле «пьяная Гремучая ива».

* * *

Процесс кастинга и анализа текста напоминал попытку собрать работающий хронометр из груды ржавых шестеренок и надежды. Гермиона сидела за заваленным пергаментами крохотным режиссёрским столиком, и её перо вгрызалось в рукопись с хирургической беспощадностью.

— Первое явление призрака? — прошипела она, решительно перечеркивая целую сцену крест-накрест. — Исключено. С нашим бюджетом это будет либо Финниган в пододеяльнике, либо Пивз. Значит, описание призрака надо вычеркнуть — мы ему не соответствуем. Просто не можем позволить себе спецэффекты такого уровня, чтобы зритель не умер от хохота раньше самого Гамлета. Начало выкинуть. Сразу переходим к сцене, где Горацио сообщает о призраке Гамлету.

Гермиона с отчаянием взглянула на текст пьесы. Чувство, которое зародилось в ней, было страшным и волнующим одновременно.

— Перформанс, — прошептала она с трепетом. — Это будет перформанс.

Она яростно откинула мешающий локон с лица. Путь найден. Осталось протащить по нему брыкающуюся труппу, набранную из зоопарка Хогвартса.

* * *

Список реквизита выглядел довольно обнадеживающим, но в этот раз, наученная горьким опытом, Гермиона проверила всё лично, откопав нужные вещи на складе. Реквизит был в наличии и выглядел прилично; не нов, но это запросто решалось магией. Однако реальная проблема обнаружилась не в бутафорских мечах, а в тех, кто должен был их держать...

Гермиона собрала норовящих разбежаться добровольно-принудительных актеров и заставила претендентов на роли Принца и Лаэрта устроить нечто, больше похожее на стихийную драку подвыпивших троллей, чем на дуэль аристократов. Воздух свистел от неуклюжих взмахов: «фехтовальщики» сносили канделябры, пытались лишить друг друга ушей, пальцев и зубов.

И так повторялось неоднократно, причем с каждой попыткой всё становилось только хуже. В их движениях не было ни капли красоты — только хаос, энтропия и работа для мадам Помфри.

— Вы! — выкрикнула Гермиона, и её палец, направленный на группку юношей, задрожал от праведного гнева. — Вы абсолютно бесполезные... бестолковые мальчишки! Вам нельзя давать в руки ничего тяжелее ложки! А лучше и ложки не давать — вы же ими глаза друг другу выколете в первом же акте!

Молодые люди, привыкшие к подобным претензиям от ведьм за годы учебы, лишь переглянулись с выражением кроткого смирения на лицах. Рон, стоявший с рапирой, которая в его руках выглядела как орудие для рыхления грядок, философски повел плечами.

— Чего ты от них хочешь, Гермиона? — Джинни, наблюдавшая за этим торжеством неуклюжести с безопасного расстояния, равнодушно пожала плечами. — Они мужчины, у них в генетическом коде прописана беспомощность. Мама всегда так говорила, когда папа пытался починить тостер с помощью магии и молотка.

Гермиона на секунду замерла, осознавая масштаб катастрофы. Перед ней стояли семнадцатилетние лбы, способные призвать Патронуса, но не способные скрестить клинки, не превратившись в ходячую производственную травму.

— Джинни, это не просто «беспомощность», это акт саботажа против мировой культуры! — Гермиона снова повернулась к парням, сузив глаза. — Если я еще раз увижу, как кто-то из вас пытается «фехтовать», используя технику рубки дров, я заменю ваши мечи на насадки для швабр. Хотя, боюсь, вы и ими умудритесь совершить массовое самоубийство.

Сьюзен Боунс коротко фыркнула, наблюдая за очередным фиаско мужской части труппы. Ленивым взмахом палочки она бросила «Репаро» в многострадальную деревянную шпагу. Та со щелчком срослась, и Сьюзен тут же перехватила её поудобнее, встав в картинную стойку. Джинни, не заставляя себя ждать, подхватила вторую. Через секунду воздух в зале наполнился сухим перестуком: девушки закружили в «поединке», ловко вращая тяжёлыми снарядами и производя массу шума.

Мальчики, застыв с открытыми ртами, мгновенно перешли от замешательства к коллективному негодованию.

— Эй! — воскликнул Рон, чьё лицо вытянулось от обиды за всё мужское сословие. — Когда это вы научились фехтовать?!

— Фехтовать? — Сьюзен даже не сбила дыхание. — Ты что-то путаешь, Уизли. Мой потолок — надавать по шее кому-нибудь палкой. Тебе, например. Это всё-таки немного разные вещи.

— Мы просто способны стучать деревяшками и при этом не убить друг друга, — с усмешкой добавила Джинни, едва не задев кончиком «клинка» нос брата.

Грохота от ударов палки о палку действительно было много. Сьюзен говорила правду: фехтованием это назвать было нельзя, девушки не стремились попасть друг в друга, а просто рисовались на публику.

Гермиона завороженно переводила взгляд с одной «фехтовальщицы» на другую. В её голове, привыкшей к канонам и правилам, начали стремительно складываться новые, совершенно безумные для классической постановки фрагменты мозаики.

— Нет, — пробормотала она, кусая губу и лихорадочно перелистывая сценарий. — Нет... Хотя... Если рассматривать Гамлета как символ внутренней борьбы, который...

Слово «Перформанс» стучало в голове Грейнджер в такт ударам бутафорских шпаг.

* * *

Решение было принято молниеносно и беспощадно. Джинни официально стала Принцем Датским, а Сьюзен Боунс — Лаэртом. Только они в этой разношерстной компании смотрелись достаточно убедительно, чтобы финальная дуэль не превратилась в шоу комедиантов-членовредителей.

Самым сложным этапом стало распределение оставшихся ролей. Когда очередь дошла до Офелии, Гермиона, ведомая каким-то запредельным режиссерским чутьем — или просто желанием наказать мироздание, — указала на Гарри.

В итоге Поттер стал, пожалуй, самой нескладной и пофигистичной Офелией в истории мирового театра. На первой же репетиции, ещё без костюмов, когда Джинни в образе Гамлета с подобающим надрывом сообщила ему трагическое: «Я не любил вас», Гарри, подпирая спиной стену, лишь равнодушно пожал плечами.

— Ну и хрен с ним! — бросил он, глядя куда-то в потолок.

Гермиона страдальчески зажмурилась, чувствуя, как Шекспир в её руках начинает вибрировать от негодования. Да, это было её решение. Но как же это было трудно!

Лишь Луна Лавгуд, назначенная на роль Горацио, задумчиво кивнула, теребя серьгу-редиску.

— Это очень глубокое прочтение, — серьезно заметила она. — Офелия просто очистила свой разум от мозгошмыгов, которые приходят вместе с неразделенной любовью. Очень терапевтично.

Гарри переглянулся со Сьюзен, которая из угла ободряюще ему подмигнула. Похоже, его статус «девы в беде» всех, кроме режиссера, устраивал целиком и полностью.

Рон, наблюдая за тихим кризисом друга, решил проявить чудеса такта. Он подошел к Гарри и, доверительно положив руку ему на плечо, заговорил тоном бывалого ветерана театральных подмостков:

— Послушай, Гарри, Офелия — это не так уж плохо. Тебе даже текст учить особо не надо. Просто вовремя сойдешь с ума, побросаешь в зал какую-нибудь сушеную траву из гербария Невилла, и на этом всё закончится. Отработаешь и пойдешь в гостиную доедать сэндвичи.

Гарри посмотрел на друга с глубоким сомнением, явно прикидывая, насколько гармонично он будет смотреться в венке из сорняков, но ответить не успел. В этот момент Гермиона, сверившись со списком и поправив мантию с видом верховного судьи, объявила следующее назначение.

Лицо Рона мгновенно вытянулось и приобрело оттенок несвежего овсяного киселя, когда до него дошло, что его кандидатура утверждена на роль королевы Гертруды.

— Я... кто?! — сипло выдавил он. — Гермиона, ты не можешь заставить меня надеть кринолин! Я терпел бороду Санты, но это — слишком!

От одного упоминания Санты Гермиона моментально пришла в ярость:

— Помню я, как ты её «терпел»! Теперь ты Гертруда, скотина, и я лично прослежу за тем, как ты выпьешь яд!

Гермиона была неумолима. Это был её радикальный режиссерский манифест: раз девушки играли ключевые мужские роли, то парни должны были взять на себя женские. «Перформанс! Традиции театра времен самого Шекспира!» — твердила она себе, стараясь не замечать, как концепция трещит по швам.

Её несколько нервировало то, что Офелия в исполнении Гарри и Лаэрт в исполнении Сьюзен Боунс, кажется, нашли в этой ситуации массу плюсов. В перерывах между сценами, а порой и прямо во время них, они откровенно заигрывали друг с другом: Сьюзен, вальяжно опираясь на шпагу, что-то шептала Гарри на ухо, а тот, поправляя воображаемый корсет, тихо хихикал, совершенно забыв о трагической участи своего персонажа. Такое поведение добавляло пьесе неожиданный контекст.

Сама Гермиона, не доверяя никому столь важную функцию, взяла себе роль Клавдия. Только став королем-узурпатором, она могла по-настоящему контролировать Гертруду-Рона и следить, чтобы «королева» не вздумала валять дурака, превращая великую трагедию в фарс раньше положенного времени.

— Так, Гертруда, — ледяным тоном обратилась она к Рону, который всё еще пытался осознать масштаб своего падения. — Перестань сутулиться. Перестань корчить рожи. Перестань, наконец, глумиться над окружающими! И помни: ты — мать Гамлета и моя жена. Постарайся изобразить хотя бы тень достоинства, а не вид человека, у которого только что украли все карманные деньги.

— Понял, — хмуро ответил Рон. — Я мать своей сестры, твоя жена и вдова Призрака. Прекрасно. И как тут прикажешь не глумиться? Это технически невозможно!

Но самый жестокий удар нанёс Гермионе Альбус Дамблдор, причём сделал это, совершенно того не ведая. Сцену, которую студенты с таким трудом собрали прямо в Большом зале, директор решил оставить на месте, пообещав просто уменьшать и увеличивать её по мере необходимости.

Глядя на то, как Дамблдор одним небрежным мановением палочки творит подобное волшебство, заставляя тяжелые деревянные конструкции послушно сжиматься, Гермиона чувствовала, как её охватывают лютые муки профессиональной зависти. Вся беготня, стычки и копошения на пыльном складе театрального кружка были решены просто и гениально.

— Я тоже... — лихорадочно шептала она, вцепившись пальцами в край режиссерского планшета. — Я тоже так хочу!

Она проводила взглядом палочку директора с таким видом, будто планировала немедленно выкрасть её и изучить структуру заклинания до последней запятой.

— Успокойся, Гермиона, — примирительно заметил Рон, уже почти смирившись с предстоящей примеркой платья Гертруды. — Зато у нас есть Дамблдор в качестве главного по реквизиту. Это ли не успех?

— Это несправедливо, — отрезала Гермиона, не отрывая глаз от идеально ровных швов на уменьшенном замке Эльсинор. — Весь мой график репетиций, монтажа и логистика примерок летят к чертям из-за одного его «взмахнуть и похлопать». И я тоже так хочу!

— Зато нам не придется каждый раз мучиться с этой клятой переносной сценой, — сказала Джинни, хладнокровно наблюдая за тем, как сцена вновь разрастается на четверть Большого зала. — Правда, меня уже как-то подташнивает от вида Поттера в платье. Чувствую, репетиции будут для меня испытанием.

* * *

Предчувствие не обмануло Гермиону: с Призраком возникли проблемы. Тень отца Гамлета, которая, согласно Шекспиру, должна была леденить кровь, на практике выглядела как... как школьник. Волшебники, привыкшие к настоящим привидениям и полтергейстам, категорически отказывались пугаться подростка в гриме.

Тогда, вспомнив о неизрасходованных ресурсах, Грейнджер реквизировала у Гарри мантию-невидимку.

Увы, Невилл Лонгботтом при всём его старании обладал слишком развитой для призрака костной структурой. Его огромные ботинки, то и дело мелькавшие из-под края мантии-невидимки, превращали мистический трепет в странную рекламу обувного магазина.

— Невилл, ты уволен! — отрезала она, когда тот в очередной раз запнулся о собственный невидимый подол. — Призрак не может иметь сорок пятый размер ноги и так тяжело дышать!

Мантия-невидимка, старательно подсвеченная «потусторонним» светом, выглядела чуть более интересно, но Гермиона сделала ставку на звуковой террор. В обновленном сценарии реплики Тени были прописаны исключительно капсом, подразумевая ГРОМОВОЙ ГОЛОС, способный пронять даже самых безнадежных зрителей. На роль невидимого оратора был назначен Дэннис Криви — единственный, кто по габаритам идеально вписывался в мантию, не рискуя выставить на всеобщее обозрение части тела.

Рон, в момент преображения младшего Криви сражавшийся с необъятными складками платья Гертруды, которое упорно пыталось его задушить, скептически наблюдал за процессом его исчезновения под серебристой тканью.

— Это измена, Гермиона, — заметил он, отчаянно пытаясь сдержать ухмылку. — Как же твой суперконцепт: мальчики играют девочек, а девочки — мальчиков? Или Тень отца Гамлета внезапно поменяла на том свете пол? Ты же сама говорила про чистоту идеи!

Гермиона лишь поджала губы, обдавая его взглядом истинного Клавдия.

— Дэннис невидимый, Рон. У невидимости нет гендера, — отрезала она. — И вообще, поправь корсет: у тебя «материнское достоинство» сползло набок.

В этот момент посреди сцены, практически ниоткуда, раздался пробный вопль Дэнниса, усиленный заклятием Сонорус:

— ГАМЛЕТ! МСТИ ЗА МОЁ УБИЙСТВО! — взревел невидимый четверокурсник так, что у Гарри-Офелии, мирно обсуждавшего что-то со Сьюзен-Лаэртом в углу, едва не слетели очки.

— Ого, — пробормотал Гарри, потирая уши. — Кажется, призрак папы настроен решительно, хотя и немного пискляво. Сьюзен, если он так будет орать на премьере, я точно сойду с ума раньше положенного по сценарию.

Сьюзен Боунс понимающе усмехнулась и приобняла Офелию за плечи, пока Гермиона яростно записывала в блокноте: «Дэннис — чуть тише, Рон — не скалиться в кадре».

* * *

Читка сценария так же стремительно превращалась в изощренную психологическую пытку. Сидя в неровном кругу, актеры с каждым новым абзацем находили всё более веские поводы для мятежа. Воздух в помещении кружка, и без того спертый, казалось, начал искрить от избытка магии и негодования.

— «Я вам во всём послушен...» — мрачно продекламировала Джинни, и её указательный палец с такой силой придавил строчку в пергаменте, что тот жалобно хрустнул. Она вскинула голову, и её взгляд, полный рыжего пламени, сфокусировался на брате. Рон в своем необъятном женском платье, больше напоминавшем чехол для арфы, выглядел феерически нелепо. — Это я должна говорить Рону?! И тут дальше по тексту... Я рассказываю, как Дэннис «нежил» его? Гермиона, что это за извращение?

Рон, запутавшийся в собственных юбках, явно колебался между желанием поглумиться и окончательным смущением. В итоге он выбрал более привычный вариант.

— Смирись, Джиневра, — торжественно провозгласил он, пытаясь величественно поправить воротник, предательски сползший ему на ухо. — Мы участвуем в постановке, завизированной Министерством и возглавляемой Грейнджер. Ничего, кроме изощренного извращения, из этого получиться не могло по определению.

— Да ты вот сюда посмотри! — Сьюзен Боунс с такой силой ткнула в свой экземпляр сценария, что кончик её палочки едва не пробил пергамент насквозь. — Малфой в роли Полония будет класть руку мне на голову и читать нотации?! Да я его прямо на сцене зарежу, не дожидаясь финала.

Драко, сидевший чуть поодаль с выражением лица человека, случайно зашедшего в общественный туалет, брезгливо скривился. Однако, оценив кровожадный блеск в глазах Сьюзен, он на всякий случай отодвинулся вместе со стулом на пару футов.

— У тебя шпага бутафорская, Боунс, — нервно напомнила Гермиона. Она чувствовала, как левое веко начинает жить своей отдельной, дергающейся жизнью. — Это театральная условность.

— Ты правда думаешь, что трансфигурировать режущую кромку на деревяшке так трудно? — с живым, почти научным интересом отозвалась Джинни, задумчиво проверяя большим пальцем острие своего учебного меча. — Один короткий пасс — и Гамлет превращается в мясника.

Гермиона с отчетливым ужасом осознала масштаб своей стратегической ошибки. Она собственноручно вооружила двух самых опасных дебоширок Хогвартса, облачила их в мужские камзолы и выдала им легальный, одобренный школьной администрацией повод для драки.

Гарри-Офелия тем временем лениво перелистывал страницы, добравшись до сцены с цветами.

— Гермиона, — подал он голос, поправляя парик, который постоянно лез ему в глаза. — А можно я вместо розмарина и маргариток буду раздавать на сцене зубастую герань Невилла? Ну, чтобы добавить драмы. А то Сьюзен жалуется, что ей скучно просто так стоять, пока я «схожу с ума».

Гермиона лишь молча приложила ладонь к лицу: её «перформанс» на глазах мутировал в нечто, за что в Средние века её бы точно сожгли на костре — причем сами же зрители.

Первая же репетиция на сцене мгновенно превратилась в крушение всех надежд Гермионы на что-то адекватное. Едва в центре подмостков возникло нечто невидимое, обозначенное лишь «зловещим» магическим огнем, Джинни, поправив пояс камзола с видом человека, готового к драке в пабе, вгляделась в пустоту.

Согласно сценарию, Гамлет должен был содрогнуться от мистического ужаса и замереть в благоговейном трепете. Вместо этого Джинни наклонила голову набок и вежливо поинтересовалась у пустоты:

— Это ты, старый хрен?

Гермиона, наблюдавшая за этим святотатством из первого ряда, подскочила так, будто кресло под ней превратилось в раскаленную жаровню. Зал немедленно наполнился её возмущенным криком, эхо которого заметалось под сводами:

— Это не по сценарию! — выпалила она, ткнув в сторону Джинни зажатым в кулаке пергаментом. — Шекспир сейчас не просто перевернулся бы в гробу, он бы развил скорость маховика! Гамлет — принц Датский, Джинни, а не грубиян из Лютного переулка, выясняющий отношения с кредиторами. Где почтение? Неужели так сложно проявить хоть капельку серьезности?

Когда поток нравоучений наконец иссяк, Джинни, ни на секунду не потеряв самообладания, невозмутимо скрестила руки на груди. Она кивнула в сторону колышущейся пустоты, где зажегся огонек.

— Я вполне серьёзна, — сообщила она. — И меня интересует: почему, собственно, потусторонняя Тень звучит так, будто очень маленькое существо говорит ГРОМОВЫМ ГОЛОСОМ? — спросила она, прищурившись. — Это звучит не пугающе, Гермиона. Это звучит так, будто у привидения серьезные проблемы с голосовыми связками или оно по ошибке проглотило усиливающее заклинание вместе с утренней овсянкой.

Дэннис Криви, запертый под мантией-невидимкой и старающийся не дышать, в этот самый момент не выдержал и громко шмыгнул носом. Из-за наложенного заклятия «Сонорус» этот звук трансформировался в нечто среднее между гудком паровоза и странным свистящим ультразвуком, от которого у всех присутствующих заныли зубы.

— Слышала? — Джинни победно вскинула бровь. — Мой «отец» только что выдал партию расстроенного тромбона. Какого «шока» ты от меня ждешь? Я сейчас больше боюсь, что у меня лопнут перепонки, чем за судьбу датского престола.

Гермиона уронила голову на руки, чувствуя, как её режиссерское видение окончательно тонет в море бытового абсурда.

— Дэннис, — глухо позвала она, не поднимая глаз. — Пожалуйста, постарайся шмыгать... менее ГРОМОГЛАСНО. Рон, прекрати хихикать в корсет, это не смешно!

Рон-Гертруда, пытавшийся скрыть приступ хохота за веером, икнул и поспешно придал лицу выражение скорбного достоинства.

— Джинни, — с чувством обратилась к Гамлету Гермиона, — ты с мистером Уизли-старшим тоже так разговариваешь?

Оба Уизли мгновенно перестали веселиться.

— Нет, — буркнула Джинни, склонив голову.

— Вот и прояви немного уважения к «отцу»! — потребовала Грейнджер. — В конце концов, нет его вины в том, что он — Дэннис.

* * *

Главным саботажником в этой театральной катастрофе, к искреннему ужасу Гермионы, стал Гарри. Его Офелия не просто «грустила» — она транслировала такую бездну экзистенциального фатализма и глубокой меланхолии, что классическая трагедия начинала напоминать отчет о вскрытии. Складывалось стойкое впечатление, что Поттер впал в беспросветную тоску задолго до первого акта — возможно, сразу после того, как увидел себя в зеркале в цветочном венке.

Единственным светлым пятном в его «безумии» было присутствие Лаэрта. Стоило Сьюзен Боунс появиться на горизонте, как Гарри-Офелия мгновенно оживал, но его специфический, явно не сестринский интерес к «брату» совершенно не вписывался в сценарий. Гермиона в первом ряду нервно сжимала кулаки, видя, как Гамлет страдает, а его «брошенная невеста» увлеченно подмигивает Лаэрту прямо за спиной у Гертруды-Рона.

Впрочем, чисто эстетически постановка выигрывала в неожиданных местах. Джинни и Сьюзен в мужских костюмах смотрелись действительно прекрасно. Камзолы сидели на них идеально, подчеркивая выправку, в то время как платья на мальчиках выглядели как результат неудачного заклинания. Решительность Джинни и её природный стоицизм, выкованный годами выживания в окружении шести старших братьев, добавляли её Гамлету опасной лихости. Она не просто произносила монолог — она чеканила каждое слово, словно собиралась не размышлять о бытии, а немедленно пойти в атаку на датский престол.

Однако существовал нюанс, который Гермиона осознала слишком поздно. У «юношей» на сцене в распоряжении были не только палочки, припрятанные в рукавах, но и тяжелые бутафорские шпаги, а также абсолютно свободные для пинков ноги. У парней же, назначенных на женские роли, были только многослойные, путающиеся под ногами юбки, корсеты, мешающие дышать, и отчетливое, почти физическое осознание собственной смертности.

— Джинни, полегче с мечом! — взмолился Рон, когда его «сестра-принц» слишком выразительно взмахнула деревяшкой в опасной близости от его «королевского» подола. — Ты сейчас отрубишь матери половину гардероба!

— Это для динамики, «мама», — азартно отозвалась Джинни, пробуя баланс шпаги. — Гамлет должен быть стремительным!

— Тормоза! — прорезал воздух очередной крик Гермионы. — У кого-нибудь в этой труппе остались тормоза? Это репетиция сцены в спальне королевы, а не штурм Азкабана!

Но тормоза для всех участников процесса давно стали чистой фикцией. Сьюзен-Лаэрт, заметив, что Гарри-Офелия снова загрустил, ободряюще ткнула его рукоятью шпаги в бок, отчего тот непроизвольно охнул, окончательно разрушая трагическую паузу.

* * *

— Гарри, ты не должен и не можешь смотреть на Сьюзен так, будто предлагаешь ей совместный вид на жительство! — раздраженно воскликнула Гермиона, когда Офелия в очередной раз демонстративно проигнорировала Гамлета ради Лаэрта. — Ты должен тосковать. Ты брошенная, несчастная девушка, а не соискатель на роль спутницы жизни собственного брата!

Гарри, чей тяжелый кружевной чепец постоянно сползал на очки, уныло подпер щеку рукой, отчего его «девичье» лицо приобрело вид крайне помятый и философский.

— Я и тоскую, — глухо отозвался он из-под накрахмаленных оборок. — Каждую секунду своего существования в этом зале я тоскую по временам, когда мне не нужно было носить этот проклятый кринолин. Это ли не истинная трагедия, Гермиона? Человек заперт в клетке из китового уса и чужих ожиданий. Шекспир бы плакал вместе со мной.

— Трагедия, — с нескрываемым отвращением подтвердила Джинни, окинув Гарри-Офелию взглядом, в котором читалось желание применить к нему как минимум Экспеллиармус, а как максимум — чистящее заклинание для ковров.

Гермиона, чувствуя, как режиссерский контроль утекает сквозь пальцы вместе со здравым смыслом, резко обернулась к ней:

— А ты, Гамлет! Прекращай смотреть на Офелию и Гертруду так, будто хочешь их немедленно зарезать. В этой сцене ты должен метаться между любовью и долгом, а не прикидывать, куда удобнее вонзить шпагу.

— Ничего не могу с собой поделать, — Джинни невозмутимо пожала плечами, даже не потрудившись скрыть кровожадный блеск в глазах. — Мужчины в платьях вызывают у меня непреодолимое желание проверить цвет их крови. Чисто биологический рефлекс, выработанный годами жизни в Норе. Если что-то выглядит как огромная зефирина и при этом ноет голосом Поттера или Рона — его нужно ткнуть чем-то острым.

Рон-Гертруда, который в этот момент пытался изящно присесть на край стола, но вместо этого запутался в пяти слоях нижних юбок, испуганно икнул и прикрылся веером.

— Гермиона, убери от меня этого психопата в камзоле! — взмолился он. — Она на меня так на читке монолога посмотрела, что я чуть не выдал тайну Клавдия раньше времени, просто чтобы она меня не трогала.

— Я не психопат, — не согласилась Джинни. — Я человек, адекватно реагирующий на неадекватную обстановку. Вот ты бы, Гермиона, как отнеслась к тому, что кто-то засунул твоего папу в платье с кринолином и заставил изображать любовь с профессором Спраут?

Гермиона, на миг задумавшись, вздрогнула и виновато взглянула на Джинни. Но перформанс был важнее всего остального. Даже мистера Грейнджера в платье.

Сьюзен-Лаэрт, наблюдавшая за этой сценой с нескрываемым удовольствием, сделала шаг к Гарри и, по-хозяйски поправив ему сбившийся чепец, негромко заметила:

— Не бойся, «сестренка». Если Принц Датский решит перейти к активным действиям, я всегда готова защитить твою девичью честь. Тем более что в этом платье ты бегаешь крайне медленно.

Гермиона издала звук, подозрительно похожий на стон раненого гиппогрифа, и подчеркнула что-то в сценарии, едва не порвав пергамент.

* * *

Джинни, только что выслушавшая от Дэнниса свою устрашающую семейную диспозицию, пребывала в состоянии стихийной ярости. Она замерла посреди сцены, сжимая эфес шпаги так, что костяшки пальцев побелели. Откровения Тени о том, как коварный Клавдий-Гермиона соблазнил невинную (и крайне нескладную) Гертруду-Рона, произвели на неё неизгладимое впечатление.

— Орать с небес! — начала Джинни со страшным зубовным скрежетом, обращаясь куда-то в сторону потолка, где предположительно обитал дух её отца.

— О рать небес! — зарычала в ответ Гермиона, едва не вырывая страницы из режиссёрской тетради. — Это восклицание, Уизли. Восклицание, а не призыв к вокальным упражнениям! Читай по слогам, если не справляешься с пунктуацией.

— А тебя я вообще не слушаю! — огрызнулась Джинни, угрожающе взмахнув шпагой в сторону подруги-режиссёра. — Ты моего папу убила. Мне его Тень только что поведала, как ты ему в ухо яд залила, пока он спал в саду. Из-за тебя он усох, стал прозрачным и теперь свистит на всю округу! Ты — тиран и отравительница!

Рон в этот момент предпринял очередную отчаянную попытку поправить тугой корсет, который немилосердно сдавливал ему рёбра, мешая не то что играть Королеву, но и просто существовать. Он издал звук, подозрительно похожий на всхлип, и на его лице отразилось страдание, достойное истинной вдовы.

— Да следуйте же вы тексту! — безнадежно взмолилась Гермиона.

Она обвела взглядом это театральное позорище. Гарри-Офелия с неподдельным интересом наблюдал за перепалкой, уютно устроившись на бутафорском камне. В его глазах читалась отчетливая надежда на то, что репетиция вот-вот закончится массовой потасовкой, декорации рухнут и он сможет легально снять это проклятое платье, не дожидаясь финала.

— Гермиона, ну правда, — подал голос Гарри, поправляя кружевную манжету. — Если Клавдий такой злой, что травит людей через уши, почему Офелия должна его слушаться? Я, может, тоже хочу в него чем-нибудь кинуть. Ромашками, например. Только чтобы в глиняном горшке. И плотоядными.

Сьюзен-Лаэрт, стоявшая рядом, согласно кивнула, положив руку на плечо «сестры».

— Полностью поддерживаю, — заявила она. — Моя семейная честь требует, чтобы я вызвала короля на дуэль прямо сейчас. Гермиона, защищайся или признавай, что сценарий — дыра!

Гермиона зарычала.

— Дыра будет в бюджете школы, если вы не возьмётесь за ум!

* * *

Когда репетиции доползли до семейной драмы — сцены «вразумления» Гертруды и смерти Полония, — стало ясно: в искусстве семейных склок Уизли достигли пугающего совершенства.

Джинни, войдя в раж, с яростным вызовом сунула монету с изображением почившего короля прямо под нос Рону-Гертруде. Этот жест, подкрепленный годами семейных разборок в Норе, выглядел настолько натурально, что Рон невольно отпрянул, едва не запутавшись в собственных юбках.

Вопрос, который она задала, явно звучал в её жизни не в первый раз — обычно он сопровождал обнаружение съеденных заначек или пропавших вещей, — и сейчас он звенел от самого подлинного, не театрального негодования:

— Есть у вас глаза?! — прорычала она, тыча чеканным профилем «отца» чуть ли не в переносицу брата. — Посмотри на него! И посмотри на то, что ты выбрала себе в мужья! — здесь почти физически ощущалось слово «дура», которое Джинни с явным трудом проглотила.

Рон, чей кружевной чепец после этого маневра окончательно сполз на левое ухо, придавая Королеве вид весьма похмельный и придурковатый, лишь угрюмо молчал. По сценарию Гертруде в этот момент полагалось трепетать и осознавать глубину своего падения, а не советовать Гамлету пойти и проспаться в совятне. Он только шумно выдохнул, из-за чего корсет угрожающе треснул где-то в районе швов.

Гермиона, затаив дыхание, подалась вперед. Впервые за всю репетицию в воздухе пахнуло настоящей драмой, а не жженой овсянкой.

— И на этом месте... — прошептала она, лихорадочно листая страницы, — на этом месте Офелия и Лаэрт должны войти и... Гарри! Сьюзен, ваш выход!

Венцом режиссерской мысли Гермионы стал Драко Малфой в роли Полония. Инструкции, которые он получил от Грейнджер, были предельно лаконичными и били не в бровь, а в глаз: «Полоний — это старый интриган и зануда. Драко, тебе даже играть не нужно, просто будь собой и постоянно подслушивай.»

Малфой, быстро осознав, что его роль на семьдесят процентов состоит из стояния за пыльной бархатной портьерой, мгновенно нашел в этом свои плюсы. Оказавшись в уютном укрытии, он просто... уснул, прислонившись лбом к прохладной стене и наслаждаясь тем, что его наконец оставили в покое.

Когда настала сцена убийства Полония — которую Гермиона самолично перекроила так, чтобы при ней обязательно присутствовали «детки» папаши, — Гамлет-Джинни с подлинным наслаждением проткнула портьеру бутафорским клинком. Малфой, внезапно разбуженный резким тычком под ребра, издал вопль, полный такой искренней обиды на жизнь, что убедительность сцены мгновенно пробила потолок.

— О, я убит! — патетично провозгласил Драко, эффектно вываливаясь из-за шторы и картинно заваливаясь на бок.

Гарри-Офелия и Сьюзен-Лаэрт, которые по сценарию должны были разразиться горькими рыданиями над телом родителя, не смогли сдержать ликования. Пофигизм Гарри наконец-то сменился искренним воодушевлением; он даже слегка приобнял Сьюзен, разделяя с ней этот триумфальный момент.

— Наконец-то он заткнулся, — громко прошептал Гарри-Офелия, с нескрываемым удовольствием глядя на лежащее тело своего «отца». — Это лучший момент во всей пьесе!

— Полностью согласна, сестра, — Сьюзен-Лаэрт победно вскинула шпагу над головой, едва не задев бутафорскую люстру. — Теперь в датском королевстве станет значительно чище!

Гермиона-Клавдий, наблюдавшая за этим балаганом из-за кулис, вцепилась в свои волосы так сильно, что золоченая корона съехала ей на самый нос, окончательно закрывая обзор на крушение её надежд.

— Это крушение основ, — донесся её приглушенный короной голос. — Вы должны оплакивать отца, а не праздновать его кончину! Джинни, ты только что совершила непреднамеренное убийство, прояви хоть каплю раскаяния!

— Какое раскаяние, Гермиона? — Джинни-Гамлет вытерла шпагу о занавеску. — Я избавила мир от Малфоя. Это доброе дело, а не преступление. В Дании наступила весна!

Гермиона сдвинула корону на макушку и глубоко вдохнула. Теперь она окончательно вжилась в роль, но только не Клавдия, а ослика, тянущего горящую тележку.

— Ещё раз. Снова! Малфой, живо за штору, — скомандовала Гермиона, решительно выходя на сцену. — Под моим присмотром, дегенераты. Живо!

Драко, одарив её взглядом, в котором читалось всё презрение, накопленное почти за семь лет, нехотя пополз обратно в своё пыльное убежище. Он что-то ядовито бормотал про «безумную постановщицу» и «социальную несправедливость», но когда Джинни-Гамлет выразительно замахнулась для ускоряющего пинка, Малфой проявил чудеса гибкости и мгновенно ввинтился за гобелен.

Сцена повторилась с математической точностью. Джинни с нескрываемым, почти хищным удовольствием ткнула клинком в тяжелый бархат. Малфой, издав положенное по штату «Ох!», послушно вывалился под ноги своим сценическим «деткам», на этот раз даже попытавшись придать лицу выражение предсмертной муки, а не просто заспанного недовольства.

— Папа, вам плохо? — нежным, почти медовым голосом поинтересовалась Сьюзен-Лаэрт. Она склонилась над поверженным Драко так низко, что тот невольно сжался, явно ожидая, что «сын» сейчас решит проверить крепость его ребер носком своего сапога.

Гермиона, наблюдавшая за этим откровенным издевательством над Великим Бардом, не выдержала. Её голос, усиленный акустикой пустого зала, перешел в ультразвуковой регистр:

— Да следуйте же вы сценарию! Сьюзен, ты должен рыдать! Гарри, ты должна быть в ужасе, у тебя на глазах закололи отца! Где ваши эмоции? Где ваши мозги?!

— Не-а, — лениво отозвался Гарри-Офелия. Он невозмутимо поправил кружевную манжету своего необъятного платья и посмотрел на Гермиону поверх очков. — Следовать тексту скучно, Гермиона. По-моему, Офелии гораздо больше идет искренняя радость от избавления от такого папаши. Это свежо. Это... как ты там говорила? Перформанс!

Рон, сидевший на краю декорации в образе королевы Гертруды, не выдержал. Он глумливо захохотал, с силой хлопая себя ладонями по коленям. От этого движения его тяжелые многослойные юбки подняли целое облако театральной пыли, в котором Рон-Гертруда на мгновение скрылся, как призрак в тумане.

— Это прекрасно! — выдавил Рон сквозь смех, утирая выступившие слезы краем кружевного платка. — «Папа, вам плохо?» Гермиона, чем ты недовольна? Сьюзен проявила сочувствие и обеспокоенность «отцовским» здоровьем! Вдруг он порезался?

Гермиона замерла, сжимая кулаки так, что костяшки побелели. Она видела, как Малфой на полу приоткрыл один глаз и злобно уставился на хохочущего Рона, а Джинни уже прикидывала, не стоит ли «случайно» уронить шпагу на чью-нибудь королевскую туфлю.

— Ладно, Джинни, хватай Малфоя и тащи за кулисы, — велела Гермиона, с трудом разжав кулаки. Она мечтала только о том, чтобы этот репетиционный день просто закончился, а сценарий Барда перестал напоминать протокол допроса в Аврорате.

Джинни послушно кивнула и, не церемонясь, подошла к распластавшемуся на полу Малфою. Она крепко ухватила его за лодыжки и с силой потянула на себя. Драко тут же истошно заорал: его мантия натянулась, но тело не сдвинулось с места ни на дюйм, словно он внезапно обрел вес взрослого гиппогрифа или пустил корни в театральные подмостки. Джинни с досадой бросила ноги Малфоя, и его ботинки гулко хлопнули по доскам сцены.

— Одно из двух, — констатировала она, вытирая руки о камзол и подозрительно прищуриваясь на «труп». — Либо в Малфое слишком много того, что профессор Спраут называет «органическим удобрением», либо кто-то приклеил его к полу заклятием.

Все присутствующие, словно по команде, повернули головы к Рону. Тот в этот момент выглядел настолько одухотворенно-спокойным, что мог бы взять все призы за роль полной невинности. Его лицо не дрогнуло; он лишь задумчиво и очень тщательно разглаживал складки своего необъятного шелкового платья, сосредоточенно изучая узор на подоле.

— Фините Инкантатем! — рявкнула Гермиона, резко взмахнув палочкой в сторону «трупа».

Малфой с сухим, трескучим звуком отдираемого скотча наконец-то отлип от пола. Он вскочил, ворча и яростно отряхивая мантию Полония от невидимой пыли, при этом бросая на Гертруду-Рона взгляды, способные испепелить целую рощу Гремучих ив. Гермиона угрожающе шагнула к Рону, её мантия Клавдия зловеще развевалась.

— Если подобное повторится на премьере... — начала она, понизив голос до опасного шипения, от которого даже у Гарри-Офелии поползли мурашки.

— Ну что ты, Гермиона, — елейным, почти паточным голосом заверил её Рон, прикладывая ладонь в кружевной перчатке к груди. — Никогда! Шутка, повторенная дважды...

Он выдержал театральную паузу, дождался, пока Гермиона, раздраженно фыркнув, отвернется к ящику с реквизитом, и, убедившись, что она его точно не слышит, едва слышно прошептал Гарри:

— ...становится в два раза смешнее. Особенно если Малфой при этом еще и прирастет к полу лицом.

Гарри-Офелия едва заметно хмыкнул, поправляя съехавший чепец, в то время как Сьюзен-Лаэрт одобрительно кивнула Уизли, явно оценив его вклад в «динамику» постановки.

Гермиона чувствовала, как её амбициозный план по деконструкции гендерных ролей окончательно превращается в хаотичное нагромождение личных представлений о прекрасном. После того как Малфой занял место Полония, концепт «мальчики — девочки» окончательно приказал долго жить. В пьесе катастрофически не хватало женских персонажей, чтобы занять всех юношей. Следовательно, работать пришлось бы преимущественно девушкам, в то время как парни оставались в свободном плавании, болтаясь вокруг с очень занятым видом. Допустить такого Гермиона, конечно, не могла.

— Короче, весь концепт свёлся к тому, что она просто хочет над нами поиздеваться, — вынес вердикт Рон, уныло поправляя проклятый кружевной воротник Гертруды, который колол ему подбородок. — Один плюс: сквозь эти бесконечные юбки я почти не чувствую пинков. Минус: если что, увернуться и убежать в этом чехле для дивана будет физически невозможно. Гарри? Ты меня слышишь, о дева в беде?

Гарри сидел на реквизитном ящике, бессмысленно глядя в пространство запыленного зала. Его длинное платье Офелии живописно растеклось по грязным доскам, а венок из засушенных цветов, больше похожий на гнездо не очень аккуратной птицы, сполз на самый лоб, едва не закрывая очки.

— Гарри! — позвала Гермиона, окончательно теряя остатки педагогического терпения. — Ты опять застрял в астрале? Гарри, очнись, ты — Офелия! Ты томная, хрупкая, нежная дева, чье сознание меркнет от невыносимой, несчастной любви. Ради всего святого, покажи мне хоть крупицу безумия!

Гарри медленно, словно преодолевая сопротивление толщи воды, перевел на неё отсутствующий взгляд. В его зеленых глазах читалась такая вековая усталость от друзей и их затей, что Клавдий-Гермиона невольно поежилась.

— И как именно я должен его показывать? — бесцветным, почти замогильным голосом поинтересовался он. — Скакать по сцене с воплями: «А я сошёл с ума! Экая досада!»? Или мне нужно начать жевать декорации, чтобы ты осталась довольна уровнем экспрессии?

— Просто веди себя как обычно, друг, — по-братски посоветовал Рон-Гертруда, приподнимая необъятный подол и пытаясь поудобнее пристроить длинные ноги в узком пространстве между ящиками. — Весь Хогвартс и так убеждён, что ты давно и прочно рехнулся. Тебе даже усилий прикладывать не придётся. Поверь, увидев тебя в наряде Офелии и в этих рюшах, ни один здравомыслящий человек не усомнится, что ты окончательно и бесповоротно псих.

Гермиона лишь страдальчески вздохнула, прикрывая глаза ладонью. Она понимала, что её «нежная дева» в реальности больше напоминает ветерана магических войн после недельной бессонницы, чем утонченную героиню Шекспира.

— Ладно, — процедила она сквозь зубы. — Обойдемся без скачек. Гарри, просто начни раздавать цветы. И постарайся делать это так, будто ты видишь в них не гербарий из кабинета Спраут, а потерянные надежды.

— О, это я могу, — воодушевился Гарри, запуская руку в корзину с реквизитом. — У меня этих потерянных надежд на целую оранжерею хватит.

И Гарри смог. Правда, несколько шокирующим образом.

— Вот укроп для вас и голубки, — скорбно произносил он, монотонно раздавая пучки подсохшей зелени обалдевшим актерам. Голос его звучал так, будто он зачитывал список погибших в Первой магической войне. — Вот рута для вас, и для меня тоже; её зовут травой благодати, воскресной травой; вы должны носить вашу руту с отличием. Вот маргаритка...

Он на мгновение замолчал, ковыряясь в корзинке с таким видом, будто искал там потерянный Философский камень, и его голос стал еще более загробным:

— Я бы вам дал фиалок, но они все увяли, когда умер мой отец. Говорят, он умер хорошо...

При воспоминании о том, как Малфой-Полоний с истошным воплем вывалился из-за шторы и намертво приклеился к полу благодаря стараниям Рона, на губах Гарри-Офелии заиграла мечтательная, почти пугающая улыбка. Это была улыбка человека, который познал истинный смысл бытия через созерцание приклеенного слизеринца.

Затем Гарри задумчиво посмотрел на последнюю веточку, оставшуюся в руках, и добавил совершенно обыденным, почти будничным тоном:

— А это петрушка, с кухни. Прямо из-под носа у Добби стащил.

И, не дожидаясь реакции впавшего в ступор режиссера, он меланхолично засунул ветку в рот и принялся методично её жевать с самым отрешенным и философским видом, на который только был способен парень в кружевном чепце.

Тишина в зале стала почти осязаемой, тяжелой и липкой. Её прерывал лишь мерный, сочный хруст свежей зелени, который разносился по подмосткам благодаря всё еще действующему заклинанию усиления звука.

— Гарри, это... это была сцена безумия, а не обеденный перерыв в Большом зале, — наконец выдавила Гермиона, чувствуя, как последние нити её самообладания рвутся с нехорошим звоном. — Ты должен был вызвать сочувствие, а не аппетит.

— А что? — невнятно отозвался Гарри, с усилием проглатывая пережёванную петрушку и поправляя сползающий на нос венок. — По-моему, вышло очень даже безумно. Есть собственный реквизит на глазах у изумленной публики — это высшая степень помешательства. Спроси любого целителя в больнице Святого Мунго, они подтвердят: если пациент начинает жевать декорации, дело дрянь.

— Да, Гермиона, это был мощный ход, — подтвердил Рон. — Очень глубоко. Метафора того, что Офелия поглощает свои страдания. Или просто хочет перекусить перед тем, как утопиться.

* * *

Труппа отчаянно ленилась, развлекалась и искала любые поводы для неуместных шуток. Но кое-кто подошёл к работе театрального кружка со всей слизеринской ответственностью. Или просто возжелал окружить себя телохранителями...

— А это что за валуны? — спросил Рон, с глубоким подозрением оглядывая новое монументальное явление в дверях Большого зала. Его чепец Гертруды при этом воинственно накренился.

— Это Крэбб и Гойл, — бесцветным голосом прояснил Гарри заблуждение друга. — Их притащил Малфой.

Гермиона медленно, словно шарнир ржавого механизма, повернулась к Драко. Тот стоял в своем нелепом наряде Полония, отчаянно пытаясь сохранить остатки достоинства под прицелом её взгляда.

— Зачем ты привёл сюда этих пней? — поинтересовалась она ледяным тоном, от которого у Малфоя задрожала бутафорская цепь на груди. — Осмелюсь напомнить: у меня уже есть кому таскать декорации.

— Ну ты же сама говорила, — пробормотал Драко, нервно оправляя тяжелый бархат. — Что тебе нужны эти... как их... Робеспьер и Гильдесранц. Трагическая пара, все дела.

Правый глаз Гермионы отчетливо и ритмично дернулся. Даже многолетняя дружба с Поттером и Уизли не подготовила её к такому уровню филологической и кастинговой катастрофы.

— Ты предлагаешь взять на роли Розенкранца и Гильденстерна — вот это? — Она невежливо ткнула пальцем в сторону Крэбба и Гойла. Те застыли в дверях с одинаково бессмысленным выражением лиц, напоминая двух очень неудачных садовых гномов, перекормленных раздувающим зельем.

— У меня есть идея, Гермиона, — внезапно вмешался Рон, и в его глазах загорелся недобрый, чисто уизлевский огонек. — Назначь их на роли надгробий! Твой перформанс достигнет по-настоящему эпических масштабов и заодно покажет торжество жизни над смертью.

— И окончательную гибель разума под гнетом безмозглости, — негромко добавил Гарри-Офелия, меланхолично поправляя венок, который теперь больше напоминал веник нахлобученый на чепец.

— Мы можем даже написать на них имена прямо мелом, — с растущим энтузиазмом продолжил Рон, полностью игнорируя негодующий взгляд Малфоя. — Представь: Розенкранц и Гильденстерн — как символ того, что они окончательно и бесповоротно мертвы. И реквизит таскать не надо, они сами по себе реквизит.

Гермиона перевела взгляд с «надгробий», которые даже не моргали, на Рона, потом на измученного Гарри. На мгновение в её глазах промелькнула тень согласия с этим безумием, смешанная с желанием просто трансфигурировать всю труппу в банку с пауками.

— Они не запомнят ни одной реплики, — прошептала она, уже почти сдаваясь. — Даже если там будет написано «Да, господин».

— Так надгробия и не разговаривают! — победно воскликнул Рон, поправляя корсет. — В этом и соль! Это будет самая философская часть твоей постановки.

На лице Гермионы отразилась глубокая работа мысли, словно она ухватилась за какую-то неожиданную идею.

— Гринграсс! — внезапно воскликнула она. — Дорис? Ты же хотела себе роль?

— Что ещё за Дорис? — спросил Рон, глядя в спину удаляющейся за кулисы Грейнджер. — Впервые слышу.

— Слизеринка, — пожал плечами Гарри. — Она участвовала в прошлом спектакле. Была эльфом, вроде?

— Эльфом был Малфой, — с удовольствием вспомнил Рон. — Очень органичная роль, я считаю. Точно, эльфы: Паркинсон, Забини, Гермиона и кто-то из Патил. Никакую Дору я не помню.

— Ну, может, Гринграсс была снежинкой. Только она не Дора, а Диана, кажется.

— Да чёрт с ней, — отмахнулся Рон. — У меня есть дела поважнее...

В густой тени, отбрасываемой переносной сценой, стояла профессор Макгонагалл, выбрав место так, чтобы студенты её не видели. Её руки были плотно скрещены на груди, а губы превратились в тонкую, едва заметную линию, пока она созерцала невообразимый балаган, разворачивающийся на подмостках. Рядом с ней сокрушенно вздохнул профессор Флитвик.

— Студенты, а? — философски заметил он, с научным интересом наблюдая, как Крэбб и Гойл замерли в монументальном ступоре, пытаясь одновременно изобразить и Розенкранца с Гильденстерном, и два очень неотесанных надгробия, а Дайлис Гринграсс старательно вживалась в роль дерева. — Любишь их или ненавидишь, а пристукнуть их лопатой по-прежнему запрещено министерским циркуляром от тысяча семьсот восьмого года. Какое досадное упущение в нашем законодательстве, вы не находите, Минерва?

Макгонагалл даже не повернула головы. Её взгляд был прикован к центру сцены, где Гермиона в золоченой короне Клавдия с переменным успехом пыталась отобрать у Гарри-Офелии пучок изжёванного укропа, выдаваемого за остатки рассудка.

— В Хогвартсе, Филиус, министерские циркуляры защищают только тех, кто в защите не нуждается, — сухо отозвалась она, не сводя глаз с Гермионы, победно вскидывающей руку с зажатым в ней укропом. — Но вы правы: это досадное упущение. Ведь в итоге виноват будет не тот, кто на самом деле превратил Шекспира в фарс, а тот, кого назначат ответственным на ближайшем педсовете. Всегда так было, и, боюсь, это единственная по-настоящему незыблемая традиция в этом замке.

Флитвик понимающе покивал, наблюдая за Роном-Гертрудой. Тот, исполненный внезапного королевского величия, предпринял попытку изящно присесть на край декорации. Однако физика и пять слоев накрахмаленного кринолина распорядились иначе: Рон запутался в собственных юбках, издал сдавленный вскрик и едва не снёс картонную башню замка Эльсинор, которая опасно покачнулась над головой Малфоя-Полония.

— Посмотрите на мисс Грейнджер, — добавил Флитвик, кивнув на Гермиону, которая в этот момент яростно жестикулировала, пытаясь заставить «надгробия» не дышать так громко. — Она искренне верит, что управляет процессом. Какая трогательная юношеская убежденность.

— Она верит в силу печатного слова Шекспира, — отозвалась Макгонагалл, чьи ноздри едва заметно дрогнули. — Но она забыла главный закон Хогвартса: любая классическая трагедия в руках мистера Поттера и мистера Уизли неизбежно мутирует в катастрофу локального масштаба с элементами абсурда.

На сцене в это время Гарри-Офелия, окончательно лишившись любой съедобной зелени, меланхолично поправил сползший венок и обратился к Крэббу-надгробию:

— Розенкранц, ты сегодня какой-то особенно молчаливый. Это от избытка гранита в организме?

* * *

Репетиции окончательно превратились в бесконечный позиционный бой, где линия фронта пролегала между режиссерским пультом Гермионы и каждым складчатым футом бархата на Роне. Уизли, зажатый в тиски сценического костюма, с видимым мазохистским удовольствием критиковал всё, до чего мог дотянуться взглядом из-под напудренного парика.

— Гермиона, я серьезно, этот замок Эльсинор выглядит так, будто его строили пьяные домовые эльфы под действием дурман-травы, — заявлял он, неуклюже пытаясь развернуться в тесном пространстве кулис и едва не задевая фанерную башню своим необъятным подолом. — В такой дыре Гамлет должен был не сходить с ума, а просто подать жалобу в жилищный комитет Министерства.

Однако главной эстетической катастрофой оставался реквизит. Женские платья, рассчитанные на среднестатистических ведьм, на долговязом и костлявом Роне сидели так, будто их натянули на садовое пугало. Стоило ему выпрямиться во весь рост, как между полом и краем подола образовывался зияющий зазор сантиметров в десять, из которого вызывающе и крайне непатриотично торчали огромные мужские ботинки сорок пятого размера.

— Уизли, ты не Гертруда, ты — карикатура на вдову лесничего, — шипела Гермиона, мечась вокруг него с целой горстью булавок в зубах и напоминая рассерженного ежа. — Либо подгибай колени и ходи в полуприседе, изображая изящную походку, либо сиди на месте и не отсвечивай. Ты разрушаешь всю эстетику высокого Возрождения своими вездеходными подошвами!

— Эстетику?! — возмущался Рон. — Гермиона, этот корсет сжимает мои внутренние органы так плотно, что я начинаю видеть будущее! И знаешь что? В этом будущем я падаю в обморок прямо на Гамлета, и мы оба заканчиваем в Больничном крыле!

— Врешь, мерзавец! — немедленно отозвалась Гермиона, выплевывая булавки в ладонь, чтобы освободить речевой аппарат для более качественного крика. — Это не настоящий корсет, а бутафорская имитация! Будь уверен: если бы у меня был настоящий, я бы выделила его лично тебе!

— А почему Офелия-Поттер может просто сидеть на краю сцены и жрать яблоки, а я должен заниматься акробатикой в пяти пудах пыльного бархата? — продолжал гнуть своё Рон, указывая пальцем на Гарри. Тот, уютно устроившись на сундуке с реквизитом, в этот момент действительно с сочным хрустом вонзил зубы в спелый плод, глядя на них с выражением полнейшего буддийского спокойствия.

— Потому что Офелия сошла с ума, ей по статусу положено сидеть и созерцать пустоту, подкрепляя силы! — отрезала Гермиона, с силой дёрнув Рона за край лифа, отчего тот издал звук, похожий на писк раздавленной мыши. — А ты — правящая монархиня! Сядь на этот трон и не смей вставать, пока Клавдий — то есть я — не даст команду. И спрячь свои ужасные ботинки под юбку!

Слушая эти привычные препирательства, Гарри меланхолично поправил сползший кружевной чулок, который вызывающе контрастировал с его потрепанными кедами, и посмотрел на яблоко взглядом человека, окончательно познавшего суетную тщету этого мира.

— Гарри, ты — Офелия! Ты — воплощенная невинность и хрупкость, — взмолилась Гермиона, чувствуя, как у неё начинает отчетливо и ритмично дергаться мышца, отвечающая за терпение. — В тебе должен быть свет угасающей свечи, а не аура завсегдатая «Дырявого котла». Сними эти проклятые кеды!

— Я — парень в корсете, который ждет ужина, — бесстрастно уточнил Гарри, возвращаясь к изучению развязанного шнурка на своем кеде. — Смирись, Гермиона. В этой вселенной Офелия предпочитает удобную обувь, плотные перекусы и отсутствие лишних вопросов о смысле жизни.

Рон, стоявший рядом и до этого момента сосредоточенно шептавший над палочкой, наконец закончил свои манипуляции с заклинанием Энгоргио. Он искренне надеялся, что подол его платья наконец коснется пола и надежно скроет ботинки сорок пятого размера, но магия, как это часто бывает, сработала специфически. Платье не прибавило в длине ни дюйма, зато с оглушительным шорохом раздулось вширь, в одно мгновение превратив Рона в гигантский, жесткий бархатный колокол.

— Злорадно хмыкать в таком виде — это тоже часть твоего новаторского актерского метода, Гертруда? — язвительно поинтересовалась Гермиона, переводя тяжелый, обещающий кары взгляд на Уизли.

— Я просто расширяю границы образа, — невозмутимо отозвался Рон, предпринимая попытку протиснуться между двумя стульями и предсказуемо застревая в них своим новым необъятным кринолином. Стулья жалобно скрипнули, приподнявшись над полом. — Теперь ко мне никто не сможет подойти ближе чем на четыре фута без письменного разрешения. Это очень по-королевски. Дистанция, Гермиона!

— Это очень по-идиотски, — отрезала Гермиона. — Ты теперь занимаешь ровно половину сцены. Как, по-твоему, Гамлет должен к тебе приближаться для драматического диалога? С шестом для прыжков? Или она должна кричать свои признания из-за кулис, потому что к трону не пробиться через твои юбки?

— Пусть Джинни использует метлу, — подал голос Гарри-Офелия, лениво поправляя венок. — Она играет в квиддич, она привыкла к сложным маневрам в ограниченном пространстве.

Гермиона издала звук, средний между стоном и рычанием, и взмахнула палочкой, пытаясь вернуть Рону его прежние, хотя бы относительно человеческие габариты. Платье заметно уменьшилось в объёме и ещё немного укоротилось.

— Твою мать... — даже как-то восхищенно сказал Рон, глядя на свои теперь уже полностью открытые ботинки.

Гарри величественно поднялся с ящиков и заметил:

— Зато на мне платье сидит нормально. Никогда не думал, что смогу оценить такое преимущество. Пойду найду Сьюзен, она говорила, что у них с Джинни есть какая-то идея...

Пока Рон и Гермиона привычно, стабильно и фундаментально выясняли отношения, превращая спор о кринолине в экзистенциальную дуэль, в помещении театрального кружка, куда неосмотрительно отправился Гарри, назрел кризис иного рода. Сьюзен и Джинни, движимые исключительно благими намерениями и наивной верой в бытовую магию, решили избавить Гарри от колючего парика, который заставлял его чесаться каждые три секунды.

— Эм, кхе-кхе, — Сьюзен вежливо кашлянула, пытаясь перекричать спор о «высоком Возрождении» и продемонстрировать свои достижения. — Ребят, у нас тут... возникла некоторая техническая накладка.

Рон и Гермиона синхронно, словно по команде, повернулись на голос и узрели нечто. Рональд Уизли второй раз в своей жизни утратил дар речи. Его челюсть медленно опустилась вниз, едва не задев расшитый край воротника Гертруды. Гермиона же несколько мгновений вглядывалась в представшее перед её глазами зрелище, после чего резко, почти болезненно уставилась в пол. Казалось, вид собственного друга в данный момент причинял ей почти физическое страдание.

— Что вы сделали с Гарри, изверги? — сдавленным, вибрирующим голосом спросила она, упорно не поднимая головы и рассматривая трещины в половицах.

— Мы просто хотели вырастить ему волосы заклинанием, — начала оправдываться Сьюзен, нервно, до побелевших костяшек крутя в руках палочку. — Чтобы Офелия выглядела естественнее. Только результат...

— Какой-то неочевидный, — мрачно и кратко закончила Джинни, скрестив руки на груди.

Обе девушки тоже изо всех сил старались не смотреть на объект своего парикмахерского эксперимента. К Рону наконец вернулся голос, и его первый вопрос прозвучал на редкость серьезно, с ноткой глубокой, почти братской обеспокоенности:

— Гарри, ты вообще как себя чувствуешь? Ты... ты там еще жив под этим всем?

— Всё в порядке, — невозмутимо отозвался Гарри откуда-то из недр черной чащи.

Он привычным жестом попытался поправить очки, продираясь сквозь колючие заросли, и, нахмурившись, с коротким «тьфу» сплюнул попавший в рот жесткий локон.

То, что произошло с его прической, действительно не поддавалось никакой логике или магическим законам. Черные волосы, внезапно вымахавшие до самого пояса, не просто игнорировали гравитацию — они стояли колом. Огромная непослушная масса торчала во все стороны с такой плотностью, что лицо Гарри практически потерялось в этой дикой, агрессивной текстуре. Теперь он напоминал не нежную героиню Шекспира, а некое подобие антропоморфного чертополоха, который зачем-то нарядился в кружева и надел очки.

— Кажется, мы перестарались, — севшим голосом проговорил потрясенный Рон и медленно повернулся к Гермионе. — За семь лет мы окончательно сожгли Поттеру нервную систему. Видишь? Он уже не реагирует. Это мы виноваты! Мы его довели!

— Уведите его, — потребовала Гермиона, мельком, через силу глянув на это колючее великолепие и тут же вернувшись к созерцанию безопасных половиц. — Уведите его немедленно и обстригите!

— Только не заклинанием, заклинаю вас! — почти прокричал Рон, провожая взглядом колышущуюся копну волос, которая с сухим шуршанием задевала дверной проем. — Пользуйтесь обычными ножницами, а то с вашими талантами вы ему вместе с шевелюрой и уши отстрижёте по самые плечи!

* * *

Джинни, методично щелкая тяжелыми кухонными ножницами в опасной близости от затылка Гарри, задумчиво прищурилась, словно оценивая объем предстоящих садово-парковых работ. Металл зловеще лязгал в тишине закулисья.

— Ты правда за него замуж собираешься? — спросила она, не отрываясь от процесса превращения «чертополоха» в нечто, отдаленно напоминающее человеческую голову.

Сьюзен, которая в этот момент обеими руками пыталась удержать особо строптивый клок волос, стоявший колом и норовивший ткнуть её в глаз, ответила не сразу.

— Во-первых, если я его брошу, он точно уйдет в какие-нибудь буддийские монахи, — серьезно и с оттенком глубокого осознания миссии пояснила она. — Причем он, по-моему, даже не понимает, что это такое на самом деле. Решит, что это просто новый вид защиты от Темных искусств: сидишь, молчишь, и никто тебя не видит. А во-вторых... он на удивление неплохой повар, а я, как ты знаешь, готовить совершенно не умею. Максимум — могу вскипятить воду.

Рон, решивший проконтролировать процесс, наблюдал за этим парикмахерским триллером с безопасного расстояния (чтобы не задеть своим раздутым платьем-колоколом Офелию и не стать случайной жертвой садового инвентаря), авторитетно закивал. Его чепец Гертруды при этом совершил утвердительный нырок на левое ухо.

— Отличный фундамент для крепкого семейного быта, — одобрил он, поправляя кружевные оборки на груди. — Гарри с тобой, потому что он мазохист — его жизнь и так сплошной Шекспир с элементами трагифарса. А ты с ним из-за чисто кухонно-меркантильных соображений. Идеальный союз, я считаю. Полный баланс сил и интересов соблюден.

Гарри, чье лицо уже наполовину скрылось под грудой состриженной черной «проволоки», густо усыпавшей кружевные плечи, лишь глухо отозвался из-под этой колючей горы:

— Если вы закончили обсуждать мою личную жизнь и гастрономические перспективы, — его голос звучал так, будто он говорил из недр плотного кустарника, — может, кто-нибудь проявит милосердие и вытащит из моего левого уха ветку петрушки? Кажется, она там окончательно пустила корни, пока вы тут болтали.

— Терпи, Офелия, терпи, о нимфа, — хладнокровно отозвалась Джинни, снова щелкнув ножницами над его теменем. — Ветка петрушки в ухе — это очень концептуально. Это подчеркивает твою близость к природе и общую запущенность психического состояния.

Сьюзен наконец удалось зафиксировать очередной локон, и она победно выдохнула, глядя на Гарри с нежностью, в которой читалось явное предвкушение домашней стряпни.

* * *

— У меня все рёбра в синяках! — жаловался Малфой, с трудом дыша под тяжелой, пропахшей нафталином мантией Полония. Он выглядел помятым, а его бледность приобрела нездоровый сероватый оттенок. — Меня то тычут этой чертовой шпагой, то волокут по полу за ноги, как мешок с овсом! А Боунс, эта ненормальная, пользуется каждым удобным случаем: она уже несколько раз била меня, пока никто не видел!

— И ты решил пожаловаться именно мне? — искренне изумился Рон. Он замер, поправляя на голове кружевной чепец Гертруды, который постоянно норовил съехать на глаза, и посмотрел на Драко сверху вниз. — Сходи к мадам Помфри, кретин. Это её прямая работа — латать таких страдальцев, как ты.

— Не могу я туда идти! — почти прохныкал Малфой, и в его голосе, обычно полном сарказма, теперь сквозило подлинное, ничем не прикрытое отчаяние. — Там Панси! Она сбежала от Грейнджер и её тирании в лазарет помогать мадам Помфри, и теперь это место превратилось в мою персональную камеру пыток! Каждый раз, когда я переступаю порог Больничного крыла, Паркинсон пытается либо напоить меня слабительным под видом общеукрепляющего, либо всучить мазь от пигментных пятен вместо обезболивающего!

Драко опасливо, почти затравленно оглянулся, проверяя, нет ли поблизости других слизеринцев, способных зафиксировать его минутную слабость, и продолжил:

— А в последний раз она вообще влила в меня зелье-болтушку, и я два часа не мог остановиться! Забини в итоге не выдержал и наложил на меня Силенцио, но это не помогло — они-то ничего не слышали, а я продолжал говорить! У них нет ни тени сочувствия к моему трагическому положению!

Рон выслушал этот поток жалоб с абсолютно каменным, непроницаемым лицом. Он окинул медленным взглядом помятого, припадающего на одну ногу Малфоя, в деталях вспомнил все подножки, издевки и язвительные замечания, которые выслушивал от него за последние семь лет, и пришел к единственному логичному выводу.

— Они слизеринцы, Драко, — философски заключил Рон, пожав плечами, отчего его кружевной воротник колыхнулся.

И тут его внезапно озарило. Лицо Уизли мгновенно просветлело, он поправил складки своей необъятной бархатной юбки и добавил самым будничным, почти дружелюбным тоном:

— Знаешь что, Малфой? А иди-ка ты на хер!

Малфой благородно перекосил рожу в ответ на такой прямолинейный совет, явно пытаясь сохранить последние крохи своего воображаемого превосходства даже в пыльном костюме зануды-интригана.

— А ты, — выплюнул он злорадно, окинув Рона придирчивым взглядом, — в этом наряде совершенно не похож на содомита!

Рональд Уизли, чьи плечи в тугом бархатном лифе казались в два раза шире обычного, ответил на это с поистине королевской невозмутимостью, достойной истинной Гертруды.

— Конечно не похож, — отозвался он, неспешно поправляя кружевную манжету. — Я похож на нормального парня, которого чокнутая подружка засунула в женское платье ради сомнительного искусства. А вот ты, Малфой, в этих дурацких чулках действительно не похож на содомита.

Драко поперхнулся воздухом, издав звук, похожий на свист сломанного чайника, и невольно опустил взгляд на свои ноги, обтянутые тонким шёлком, которые по сценарию Полоний должен был демонстрировать с гордостью придворного павлина.

Пока он лихорадочно подбирал достаточно едкое оскорбление, способное пробить бархатную броню Уизли, к ним стремительным, почти строевым шагом приблизилась Гермиона-Клавдий. Её золоченая корона опасно покачивалась на взлохмаченных волосах, а в руках она мертвой хваткой сжимала огромный список правок, который в тусклом свете зала выглядел как окончательный смертный приговор.

— Так, Гертруда и покойный Полоний! — рявкнула она, заставляя обоих спорщиков вздрогнуть и вытянуться во фрунт. — Если вы сейчас же не прекратите обсуждать свои гардеробные предпочтения и не займетесь наконец сценой отравления, я клянусь всеми книгами библиотеки, что заставлю вас репетировать в этих костюмах даже в Большом зале во время завтрака!

Гермиона обвела их тяжелым взглядом, в котором не осталось ни капли дружелюбия — только чистая, дистиллированная ярость режиссера, чей шедевр тонет в болоте чужого упрямства.

— И ты, Малфой, — добавила она, ткнув пальцем в сторону его шелковых ног, — перестань рассматривать свои конечности. Полоний мертв, мертвецам плевать на моду. Живо на позиции, пока я не ввела в сценарий дементоров для атмосферности.

* * *

До премьеры оставалось совсем чуть-чуть. Актёры метались в панике, но не от сценического волнения перед публикой, а от острого, почти физического нежелания вообще выходить на подмостки. Страх перед концептуальным видением Гермионы и её режиссёрским гневом перевешивал любой ужас перед переполненным зрительным залом.

Они собрались в помещении кружка и обсуждали свой тёмный замысел против режиссёра.

— Надо это как-то предотвратить, — говорил Рон, решительно вышагивая перед сжавшейся в кучку труппой. Он был одет в привычную школьную мантию, с почти чувственным наслаждением смакуя последние минуты свободы перед тем, как ему снова придётся втиснуться в удушающий бархатный колокол Гертруды. — Или хотя бы превратить всё это во что-то... более концептуальное. Помнишь, Гарри, как кто-то на пятом курсе наложил на одного слизеринца проклятье, из-за которого он половину букв в алфавите не мог выговорить?

— О, у нас тогда на целую неделю пропал Драко Малфой, — мечтательно вспомнила Джинни, прислонившись плечом к гигантскому грибу, вытащенному со склада и по разгильдяйству труппы не возвращённому обратно. — Был только какой-то невнятный Тлако Малтой, и окружали его сплошь «клязнокловки». Могу повторить прямо сейчас, если хотите. Гарри, представляешь, Малфой на всю школу будет патетично называть тебя Отелией?

Гарри, который в этот момент безуспешно пытался распутать пальцами последние жёсткие колтуны, оставшиеся после экстренной садовой стрижки, лишь слабо улыбнулся этой перспективе.

— Нет, это как-то слишком просто, — задумчиво решил Рон, потирая подбородок с видом заправского заговорщика. — Гермиона в своём фанатизме решит, что это часть трагедии, новый лингвистический слой, и заставит его так шепелявить до самого конца учебного года. Я что-нибудь придумаю... что-то более масштабное. Чтобы у неё просто не осталось выбора, кроме как признать поражение.

В этот самый момент из-за тяжёлых пыльных кулис донёсся властный, не терпящий возражений голос Гермионы-Клавдия. Она требовала немедленно подать ей «королевскую семью» для финального прогона, и заговорщики синхронно вздрогнули, словно услышали звон кандалов.

— Королевская семья, на выход! — прокричала Гермиона, и по звуку шагов было ясно, что она уже на полпути к ним. — Рон, если ты ещё не в корсете, я затяну его на тебе заклинанием для вязки дров!

— Иду, о мой господин и повелитель! — крикнул в ответ Рон, стремительно бледнея и в последний раз оглядывая друзей. — Помните: план в силе. Если я не вернусь через час, считайте меня жертвой высокого искусства.

Настало время премьеры. Всё шло более-менее сносно — по крайней мере, Гермиона оценивала уровень позора всего в девяносто процентов против двухсот времён Рождественского бунта. Так было до тех пор, пока не выяснилось, что Рон Уизли всё равно остался непревзойдённым мастером саботажа.

По сценарию Гарри-Офелия, окончательно дошедший до ручки в своих кружевах и колючих остатках причёски, должен был драматично «утопиться», бросившись в открытый люк на сцене, символизирующий глубокие холодные воды датского пруда. В этот момент из-за кулис зазвучала странная свистяще-булькающая музыка, в которой Гермиона с леденящим душу ужасом узнала тему из сериала «Секретные материалы». Она тут же мысленно поклялась прикончить после спектакля Шеймуса Финнегана и Дина Томаса, отвечавших за звуковое оформление и явно решивших, что гибель Офелии — это дело рук пришельцев.

Гарри, мечтавший только о том, чтобы позорище поскорее закончилось и он смог снять проклятый корсет, нога за ногу доплёлся до центра сцены и плашмя рухнул в люк, закрыв глаза. Однако он не учёл коварства Гертруды. Рон решил напоследок внести в пьесу элемент праздника и втайне трансфигурировал страховочный матрас в люке в мощный магический батут повышенной прыгучести.

Тело «безумной» Офелии в облаке белых кружев и окончательно сбившегося чепчика с пушечным звуком вылетело обратно из ямы. Гарри взметнулся выше картонных декораций замка и под действием магических пружин снова ушёл вниз. А затем с силой подпрыгнул вверх. И снова вниз.

Зрители в Большом зале были потрясены: Гарри-Офелия, сложив руки на груди и сохраняя абсолютно пофигистичное, почти буддийское выражение лица, то появлялся над сценой, сверкая очками, то снова бесследно исчезал в недрах «пруда».

— Что, Офелия, не принимает земля датская? — громко и с нескрываемым восторгом поинтересовалась впавшая в кураж Гертруда-Рон. Он издевательски наклонился над люком, едва не свалившись туда сам под тяжестью своего кринолина. — Видать, грешна была, бедняжка!

Гермиона-Клавдий, чей разум в этот момент окончательно капитулировал перед абсурдностью реальности, начала методично и сосредоточенно рвать на себе театральный парик, клочья собственных волос и, судя по бешеному блеску в глазах, заодно планировала порвать Рона Уизли.

— Это катастрофа! — хрипела она в ярости, вцепившись в свою золочёную корону. — Мы все умрём! Вы все умрёте! Я вас лично поубиваю!

Вся остальная труппа, бросив свои позиции, сгрудилась вокруг рыдающего от бессилия режиссёра.

— Да брось ты, Гермиона, — утешала её Джинни-Гамлет, деловито и совершенно спокойно убирая шпагу в ножны. — Посмотри на лица министерских в первом ряду! Они же в восторге. Они думают, что это глубокий модернистский смысл. «Офелия, застрявшая между мирами». Символ бесконечного цикла человеческих страданий и невозможности уйти до срока.

— Да, — немедленно подхватила Сьюзен-Лаэрт, с профессиональным интересом наблюдая за тем, как Гарри при очередном подскоке меланхолично и очень широко зевнул. — Это же чистый авангард, Гермиона. Поднимающийся и опускающийся Поттер — это мощная метафора переменчивости судьбы. Или инфляции в Дании. Грейнджер, ты гений режиссуры, просто смирись с этим.

— Ну и хрен с ними со всеми! — звонко донеслось откуда-то сверху, когда Офелия в пятый раз пролетала мимо бархатного занавеса, задевая люстру подолом. — Я с самого начала говорил, что это плохая идея! Поймайте меня уже кто-нибудь, я кушать хочу!

— Опустите занавес... — прошептала Гермиона. — Опустите занавес! — надрывно повторила она, повысив голос. — Я иду убивать!

* * *

Джинни и Сьюзен наконец поймали Гарри, и теперь они втроём сидели на перевёрнутых ящиках с реквизитом, меланхолично наблюдая за тем, как Гермиона гоняется за Роном по всей сцене, ловко огибая декорации Эльсинора.

— А давайте в следующий раз поставим «Отелло», — предложил Гарри, чей взгляд стал пугающе целеустремлённым. За время вынужденного лежания на дне «датского пруда» он успел перечитать почти все пьесы Шекспира и теперь жаждал реванша. — Рон будет Дездемоной, Гермиона — Отелло, а я — Яго. И буду совершенно честно злорадствовать все пять актов. А потом, после премьеры, Гермиону посадят в Азкабан, и я, наконец, заживу спокойно.

— Вообще-то они твои лучшие друзья, Гарри, — укоризненно напомнила ему Джинни, хотя в её глазах вовсю плясали недобрые смешинки.

— Знала бы ты, как они ржали, когда узнали, что мой папа был анимагом-оленем, — угрюмо отозвался Гарри, снимая окончательно смятый и грязный чепец Офелии, отягощённый уродливым венком. — Я несколько лет только и слышал от них: «Это многое объясняет!», «Страшная штука — наследственность», и всё в таком духе.

— То есть твоя роль в рождественской пьесе являлась, можно сказать, преемственностью поколений? — восхитилась Джинни, оценив масштаб иронии. Всё-таки она была сестрой Рона.

Гарри только скорбно и тяжело вздохнул, не находя слов. Мимо них, высоко задирая тяжёлые бархатные юбки и сверкая огромными ботинками, промчался Рон, издавая звуки, похожие на гудок паровоза. Следом, тяжело дыша и теряя на ходу корону, бежала Гермиона. Она яростно размахивала бутафорской шпагой и выкрикивала проклятия, которые совершенно точно не входили в лексикон Клавдия, да и вообще приличной старосты.

— Или, например, можно взять что-нибудь из русской классики, — продолжил Гарри, вдохновлённый открывшимися перспективами возмездия. — У них там как раз всё очень трагично: кругом одни мрази, и всё обязательно плохо заканчивается. Я в начальной школе читал один рассказ... не помню точно автора, но там было про собаку. Рон будет собакой, а Гермиона — глухонемой.

— А чем там всё кончилось? — с живым интересом спросила Сьюзен, пытаясь представить, что за зелья употреблял этот загадочный русский.

— Рона утопили, а Гермиона села в Азкабан, — безмятежно ответил Гарри, прикрыв глаза от удовольствия и почти ощущая вкус свободы.

— А ты, наконец, зажил спокойно? — предположила Сьюзен, едва сдерживая приступ истерического смеха.

Гермиона, окончательно выбившись из сил, рухнула на реквизитные ящики рядом с Гарри, Джинни и Сьюзен. Она тяжело, со свистом дышала, а её золочёная корона теперь бесславно висела на одном ухе, придавая величественному образу Клавдия на редкость разбойничий и помятый вид.

— Фух, — выдохнула она, небрежно вытирая вспотевший лоб пыльным рукавом бархатного камзола. И внезапно совершенно спокойным, почти лекторским тоном добавила: — В общем, всё сложилось именно так, как я и предполагала с самого начала. Собственно, мой перформанс на том и основывался: вы всё обязательно провалите, перековеркаете и методично опошлите. Главное в моём плане было — возглавить вас и направить. В чём-то директор безусловно прав: если не можешь предотвратить катастрофу — организуй её. Просто спрогнозировать Рона при всём желании невозможно, это стихийное бедствие вне категорий.

Рон, услышав это признание, затормозил так резко, что его тяжёлые юбки по инерции ещё пару секунд хлопали по ногам. Он медленно подошёл к компании и шокированно уставился на Гермиону, не веря собственным ушам и чувствуя себя преданным в лучших чувствах саботажника.

— Чего?! — выкрикнул он, и его голос от возмущения сорвался на фальцет. — Ты планировала это с самого начала? Весь этот безумный цирк с конями был твоей стратегией?!

— Да, — коротко и веско подтвердила она. В её карих глазах на мгновение вспыхнул холодный расчёт и торжество истинного безумного режиссёра, познавшего дзен среди хаоса.

А затем, резко вскочив и подхватив шпагу, она издала воинственный клич и вновь бросилась в погоню за несчастной «королевой», которая едва успела подобрать подол. Гарри, проводив их удаляющиеся фигуры меланхоличным взглядом, привычным жестом поправил многострадальный венок.

— Видишь, Сьюзен? — негромко заметил он, поворачиваясь к подруге. — Я же говорил. Азкабан — это единственное логичное и милосердное завершение этой пьесы. Для всех нас.

Сьюзен лишь понимающе улыбнулась и поплотнее прижалась к плечу своего «безумного» Гарри, пока за кулисами продолжался грохот падающих декораций и победные вопли Клавдия-Гермионы.

Гарри рассеянно погладил Сьюзен по плечу и, пошатываясь в узких атласных туфлях, которые Гермиона с истинно инквизиторским упорством всё-таки на него натянула, медленно и торжественно поднялся, направляясь к самому эпицентру дружеских боёв.

— Пойду погляжу, — глубокомысленно произнёс он, придерживая подол, чтобы не упасть. — Вдруг я всё-таки заживу спокойно. Хотя бы в качестве свидетеля обвинения.

Сьюзен проводила его взглядом, в котором нежность боролась с трезвым расчётом, и, немного подумав, решительно поднялась с ящика.

— Пойду посмотрю, — добавила она, оправляя камзол Лаэрта. — Не овдовею ли я до того, как официально выйду замуж. Обидно будет потратить столько времени на его стрижку впустую.

И она твёрдым шагом последовала за Гарри, чья фигура в кружевах периодически скрывалась за обломками Эльсинора. Джинни, услышав особенно пронзительный вопль, тяжело вздохнула и, ни к кому в особенности не обращаясь, произнесла:

— Пойду посмотрю, не убьют ли Рона прямо сейчас. А то мама расстроится. Опять же, лишние расходы на похороны.

В это время Луна Лавгуд, находившаяся в глубоком сумраке на самом дне «датского пруда», торопливо и сосредоточенно скатывала магический батут. Она искренне считала, что её технический вклад в диверсию Рона заслуживал достойной материальной награды.

— Какая полезная вещь, — шептала она себе под нос, аккуратно пряча свёрнутый артефакт под мантию Горацио.

Луна решила, что батут теперь принадлежит ей по праву единственного здравомыслящего человека в этой трагедии. Пока наверху Клавдий-Гермиона настигала Гертруду-Рона, а шокированные зрители расходились, Луна тихо исчезла в тенях закулисья, оставив Данию разбираться со своими окаянными призраками, Офелиями и страдающими отцами.

Спектакль состоялся.

Только теперь я понял, как умно поступила Зеленая, выстроив новый театр. Потому что в старом театре стены и потолок не выдержали бы той бури, того свирепого урагана негодования, свиста и рева разъяренной публики.

Три дня после премьеры газеты трепали нас, как компания меделянских щенков треплет дохлую крысу…

На второй день было двадцать два человека, на третий — один.

Отчасти это было хорошо, потому что и шуму было меньше.

А на третий день единственный зритель, который сидел во втором ряду, вышел среди действия в проход между стульями, стал на колени и заплакал:

— Позвольте мне уйти домой, — сказал он, простирая к капельдинерам руки. — Ей-богу, я приду завтра, досмотрю.

Его отпустили на честное слово. Очевидно, это был отъявленный негодяй, потому что слова своего он не сдержал.

Аркадий Аверченко

Тайная мечта Гарри Поттера всё-таки осуществилась: театральная труппа Хогвартса взялась за русскую классику. Рекрутированые студенты в очередной раз стянулись в плотный «ведьмин круг» из стульев. В тесной студии пахло пыльным бархатом, чернилами и застарелым страхом перед режиссерским гением Грейнджер. Воздух казался наэлектризованным, словно перед грозой, а тени от свечей плясали по стенам, превращая силуэты учеников в причудливых горбунов.

— На себя я беру главную женскую роль, — отчеканила Гермиона.

Она расхаживала по комнате с видом генерала, осматривающего полк перед безнадежной атакой. Её лицо горело лихорадочной мукой творца, вместо красок сознательно использующего гуталин.

— Я буду Софьей. Вот ваши экземпляры с пометками.

Она коротко, почти агрессивно взмахнула палочкой. Стопка пергаментов в углу ожила, и тяжелые сценарии с шелестом, напоминающим хлопанье крыльев летучих мышей, влетели точно в руки актеров. На обложках, выведенные жирными, почти траурными чернилами, кричали названия ролей.

— Фамусов... — Драко Малфой уставился на свой экземпляр так, словно тот был пропитан ядом мантикоры. Он брезгливо приподнял белесые брови; на его лице отразилась мучительная внутренняя борьба между гордостью и инстинктом самосохранения. — Это... Хм. Его ведь не бьют? В смысле, физически?

— Я же просила заранее прочесть пьесу! — Гермиона резко остановилась, каблуки её туфель сухо щелкнули по каменному полу. В её глазах полыхнул недобрый огонь истинного фанатика. — Что тут сложного, Малфой? Фамусов — отец главной героини. Я — твоя дочь!

В комнате на мгновение повисла мертвая, звенящая тишина — такая бывает в склепе за секунду до восстания мертвецов.

Рон, сидевший на краю колченогого стула, медленно, словно в замедленной съемке, распахнул глаза. Его челюсть отвисла, а лицо приобрело оттенок несвежей овсянки. Издав короткое, надломленное «А-а-а», он просто завалился набок и с глухим стуком рухнул на пол.

Тишина лопнула. Остальная труппа взорвалась буйным, почти истерическим восторгом. Этот абсурд был настолько идеален в своем уродстве, что вызывал у окружающих приступ дикой эйфории.

— Браво! — Джинни согнулась пополам, неистово хлопая в ладоши; её лицо покраснело от сдерживаемого хохота. — Кто-нибудь, срочно напишите Люциусу Малфою! У него только что объявилась внучка, и, кажется, она собирается отобрать у него поместье за плохую успеваемость!

Драко побледнел еще сильнее, судорожно сжимая сценарий, будто это был единственный спасательный плот в океане безумия.

— А что такого? — Гарри небрежно пожал плечами, хотя в его глазах читалась глубокая, вековая усталость человека, повидавшего слишком много странного. — Я уже был дочерью Драко, ничего особенного.

Он на мгновение задумался, и на его лице отразилось страдание, понятное лишь тем, кто стоял на высоких каблуках дольше пяти минут.

— Туфли только очень неудобные. Как девчонки в них ходят? Это же противоестественно с точки зрения анатомии.

Сьюзен Боунс, не сводя глаз с Малфоя, медленно кивнула, будто подбивая итоги в бухгалтерской книге. Её голос звучал рассудительно и почти академично, что только добавляло сцене остроты.

— С другой стороны, эта роль Малфою действительно подходит, — глубокомысленно изрекла она с пугающим спокойствием, приложив палец к подбородку. Она окинула Драко оценивающим взглядом, словно препаратор — редкое насекомое. — Посудите сами: лицемер, зануда и ханжа. Чуть что не нравится — затыкает уши и делает вид, что не слышит. Как с него писали!

Рон, всё еще не в силах подняться, издал глухой, полный отчаяния вой. Звук был коротким и оборвался сочным стуком — Уизли в порыве чувств вновь приложился головой о каменный пол.

Гермиона, чья щека начала мелко и ритмично подергиваться, сделала к нему три стремительных шага. Не меняя выражения лица, она коротким движением палочки обрушила на Рона поток ледяной воды. Тот захлебнулся на выдохе и судорожно сел, отплевываясь.

— Возьмите себя в руки! — рявкнула она так, что пыль на старых театральных масках, висящих на стенах, в страхе осела. — У нас впереди русская классика! Ты же, кажется, этого хотел, Гарри?

В её голосе прорезались торжествующие, почти злорадные нотки. Она с вызовом расправила плечи, наслаждаясь моментом абсолютной власти над этой катастрофой.

Гарри уныло вздохнул. Он смотрел на свой сценарий так, будто это был смертный приговор, написанный на суахили.

— Я хотел не этого, — едва слышно пробормотал он; в его голосе прозвучала тоска по временам, когда в его жизни еще не случилось Хогвартса. — Я хотел зажить спокойно. Чацкий... это кто? Знакомая фамилия.

— Это главный герой, — отчеканила Гермиона, и каждое её слово падало, как тяжелый камень. — Умный, непонятый обществом, пылкий. И он романтически заинтересован в Софье.

Гарри поднял на неё скорбный, почти сочувствующий взгляд. В этом взгляде было всё: и принятие судьбы, и тихий ужас.

— О вкусах не спорят, — выдал он наконец, пожав плечами.

Гермиона на мгновение окаменела. Она открыла рот, жадно хватая воздух и буквально задыхаясь от возмущения. Её лицо приобрело опасный пунцовый оттенок, а палочка в руке подозрительно заискрила.

Рон окончательно пришел в себя и вновь утвердился на стуле. Вид у него был потрёпанный, мантия намокла, но в глазах зажегся огонёк неожиданного, почти пугающего здравомыслия — своего, особенного, лишенного стыда и норм морали. Он откинул с лица мокрые волосы и выдал порцию литературной критики:

— Окстись, Гермиона! — воскликнул он, взмахнув руками. — Какой из Гарри Чацкий? Он даже при извержении вулкана просто сядет на камушек и будет меланхолично любоваться потоками лавы, пока подошвы не задымятся.

— Неправда, — не согласился Гарри. Он на мгновение отвлёкся от созерцания пылинки, парящей в луче света, и в его голосе прорезалась практичность выживальщика. — Я ещё пожарю зефирки. Глупо пропадать такому источнику тепла.

Рон с торжествующим видом ткнул пальцем в друга, едва не задев очки:

— Вот видишь? Возьми кого-нибудь менее... медитативного. Себя не предлагаю, я слишком занят выживанием в этом дурдоме.

Гермиона медленно обернулась к нему. На её губах заиграла улыбка, от которой у любого здравомыслящего эльфа-домовика подкосились бы колени. Это была улыбка хищника, загнавшего жертву в тупик с томиком классики в руках.

— Ты будешь Молчалиным, — злорадно возвестила она, растягивая каждое слово, словно пробуя его на вкус. — И будешь паинькой: говорить тихо, скромно и строго по команде. Твой девиз на ближайшие две недели: «Умеренность и аккуратность»!

Труппа, до этого момента тихо хихикавшая в кулаки, дружно замолкла и уставилась на Уизли. Контраст был чудовищным. Рон замер с открытым ртом; на его веснушчатом лице, словно через проявляющее зелье, крупными буквами проступил истинный, природный девиз: «Наглость и негодяйство».

— У Рона слишком нахальная физиономия для роли Молчалина, — заключила Джинни, бесцеремонно взяв брата за подбородок и поворачивая его голову туда-сюда, как сомнительный товар на ярмарке. — Посмотрите сами: на его лице крупным шрифтом напечатано — врёт как дышит, и притом получает от процесса искреннее удовольствие. Твоя Софья на его фоне будет выглядеть полной дурой, которую обманул первокурсник.

Джинни прищурилась и подозрительно посмотрела на Гермиону, чьи глаза недобро блестели.

— Скажи честно, ты просто хочешь в финале легально наорать на него в присутствии всей школы и половины Министерства?

Гермиона лишь выше задрала подбородок, но кончики её ушей предательски покраснели. В тесной комнате стало совсем душно от назревающего скандала и предвкушения театрального краха.

Сьюзен тем временем с кислым выражением лица перелистывала страницы, и звук шуршащего пергамента в тишине напоминал скрежет зубовный. Она брезгливо прищурилась, изучая свои реплики.

— Значит, я Лиза, — протянула она, и в её голосе послышались нотки надвигающейся судебной расправы. — Я ведь не ошибаюсь: меня по сюжету постоянно кто-то домогается? Сначала Малфой, а потом вообще Уизли?

Драко, до этого напоминавший манекен из магазина мадам Малкин, наконец вышел из ступора. Но лишь для того, чтобы познать новую, доселе неведомую градацию ужаса. Воспоминания о прошлой постановке, где он играл отца Сьюзен и претерпел столько страданий, что у него до сих пор иногда ныли ребра, вспыхнули с новой силой. Перспектива же «домогательств» к Сьюзен Боунс грозила ему не просто синяками, а полным и окончательным пресечением фамилии Малфоев.

— А можно этой Лизой будет кто-нибудь другой? — спросил он, и в его голосе прорезалась непривычная просительная хрипотца. Он затравленно огляделся в поисках спасения. — Гринграсс, например. Она... она неопасна.

Гермиона даже на миг не задумалась. Она заложила руки за спину и принялась мерить комнату шагами.

— Нет, — отрезала она, и в этом «нет» послышался звон захлопнувшейся тюремной решетки. — У Лизы важная сюжетная роль, требующая определенного темперамента. И если я выпущу на сцену Гринграсс... Нет.

Она остановилась прямо перед Малфоем, глядя на него сверху вниз с пугающей решимостью.

— Сьюзен остается Лизой. Тебе придется адаптироваться, Драко. Искусство требует жертв, и если этой жертвой станет твоё либидо или пара ребер — так тому и быть.

А Гарри внезапно для всех обрел пугающее сцепление с реальностью. Мутный взгляд прояснился, плечи расправились, а в воздухе вокруг него явственно запахло озоном — как перед заправским стихийным бедствием.

— Прошу прощения, — сухо уточнил он, медленно поправляя очки средним пальцем. Голос его звучал опасно ровно. — Я правильно понял, что Сьюзен... моей девушки Сьюзен... на сцене должен кто-то домогаться? И эти «кто-то» — Уизли и Малфой?

В тесной комнате резко похолодало. Малфой, до этого боровшийся за будущее своего рода, теперь, кажется, всерьез обеспокоился сохранностью собственного скелета.

— Ты глянь! — изумленно воскликнул Рон, подавшись вперед. — Нервная система еще не до конца выгорела: он ревнует! Живой, чертяка!

Гермиона лишь поджала губы. В её глазах не отразилось ни капли сочувствия — только холодный расчет постановщика, кроящего чужие судьбы ради эффектной мизансцены.

— Это даже неплохо, Гарри, — веско бросила она, полностью игнорируя его негодование. Она сделала пометку в сценарии с таким хрустом пера, будто подписывала приговор. — Только ты ревнуешь не в ту сторону. По сюжету Рон отбил у тебя меня.

В помещении воцарилась такая тишина, что было слышно, как в Большом зале на другом конце замка падает вилка. Лица Рона и Гарри моментально приобрели идентичное выражение — смесь глубочайшего оскорбления и экзистенциального ужаса. Их взгляды, встретившись, без слов прокричали одну и ту же мысль: «Больно надо!»

— Продолжим, — Гермиона вновь зашагала по комнате; стук её каблуков звучал как удары молотка, заколачивающего гвозди в крышку гроба их спокойствия. — Полковник Скалозуб... Невилл?

Невилл, который всё это время пытался слиться с вешалкой для костюмов, вздрогнул всем телом. В прошлый раз ему чудом удалось избежать роли почившего отца Гамлета, но сейчас фортуна явно отвернулась от него. Его лицо приобрело оттенок перезревшего мандрагорового корня.

— А можно я буду Скалозубом? — внезапно предложила Сьюзен. В её глазах зажегся нехороший, хищный огонек, а кулаки непроизвольно сжались. Она обернулась к подруге: — Джинни, ты кто теперь? Если какой-нибудь офицер, можно устроить дуэль. В прошлый раз из-за Рона нам не удалось помахать палками на публику. Гермиона, вставь в пьесу драку!

Драко нервно вздрогнул. Видение Сьюзен Боунс в мундире полковника, размахивающей палочкой в паре футов от его лица, заставило его сердце пропустить удар.

— Не волнуйся, — едко бросила ему Сьюзен, заметив его бледность. Она окинула его таким взглядом, будто выбирала место для будущего удара. — Фамусова Скалозуб не бьет при любом раскладе...

Она сделала эффектную паузу и добавила с искренней досадой:

— ...К сожалению.

Гермиона скептически прищурилась, оглядывая Невилла. Под этим взглядом Лонгботтом, казалось, стал еще меньше, тщетно пытаясь спрятать широкие плечи за невидимой колонной.

— М-м, нет, — наконец вынесла вердикт Грейнджер, разочарованно качнув головой. — Всё-таки ты не Скалозуб, Невилл, прости… Ты слишком… мягкий для солдафона.

Невилл выдохнул с таким оглушительным облегчением, будто с его груди сняли пятитонный валун. Он даже прикрыл глаза, наслаждаясь моментом спасения.

— Будешь… Платоном Михайловичем. Старым другом Чацкого, — Гермиона вновь занесла перо над списком. — А ты, Паркинсон, — Грейнджер резко перевела ледяной взгляд на Панси, которая до этого момента пыталась изображать предмет мебели, — будешь его женой, Натальей Дмитриевной.

Панси одарила Гермиону взором, в котором концентрированная ненависть смешивалась с желанием немедленно применить какое-нибудь запрещенное проклятие. Её тонкие губы превратились в узкую бледную полоску.

— Сплетницей, наседкой и дурой, — с готовностью подсказала Сьюзен, расплываясь в хищной улыбке. — Не подумай, Паркинсон, что это я о тебе лично… Я-то знаю, что тебе куда больше подошла бы роль престарелой родственницы Фамусова. Она в пьесе всех словесным ядом поливала — очень органично бы вписалась.

Панси перевела тяжелый взгляд на Боунс. В её душе бушевал шторм: она глубоко скорбила о том, что в этот раз план побега в больничное крыло с треском провалился. Мадам Помфри, обычно сострадательная, выставила её за дверь с категоричностью палача — целительница не смогла простить Паркинсон изведение всего запаса слабительного на одного лишь Малфоя.

В комнате стало физически тесно от накопившейся взаимной неприязни. Гермиона обвела труппу взглядом, полным искренней печали по утраченному совершенству мироздания.

— Какие же вы олухи, — скорбно выдохнула она, прижимая ладонь ко лбу. В её голосе звучало истинное, библейское отчаяние пророка, чей народ предпочитает молиться золотому тельцу. — Вас невозможно впихнуть ни в какие рамки. Даже в рамки первозданного хаоса вы вносите дополнительный беспорядок.

Она остановилась посреди комнаты и принялась мерно раскачиваться на каблуках, заложив руки за спину. Взгляд её стал отсутствующим и пугающим.

— Финниган! — внезапно выплюнула Грейнджер, фиксируя жертву. — Ты будешь...

— Мы же с Дином в музыкальном оформлении! — в ужасе воскликнул Шеймус, вжимаясь в стену рядом с грудой старых париков.

Лицо Гермионы на мгновение исказилось такой яростью, что даже тени на стенах испуганно сжались.

— После «Секретных материалов»?! — прошипела она. — Никогда! Теперь музыку обеспечат Колин и Дэннис. У них на двоих больше чувства ответственности, чем у всей нашей труппы вместе взятой.

Она ткнула пальцем в сторону Дина Томаса, чье лицо тут же приобрело страдальческое выражение.

— Поздравляю, Дин, теперь ты — арапка. Радуйся, как говорит Рон. А ты, Финниган... — она зловеще улыбнулась, — ты будешь князем Тугоуховским. Со всеми полагающимися атрибутами: женой и шестью дочерьми.

Рон, до этого пребывавший в меланхолии, внезапно издал короткий смешок, перешедший в радостное ржание. Представить Финнигана, окруженного толпой девиц на выданье, было выше его сил.

— А кто будет его супругой? — с живым интересом спросила Джинни, поправляя выбившуюся рыжую прядь. — Смотрю, я чья-то внучка... Графиня-внучка? Это значит, есть графиня-бабушка?

— И ты тоже не удосужилась прочесть пьесу? — Гермиона выдохнула этот вопрос с такой бесконечной усталостью, будто на её плечах лежал весь груз министерских архивов.

— Я пролистала начало и конец, этого вполне хватило, чтобы понять масштаб грядущего бедствия. Всё равно мы всё провалим, — философски пожала плечами Джинни, обводя взглядом их разношерстную компанию. — Третий раз уже, Гермиона. Это не случайность, а закономерность мироздания. Смирись.

Она сделала паузу, выразительно переводя взгляд на брата.

— Посмотри на Рона: у него глаза светятся, он уже что-то задумал.

Гермиона медленно закрыла глаза. Кончики её пальцев, сжимавших сценарий, побелели. Она сделала глубокий, вибрирующий вдох, пытаясь отогнать видение того, как она превращает всю труппу в стайку пушистых леммингов.

— Ребята, — произнесла она подчеркнуто мягким голосом, в котором, однако, явственно слышался звон натянутой до предела струны. — Я понимаю, что вам... хочется порезвиться. Но подумайте: нам осталось до выпуска считанные недели. Это наш последний шанс оставить о себе память как о серьезных людях, а не как о балаганных шутах.

— Мне вообще-то еще год учиться, — не преминула вставить Джинни, скрестив руки на груди. Она с любопытством наблюдала за тем, как на шее Гермионы начинает пульсировать синяя жилка. — И не только мне.

— ...Давайте приложим усилия и сделаем всё... не позорно, — Гермиона даже не моргнула, на мгновение просто вычеркнув существование Джинни из своего сознания.

Рон посмотрел на Грейнджер с сочувствием прожженного циника, знающего о жизни то, чего не пишут в учебниках.

— Гермиона, радость моя, помимо твоих творческих замыслов у нас еще экзамены, помнишь? — спросил он с убийственным спокойствием. — Ты просто прикинь расклад: если мы не будем репетировать, мы провалим премьеру. Если будем — один хрен провалим, но при этом еще и из школы вылетим, потому что вместо подготовки учили стихи про кареты. Может, ну его? Опять выдадим перформанс? Публика уже привыкла, что у нас на сцене всегда что-то истерит и прыгает.

Гермиона застыла. В комнате, казалось, даже тени перестали шевелиться. В её голове сам собой возник детальный образ преисподней, где ей предлагали мучительный выбор между долгой жаркой на сковородке и медленной варкой в котле.

Она посмотрела на Рона, потом на Гарри, который всё еще скорбел о судьбе Сьюзен, и её взгляд стал опасно сосредоточенным.

— Я серьезно, — проскрежетала Гермиона, и этот звук напомнил скрежет ржавой пилы по металлу. — Я прошу вас, ребята, соберитесь! Сделайте хотя бы вид, что вы актеры, а не сбежавшие из сумасшедшего дома клоуны!

В комнате, заваленной реквизитом, повисла тяжелая пауза. Сьюзен задумчиво накрутила на палец прядь волос, глядя в потолок с видом философа на досуге.

— Ну, вообще-то, «Горе от ума» — это комедия, — рассудительно заметила она. — Но, конечно, батут в ней неуместен.

— Да, второй раз уже скучно, — энергично закивал Рон, не чувствуя приближающейся катастрофы. — Зрители это уже видели, никакого эффекта новизны. Слушай, а может, поставить водяную горку? Прямо со сцены в первый ряд?

Гермиона не стала тратить слова. В её глазах вспыхнуло нечто такое, что обычно предшествует объявлению войны. Она молча, резким, почти механическим движением выхватила палочку и швырнула в него серию заклятий.

Силенцио попало точно в цель: рот Рона открылся, но вместо очередной гениальной идеи вырвался лишь тихий свист. Жалящее пролетело мимо, выбив щепку из старой декорации, а вот от Ступефая Уизли увернуться не успел. Он замер в нелепой позе с поднятым пальцем, остекленевшим взглядом уставившись в пустоту.

— Как тихо и спокойно, — с искренним наслаждением вздохнула Джинни, подходя к брату и легонько постукивая пальцем по его застывшему плечу. — Он такой милый, когда молчит и не шевелится. Жаль, что это случается только в результате магического насилия.

— Хм, — Сьюзен обошла оцепеневшего Рона по кругу, оценивая его как садовую статую. — А ведь это новое прочтение Молчалина. Гермиона?.. Я же говорила, ты гениальный режиссер. Давай он будет играть именно в таком виде. Тебе спокойней, и по канону подходит: идеальная «умеренность и аккуратность».

Гермиона смотрела на плод своих трудов, тяжело дыша. Её рука с палочкой всё еще мелко дрожала.

— Не искушай меня, — прошептала она, и в её голосе боролись остатки педагогической этики и жажда тотального контроля. — Не надо... Это… это незаконно.

Лаванда Браун, впервые рискнувшая заглянуть в это логово высокого искусства, пребывала в состоянии культурного шока. До этого она видела плоды творчества кружка только из зрительного зала — там это казалось странным, но хотя бы законченным безумием. Столкнувшись с процессом воочию, она поняла, что труппа больше напоминает секту, практикующую магический абсурд. Кроме того, Лаванда, втайне надеявшаяся на главную романтическую роль и шлейф из поклонников, с ужасом изучала свой пергамент.

— Бабушка?! — воскликнула она, и её голос сорвался на высокий, почти ультразвуковой регистр. — Я — бабушка?!

Гермиона кивнула, с видимым усилием отрывая взор от неподвижного Рона, который всё так же застыл на стуле нелепым памятником самому себе.

— Да, — подтвердила Грейнджер с лицом каменного сфинкса, не знающего жалости. — Ты — бабушка Джинни. Графиня Хрюмина.

Лаванда в ужасе перевела взгляд на беспощадную Гермиону. Во взоре Грейнджер не было ни капли милосердия.

— А м-можно мы с ней хотя бы поменяемся? — робко, почти шепотом попросила Браун, с надеждой глядя на Джинни. — Ну, она же... она Уизли, она привыкла к странному!

— Нет, — отрезала Гермиона, и этот звук прозвучал как удар гильотины. — Джинни для бабушки слишком мелкая. Это должен быть кто-то более... статный. Как ты. Ты будешь возвышаться над сценой, как монумент ушедшей эпохе.

— Графиня-бабушка, — с плохо скрываемым удовольствием протянула Сьюзен, смакуя каждое слово. — Глухая, картавая старушенция. Прекрасная характерная роль, Лаванда! Я тебе даже немного завидую. Весь вечер можно кричать невпопад и делать вид, что не узнаешь Малфоя. Это же мечта!

Лаванда, чьи глаза уже подозрительно заблестели, явно была на грани истерики. Образ «статной старухи» никак не вписывался в её планы на этот семестр.

— Кроме того, — безжалостно продолжила Гермиона, игнорируя чужое горе. — Графиня-внучка в пьесе всё время говорит по-французски. А у Джинни невестка — француженка, ей легче имитировать акцент. Реплики она будет произносить по-английски — иначе наши зрители окончательно потеряют нить повествования, — но с очаровательным грассированием.

— Вроде как пародия на Флёр? — Джинни фыркнула, и её рыжие брови взлетели вверх. — Ну, спасибо, Гермиона!

— Хлёстова... — Гермиона задумчиво прикусила губу, обводя присутствующих дам взглядом хирурга, выбирающего инструмент. — Хлёстовой будешь ты, Луна.

Луна, сидевшая на стопке пыльных декораций, просияла. Её взгляд, как обычно, был устремлен куда-то сквозь стены замка — в области, населенные невидимыми сущностями. Она безмятежно улыбнулась, словно ей предложили не роль грубой старухи-крепостницы, а охапку свежих нарциссов.

— Прекрасно, — одобрила Сьюзен, и в её голосе послышалось предвкушение катастрофы. — Лавгуд обладает замечательным свойством говорить жуткие гадости с совершенно незамутненной добротой. Я ей до сих пор не забыла историю с агрегатной водой.

— Я не виновата, — мягко отозвалась Луна, не меняя выражения лица. — Я просто искренне удивилась твоему костюму. Никогда не видела оленей вблизи.

Послышалось натужное кряхтение. Рон, всё еще застывший в нелепой позе, начал мелко подергиваться. Его пальцы судорожно скребли воздух, а лицо постепенно приобретало багровый оттенок — верный признак того, что магические оковы трещат под напором желания немедленно вставить свое веское слово.

— Под Ступефаем не получится, — констатировала Сьюзен, критически наблюдая за тем, как к Рону возвращается подвижность. — Он слишком быстро приходит в себя, когда слышит новый повод для глумления. У него природный иммунитет.

Гермиона проигнорировала Рона, продолжая вслух озвучивать решения:

— Репетилов — Забини, и не спорь... — Она бросила на Блейза такой взгляд, что тот, собиравшийся было возразить что-то о достоинстве, лишь молча и элегантно поправил манжеты.

— Стихийный подхалим, пустомеля и «лучший друг», — уже привычно и с некоторым садистским удовольствием уточнила Сьюзен. В тесной комнате, где из-за обилия студентов стало совсем мало кислорода, её голос звучал как приговор. — Неплохо. Предлагаю на Загорецкого взять Крэбба с Гойлом.

Рон окончательно пришёл в себя. Заклятье осыпалось с него невидимой чешуей, и он встрепенулся, точно проснувшийся пес, учуявший запах приключений. Его глаза опасно блеснули. Он открыл рот, но не издал не звука, тогда Джинни — то ли из милосердия, то ли желая подлить масла в огонь — небрежно взмахнула палочкой.

— Отличная идея, Боунс! — воскликнул он освобожденный, подаваясь вперед. — С Розенкранцем и Гильденстерном они же в прошлый раз как-то справились? А тут — одна роль на двоих! Можно их склеить заклинанием и сказать, что Загорецкий — сиамский близнец!

Рон явно вошёл в стадию генерации безумных идей. Он начал энергично размахивать руками, обрисовывая масштаб замысла; его лицо озарилось фанатичным огнем первооткрывателя-модерниста.

— Представляете: одна голова врет, вторая подтверждает, а ходят они на четырех ногах под одним сюртуком! Это же будет фурор, Гермиона! Абсурд в чистом виде!

Гермиона прикрыла лицо руками. В помещении воцарился привычный хаос: Панси тихо рычала на Лонгботтома, Лаванда всхлипывала, представляя себя в чепце, а Гарри продолжал с подозрением коситься на Малфоя.

— Загорецким будет... Макмиллан! — наконец сорвалась на крик Гермиона, отнимая ладони от лица. Её голос сочно отрикошетил от каменных стен, заставив Эрни подпрыгнуть на месте. — Эрни, ты там живой?! Если нет, я тебя реанимирую лично! Сволочи!

Она обвела труппу взглядом, в котором читалось желание применить парочку Непростительных прямо здесь и сейчас. Воздух в комнате, казалось, загустел от её ярости.

— Остальные — тупая массовка! Безмозглая!! Никаких Крэббов и Гойлов! Никаких перформансов! — Она взмахнула палочкой так резко, что та со свистом рассекла воздух. — Только классика и текст! Если вы, коллаборационисты, мошенники и святотатцы, вздумаете превратить мою последнюю школьную постановку в балаган, я превращу вас в собачий корм и скормлю Клыку!

В помещении воцарилась гробовая тишина. Даже тени, кажется, перестали дрожать, боясь привлечь внимание неиствующей Грейнджер. Лаванда зажала рот ладонью, а Малфой на всякий случай прикрылся сценарием, как щитом.

И только Рон, чья нервная система за годы дружбы с Гермионой приобрела плотность драконьей чешуи, невозмутимо почесал нос. Он посмотрел на тяжело дышащую подругу с видом эксперта-оценщика.

— Очень экспрессивно, — констатировал он, одобрительно качнув головой. — Но если ты так будешь орать на сцене, никто в зале не поверит, что Чацкий мог в тебя влюбиться. Разве что из чувства самосохранения. Зато, — Рон поднял палец вверх, — причина глухоты Тугоуховского и графини-бабушки раскроется моментально. И строго по Станиславскому.

Гермиона металась по сцене, вновь возведённой в Большом зале, словно раненная гиппогрифом тигрица. Деревянный помост жалобно скрипел под её каблуками. Глаза девушки горели недобрым пламенем, а волосы, совсем недавно уложенные, уже начинали бунтовать, вырываясь из границ причёски. Унылая труппа, облачённая в нелепые костюмы начала XIX века, походила на группу приговорённых к каторге денди.

— Так, диспозиция такая! — Гермиона ткнула пальцем в грудь Сьюзен, одетую в чепец и платье с передником горничной. — Раз уж ты у нас так хорошо знаешь текст, Лиза, лезь на стул и переводи стрелки! Причитай об угнетении, эксплуатации женского труда и о том, что господа — сущие деспоты. Натуральней, Боунс! Давай, Малфой, твой выход.

— Нет! — буквально взвизгнул Малфой, пятясь к краю сцены и судорожно вцепившись в полы своего роскошного сюртука, тщательно отчищенного от складской пыли. Лицо его было белее накрахмаленного жабо. — Лучше я с Поттером поменяюсь! Я не выйду к ней один на один!

— В каком-то смысле так и есть, вы с Гарри действительно поменялись, — пробормотал Рон, поправляя нелепый шейный платок, который делал его похожим на придушенного индюка. — Ухаживать за Боунс может только законченный мазохист. Не пойми меня неправильно, Сьюзен, но уж больно у тебя рука тяжёлая, а меня пугают авторитарные женщины. Детская травма, понимаете ли.

— Заткнись! — велела ему Гермиона, делая в воздухе резкий дирижёрский жест. — Ты мой тайный возлюбленный, тебе по сценарию положено помалкивать и выглядеть загадочно-скромным. А ты, Джинни, убирайся в кулисы, твой выход ещё нескоро.

Джинни, облачённая в изящный наряд графини-внучки, только шире улыбнулась. Она расправила кружевной веер с таким щелчком, что Малфой вздрогнул.

— Да я здесь для моральной поддержки, — пожала она плечами, и в её глазах заплясали лукавые огоньки. — Опять же: вдруг Малфоя снова будут бить? Я не могу пропустить такое зрелище.

— Что-то у тебя больно настроение хорошее, — Гермиона подозрительно прищурилась, и её взгляд стал острым, как скальпель. Она замерла, переводя дыхание; кончик её палочки непроизвольно вычерчивал в воздухе нервные зигзаги. — Ты ничего не задумала, Джинни?

— Нет, я просто счастлива: на мне наконец нормальное платье! — невинно отозвалась та, поправляя пышную юбку. В её глазах, впрочем, плясали чёртики, которые явно не имели отношения к классическому театру.

Сьюзен, в свою очередь, глухо рыча и путаясь в бесчисленных слоях подола, пыталась штурмовать шаткий деревянный стул. Ткань зловеще трещала.

— На мне это чёртово платье! — процедила она сквозь зубы, наконец водрузившись на сиденье. Лицо её выражало крайнюю степень мизантропии. — Грейнджер, дай мне нормальные штаны! Это издевательство над человеческим достоинством!

Гермиона раздражённо фыркнула, поправляя локон, выбившийся из тщательно уложенной причёски. Впрочем, ещё с дюжину так и остались торчать. Её терпение явно подходило к концу.

— Ты ведьма, ты должна быть привычна к мантиям, — отрезала она тоном, не терпящим возражений. — Штаны ведьмам не нужны, они убивают дух эпохи.

— В штанах удобно бегать, прыгать и пинаться, — угрюмо возразила Сьюзен, подпирая подбородок кулаком. Она выглядела не как кокетливая горничная, а как вышибала в депрессии, зачем-то залезший на стул. — А в мантии можно спрятать массу неожиданных предметов...

— Вон со сцены, посторонние! — наконец рявкнула Гермиона, чьё терпение лопнуло с громким психическим треском. Она железной хваткой вцепилась в рукав Рона, удерживая его на позиции. — Малфой, твой выход! Иди и давай... домогайся Сьюзен. Немедленно!

Малфой издал звук, напоминающий предсмертный скулёж забитого эльфа-домовика. Он сделал шаг вперёд, и его колени явственно стукнули друг о друга.

— Не волнуйся, Малфой, — «утешил» его Рон, с любопытством наблюдая за тем, как Сьюзен медленно и зловеще разминает пальцы. — Мы здесь, совсем близко, и обязательно услышим твои крики. Так что в суде по делу об убийстве мы будем свидетельствовать против Сьюзен. Наверное. Если не забудем.

Некоторое время Малфой просто молча таращился на Сьюзен. Та стояла на стуле, словно на крепостной стене, и взирала на него с такой высоты, будто готовилась вылить на голову бедолаги чан с кипящей смолой. В зале воцарилась зловещая тишина, нарушаемая лишь нервным тиканьем чьих-то часов.

— Шалунья... — наконец пробормотал Драко. Его левый глаз отчётливо и ритмично дёрнулся. — Девчо... Девушка.

— Ах, барин, — Сьюзен картинно прижала руки к груди. Но локти её при этом были разведены в стороны, а кулаки сжаты так плотно, что костяшки побелели. Вид у неё был такой, будто она не кокетничает, а прикрывает печень от встречного хука. — Я случайно...

— Случайно?.. — Драко затравленно посмотрел на щель между половицами прямо у своих ботинок, словно мечтал провалиться сквозь неё в подземелья к Снейпу. — Ну ладно, тогда я, пожалуй, пойду. Очень важное дело в поместье...

— Посмотри на лицо Малфоя, — прошептал Рон, склонившись к самому уху Гермионы. Его дыхание щекотало ей кожу, но взгляд был прикован к сцене. — Чистый, незамутнённый ужас перед неизбежным. У меня такое выражение морды было только однажды: когда меня в один день поймали с сигаретой сначала Джинни, а потом мама.

— Разве ты куришь? — Гермиона на мгновение забыла о роли режиссёра и в изумлении обернулась к нему.

— Вот после того дня и не курю, — горько вздохнул Рон, невольно потирая затылок.

На сцене драма достигала апогея.

— Вы не можете туда идти, барин, — с явной издёвкой сообщила Сьюзен. Она подалась вперёд, и стул под ней угрожающе скрипнул. — Там ваша дочь, и она вам будет очень не рада.

Драко понял, что отступать некуда: сзади была Грейнджер с палочкой, впереди — Сьюзен на стуле. Он зажмурился так крепко, что на лбу проступили вены. Казалось, он совершает прыжок в пасть к дементору. Малфой сделал один механический шаг к Сьюзен, раскинул руки в каком-то нелепом, дёрганом объятии и едва слышно, на пределе связок, выдавил:

— Ах! Зелье... — от титанического усилия по его щеке едва не покатилась скупая мужская слеза. — Баловница...

— Вам не к лицу! — торжествующе сообщила Сьюзен.

Она не стала играть жеманное отвращение. Вместо этого её рука выстрелила вперёд, и Сьюзен с сочным звуком зарядила Малфою кулаком прямо в челюсть. Голова Драко мотнулась назад, и он, не издав ни звука, мешком повалился на доски сцены.

Гермиона медленно и даже как-то величественно вышла на сцену. Подошвы её туфель чеканили по доскам похоронный марш. Она остановилась над распростёртым телом Малфоя и оглядела композицию таким ледяным взором, что по стенам Большого зала, казалось, пополз иней.

— Сьюзен, не бей Малфоя, — потребовала она тоном, каким просят не кормить животных в зоопарке. — По крайней мере, на сцене. И точно не по лицу. Нам ещё гримировать это... достояние нации.

— То есть работать по корпусу и без видимых повреждений? — мгновенно воодушевилась Боунс. В её глазах вспыхнул азартный огонёк загонщика, которому разрешили использовать затупленные пики.

— Ещё раз. Сначала. Можешь ударить его позже, в кулисах. А пока — диалог о Софье и французских книгах. Крошечная, проходная сценка... Малфой, вставай! — Гермиона носком туфли нетерпеливо постучала по плечу Драко.

Малфой продолжал лежать, раскинув руки. Вид у него был на редкость умиротворённый: он явно надеялся, что если притворится ветошью или частью реквизита, то его наконец оставят в покое и, возможно, снова приклеят к полу — на этот раз навечно.

Сьюзен легко соскочила со стула. И вот же диво — тяжёлое платье с ворохом юбок, которое пару минут назад мешало ей жить, теперь никак не ограничивало её движений. Она одним рывком, словно мешок с овсом, подняла Драко за шиворот. Носки его ботинок едва касались сцены, а жабо поползло к ушам.

— Давай, — велела Сьюзен, держа Малфоя на весу и глядя ему в глаза с пугающей близостью. — Домогайся меня. Живо. Обещаю, я тебя убью потом. Сразу после премьеры, а то Гермиона расстроится и завалит нас репетициями на том свете.

* * *

— Явление четвёртое! — объявила Гермиона, и её голос эхом разлетелся под высокими сводами Большого зала. Она нервным жестом поправила манжеты. — Давай, Малфой, Сьюзен права: это совершенно твоя роль. Подозрительность, придирки, бесконечные нотации... Просто представь, что ты подозреваешь нас с Роном в контрабанде живого дракона. Рон, у тебя ровно две реплики. Какое счастье... Помнишь их?

— Чего там забывать? — скучно отозвался Рон, подпирая плечом бутафорский шкаф. На его лице отражалась вся скорбь мира. — «Я-с» и «с прогулки». Могу даже их совместить, чтобы действие прошло быстрее и мы освободили Большой зал. Люди тут, между прочим, иногда пищу принимают.

— Вот и хорошо, — Гермиона даже не обратила внимания на его рацпредложение. — Больше ничего не говоришь. Малфой! Ты вошёл в роль?

Малфой, чьи нервы были окончательно измотаны четырьмя дублями «домогательств», обречённо кивнул. Его лицо приобрело ту самую малфоевскую брезгливость, которая так идеально подходила Фамусову. Он выпрямился, стряхнул пыль с сюртука, и его физиономия обрела привычное выражение человека, непрерывно созерцающего кучку навоза.

— Что за сборище? — поморщился он, и в его голосе зазвучало дребезжание металла. — Молчалин, ты?

— Я, — вызывающе ответил Рон.

В воздухе явственно повисло невысказанное «И чё?». Только присутствие Гермионы, которая застыла рядом с палочкой в руке, направленной прямо ему в бок, удержало Уизли от дальнейших дополнений к классике.

— И ты, Софья, тут, — Малфой обратился к Гермионе с такой искренней ненавистью, что Станиславский в гробу одобрительно перевернулся. — Вместе с этим...

Гермиона сдержанно вздохнула, прикрыв глаза. Это был не совсем точный текст Грибоедова, но эмоциональный накал Малфоя её почти устраивал.

— Мы только встретились, — сообщила она, сделав эффектную паузу и выразительно посмотрев на Рона.

Рон молчал. Его лицо выражало абсолютное, кристально чистое отсутствие мыслей.

Гермиона, не меняя одухотворённого выражения лица, аккуратно, но весомо пнула его носком туфли в лодыжку. Рон мягко, почти ангельски улыбнулся и... промолчал, продолжая демонстрировать чудеса смирения под прицелом палочки.

— С прогулки! — рявкнула Гермиона, сама заканчивая за него реплику. — Молчалин только что гулял, и мы встретились. Случайно!

Малфой потерянно взглянул на Рона. Из-за сбоя в репликах и затянувшейся паузы он явно забыл свои слова, и в его глазах заметалась паника. Гермиона послала ему такой гневный взор, что Драко, движимый инстинктом самосохранения, сорвался в крутое пике импровизации.

— Это... подозрительно! — наконец собрался с духом он, выпятив грудь. Голос его окреп, постепенно наполняясь привычным ядом. — Гулять. В такое время. Недалеко от спальни моей дочери! А ты!.. — он ткнул дрожащим пальцем в Гермиону. — Ты с утра и уже с каким-то... рыжим проходимцем! Начитается своих поганых книжонок, а потом выносит приличным людям мозги своей генетикой!..

Гермиона от удивления открыла рот. Такой импровизации и отступления от канонического текста она не ожидала, но напор Малфоя её буквально парализовал.

— Накипело, — философски заключил Рон, с интересом наблюдая за тем, как Драко начинает метаться по сцене, размахивая руками.

Малфой, почуяв свободу и войдя в настоящий раж, уже не мог остановиться, выплёскивая всё, что накопилось у него за годы жизни под гнётом школьных драм:

— Я!.. Всё! Я делал всё для тебя, неблагодарная... дочь! Розье! Мадам! Эта стерва Паркинсон! Я сам — пример для подражания!.. Может, я и не очень... как это... ну, сложение у меня субтильное... но я энергичен! Во мне масса достоинств! Я блондин, не женат, и пусть только кто-то попробует командовать мною!

— Кроме Гермионы, Паркинсон и маменьки, — не сдержался Рон, вставляя ремарку в этот поток восхитительного самовосхваления с видом истинного ценителя жанра. — А так — да, кремень.

— ...И безупречные манеры! — взвизгнул Малфой, проигнорировав комментарий. Он гордо вскинул подбородок, глядя на Рона сверху вниз, хотя всё ещё стоял на досках, а не на пьедестале. — Всякая шваль не смеет...

Гермиона медленно закрыла рот и тяжело вздохнула. Она потёрла переносицу, пытаясь совместить услышанное с бессмертными строками Грибоедова.

— Ну, — спокойно сказала она, — если слегка подправить текст и добавить пару литров успокоительного в кулисы — сойдёт. Для первого раза это было... экспрессивно.

* * *

— Явление седьмое! — Гермиона в сердцах всплеснула руками. — Гарри, очнись! Мне тебя что, на багажной тележке вывозить? Или вызвать авроров, чтобы они тебя конвоировали? Ты три года в разъездах был, ты должен ворваться на сцену как стихийное бедствие!

Гарри, медленно переставляя ноги, словно каждая весила по тонне, выбрел на середину сцены. Он уныло взглянул на Гермиону, поправляя съехавшие набок очки. Вид у него был такой, будто он предпочёл бы прямо сейчас встретиться с сотней дементоров, чем произнести хоть одну реплику.

— Давай, — приказала она, нетерпеливо постукивая палочкой по ладони. — Ной про свои страдания, про то, что вокруг одни сволочи, как хорошо было в детстве… Ничего нового, в общем. Действуй по привычной схеме.

— Там ещё, — укоризненно напомнил Гарри, тоскливо изучая пыльные доски под ногами, — про то, как я в тебя без ума влюблён. И как я скакал три дня, чтобы увидеть этот блеск в глазах.

— Вот-вот! — кивнула Грейнджер, сложив руки на груди. В её глазах, впрочем, блестел только расчётливый огонь тирана. — Рассказывай, как меня любишь, а я буду неприступна и холодна. Вы с Уизли мне и так всю жизнь испоганили, так что входить в образ мне даже не придётся.

Гарри перевёл взгляд на стоящую рядом Сьюзен. Та сочувственно ему улыбнулась, беззвучно артикулируя: «Держись, герой». Поттер глубоко вздохнул, набрал в лёгкие воздуха и забубнил текст монолога с интонацией человека, читающего инструкцию к освежителю воздуха на латыни.

— Гарри! — рявкнула Гермиона, отчего Малфой в углу вздрогнул. — Под «нытьём» я имела в виду не это! Добавь хоть чуть-чуть жизни! Тебя даже в первом ряду не будет слышно, всё сливается в невнятный ручей жалоб на судьбу.

— Ты сама сказала про «ничего нового», — угрюмо отозвался Поттер, не меняя позы и выражения лица. — Вы с Роном меня отродясь не слышали, даже когда я орал. Почему на сцене должно быть иначе?

— Гарри, Чацкий — человек яркий и колючий! — Гермиона начала мерить сцену шагами, активно жестикулируя. — Он во всём видит недостатки, он желчный, он всех критикует без малейшего стеснения. Он язвителен и невыносим! Давай, постарайся.

Гарри замер, обдумывая услышанное. Он посмотрел на раскрасневшуюся Гермиону, потом на ухмыляющегося Рона, который втихаря пытался стащить бутафорское яблоко из вазы.

— По описанию это больше похоже на вас с Роном, — заключил Гарри с неожиданной твёрдостью. — Может, вы будете играть Чацкого вместе? Получится очень в характере.

Гермиона одарила его бессмысленным взглядом и сказала:

— Нет. Мы с Роном не будем играть вместе. И Крэбб с Гойлом не будут играть вместе. Играть будешь ты. Сейчас! И хотя бы погромче, а то зрители решат, что мы вывели на сцену инфери.

Гарри послушно повысил голос, старательно перечисляя недостатки окружающего общества, но искомой экспрессии в его голосе так и не обнаружилось. Даже личные обиды, которые годами копились в его душе, не могли зажечь пережжённую дружбой с Роном и Гермионой нервную систему. Он читал обличительные строки с энтузиазмом человека, зачитывающего инструкцию к чистке котлов.

Вопрос о признании в любви и вовсе завел репетицию в тупик. Стоило Гарри взглянуть в лицо Гермионы, застывшее в ожидании высокого искусства, как всякие признания намертво застревали у него в горле. Вместо пылких слов он лишь печально смотрел на подругу, засунув руки глубоко в карманы брюк и меланхолично покачиваясь на пятках, будто ожидая окончания грозы.

Гермиона, чьи зубы издали звук, подозрительно похожий на хруст ломающегося камня, велела:

— Сьюзен, встань за моей спиной. Так, чтобы Гарри видел тебя, но со стороны это выглядело естественно.

Она прищурилась и взглянула на Поттера как на редкий и крайне капризный плод многолетнего биологического эксперимента.

— Теперь, Поттер, признавайся мне в любви, глядя прямо на Сьюзен. Пользуйся визуальным стимулом, раз воображение у тебя атрофировалось вместе с совестью!

Гарри мгновенно застыл. Его лицо, до этого бледное и утомленное, стремительно залилось густым пунцовым румянцем, доходящим до самых кончиков ушей.

— Э-э-э... — выдавил он, глядя поверх плеча Гермионы в сияющие глаза Сьюзен. — Э-э-э...

— Очень удачно, — Сьюзен тепло улыбнулась ему из-за спины Грейнджер, едва сдерживая смешок. — Обычно в жизни это именно так и выглядит. Максимально правдоподобно, Гарри. Продолжай.

Объятия Фамусова и Чацкого больше напоминали стычку двух враждующих соплохвостов: Малфой и Поттер соприкасались плечами с таким видом, будто каждый опасался подхватить от соседа драконью оспу. Это было не приветствие старых знакомых, а обмен любезностями двух смертников, вынужденных под давлением Верховного божества в лице Грейнджер изображать родственные чувства.

Реплики Чацкого, призванные расхваливать Софью-Гермиону, окончательно потеряли всякий смысл. Гарри бубнил слова о «неземной красоте» и «сиянии глаз» с таким выражением лица, будто зачитывал список побочных эффектов от просроченного зелья. Слова повисали в тяжелом воздухе Большого зала и падали на доски сцены мертвым грузом.

Единственным убедительным моментом стала сцена, где Фамусов-Малфой, не выдержав заунывного гудения Поттера, с искренним наслаждением заткнул уши. Драко зажмурился, и на его лице отразилось такое неподдельное блаженство, что возникли серьезные опасения: зрители на премьере сделают то же самое уже на пятой минуте.

Но настоящий кризис наступил при переходе к пятому явлению второго действия. Гермиона, чьи мысли в момент распределения ролей были заняты сиамскими близнецами, водяными горками и способами удержания Рона под Ступефаем, вдруг замерла. Её палец, скользивший по списку, задрожал, обнаружив пустую графу напротив фамилии Скалозуба.

— Что?! — повторяла она, и её голос сорвался на высокой ноте. Она впилась глазами в пергамент, словно надеясь, что имя проявится само собой под действием стихийной магии. — Как такое могло выйти? Как я могла?.. Кого назначать?!

Она резко обернулась к массовке, тяжело дыша. Волосы вокруг её головы встали нимбом чистой ярости.

— Падма! — рявкнула она. — Где Голдштейн? Он староста, он обязан участвовать в общественной жизни школы! Где этот книжный червь? И не говори мне, что он внезапно сломал ногу — у меня аллергия на этот сорт алиби!

Падма, которую вместе с сестрой уже успели распределить в толпу дочерей «глухого» князя Финнигана, лишь равнодушно пожала плечами. Она поправила складки платья, сидевшего на ней как траурный саван, и посмотрела на режиссёра с тихим сочувствием очевидца авиакатастрофы.

— У него отработки со Снейпом, — буднично перечислила она. — И с Макгонагалл. И с Флитвиком. И, кажется, даже с Трелони.

— С Трелони?! — Гермиона вскинулась, её глаза расширились от праведного негодования. Она едва не выронила палочку. — Как вообще можно заработать отработку у Трелони? Что он сделал? Разбил хрустальный шар об голову её «внутреннего ока»?

— Если очень-очень захотеть — можно, — заверила её Падма с видом человека, который сам всерьез обдумывал подобный план. — После того как в прошлый раз он побыл «снежинкой номер четыре», впечатлений ему хватило на всю оставшуюся жизнь. Голдштейн решил, что чистка котлов под присмотром Снейпа — это спа-процедура по сравнению с твоими репетициями. А я вот... как-то не успела организовать себе пути отхода.

Она вздохнула, глядя на Парвати, которая в углу сцены пыталась изобразить «пятую княжну», не используя при этом нецензурную жестикуляцию.

— Ну ладно, — философски добавила Патил. — У меня хотя бы роль без слов. Затеряюсь в толпе сестер.

Гермиона замерла. Весь её боевой запал внезапно испарился, оставив лишь пустую оболочку измотанного отличника. Она медленно опустилась на край сцены и с глухим звуком уронила голову на развернутый сценарий. Пергамент жалобно хрустнул под тяжестью её отчаяния.

— Никто не хочет работать, — приглушенно пробормотала она прямо в страницы, где когда-то аккуратным почерком были расписаны мизансцены. — Никто... Даже я уже начинаю сомневаться в ценности просвещения...

— Ого, — Рон подошел ближе и осторожно потыкал Гермиону в плечо кончиком пальца, как потенциально взрывоопасный объект. — Кажется, мы её сломали. Гарри, неси компресс и шоколад, у нас критический сбой системы.

Но шоколад, конечно, не помог.

Попытки назначить Скалозубом Дина Томаса с треском провалились. Дин, завернутый в ворох каких-то цветастых тряпок, уже настолько глубоко вошел в образ бессловесной арапки, что на все обращения лишь загадочно хлопал ресницами и делал вид, будто напрочь забыл английский язык.

Гермиона металась по сцене, выкликая имена отсутствующих студентов. Она напоминала баньши над руинами надежд, доведенную до крайнего морального истощения.

— Малфой! — заорала она, останавливаясь и вцепляясь в собственные волосы. — Веди сюда своих орангутангов!

Это была полная и безоговорочная капитуляция перед хаосом.

Драко, не заставив себя ждать, величественно махнул рукой, и из теней выплыли монументальные фигуры Крэбба и Гойла. Они выглядели так, будто эволюция сделала на них короткий перерыв.

— Какая прелесть, — умилительно прошептал Рон на ухо Гарри, наблюдая, как «новые сущности» тяжело топают к свету рампы. — У нас всё-таки будет два Скалозуба. Или один двухголовый. Не знаю, правда, на что Гермиона рассчитывает: роль надгробий для них — это потолок способностей, а тут текст, мундир…

Гарри на комментарий не отреагировал. Он замер, озадаченно глядя куда-то в пространство между декорацией окна и бутафорским камином.

— Рон, — тихо позвал он, не отрывая взгляда от пустоты. — Со мной что-то не так.

— Я тебе год за годом об этом твержу, — согласно кивнул Рон, провожая взглядом Крэбба, который уже пытался съесть восковой муляж окорока.

— Нет, правда... Мимо меня только что прошла Гринграсс. Одновременно в две разные стороны. Тут что-то нечисто.

— Гринграсс? — Рон нахмурился, мучительно пытаясь вспомнить расписание и списки имен. — Это которая Дороти?

— Вроде бы Далия? — предположил Гарри, потирая переносицу под очками. — Не помню. Но её было две, в одинаковой одежде и сама... одинаковая. Одна пошла к сцене, а вторая скрылась за кулисами.

— Может, у неё Маховик времени? — Рон безразлично пожал плечами. Его куда больше занимала Гермиона, которая в этот момент пыталась объяснить Гойлу разницу между «полковником» и «половником». — Черт с ней, Гарри. У меня есть дела поважнее… Например, выжить до конца репетиции и не стать кормом для Клыка.

Сьюзен, вальяжно откинувшись на своем стуле-пьедестале, с нескрываемым восторгом наблюдала за тем, как классическая пьеса окончательно превращается в сеанс массового безумия.

— Да-а, — протянула она, любуясь окончательным крахом режиссерских амбиций. — Скалозубу по чину положено тупить, это канон. Но не настолько же!

Гермиона замерла, сжимая кулаки так, что костяшки побелели. Перед ней застыло самое чудовищное трио в истории магического театра: брезгливо морщащийся Фамусов-Малфой, впавший в анабиоз Чацкий-Поттер и Скалозуб-неопределенность. Сколько бы она ни тасовала Крэбба и Гойла, пытаясь выявить среди них хотя бы зачатки актерского мастерства, результат оставался неизменным — они были взаимозаменяемо безнадежны, как две глыбы гранита.

— Ладно, — мрачно, голосом палача, выносящего приговор, произнесла она. — Шеймус, считай, что ты подал на развод.

— Что?! — Финниган округлил глаза.

— Теперь Гойл... или Крэбб... неважно... женат на Ханне и удочерил её шестерых отпрысков. С ролью глухого они, может быть, справятся в силу самой природы.

— А может, лучше Колин?.. — робко заикнулся Финниган, с надеждой глядя на младшего Криви, который возился с осветительными чарами.

— Нет, — буднично, голосом человека, окончательно потерявшего веру в человечество, ответила Гермиона. — Надевай эполеты и иди тупить в компании этих двух нытиков. Один будет рассыпаться в похвалах своей невыносимой личности, а второй — проповедовать о своих обидах на мироздание. Давай, Финниган! Почувствуй себя на моем месте!

Финниган, понурив плечи и волоча тяжелую саблю, которая то и дело путалась в ногах, поплелся к Поттеру и Малфою. Те смотрели друг на друга с такой взаимной неприязнью, что воздух между ними, казалось, вот-вот начнет плавиться.

Сцена Большого зала превратилась в сюрреалистическое поле боя, где русская классика медленно, но верно приносилась в жертву школьной неуспеваемости и личным счетам.

* * *

Настала очередь седьмого явления второго действия. Большой зал наполнился гулким эхом шагов — это Гермиона, нацепив маску трагического испуга, бросилась к декоративному окну.

— Упал! Убился! — взвизгнула она так пронзительно, что Крэбб в массовке выронил бутафорский поднос. С артистизмом, достойным лучших подмостков Лондона, Гермиона закатила глаза и мешком рухнула на кушетку, изображая классический обморок.

По задумке Грибоедова, в этот момент на сцене должен был воцариться хаос. К сожалению, единственным человеком, кто об этом помнил, была сама Гермиона, застывшая сейчас с закрытыми глазами и затаенным дыханием. В свою очередь Шеймус-Скалозуб и Гарри-Чацкий склонились над телом «Софьи», словно два энтомолога над редким, но крайне агрессивным насекомым. Они тупо взирали на неподвижную Грейнджер, ожидая, что она, как обычно, сейчас вскочит и начнет на них орать.

— Ну? — подала голос Сьюзен, скрестив руки на груди. — Что вы застыли? Приводите девушку в чувство! Она пришла в такой восторг от вида убившегося Уизли, что лишилась сознания. Действуйте, джентльмены!

Гермиона едва заметно приоткрыла один глаз — в нем полыхнуло адское пламя. Она окончательно поняла, что «страшного волнения» не дождется.

— Мне плохо… — простонала она, возвращаясь в образ. — Воды… Дайте мне воды!

Гарри, чья нервная система уже давно работала в режиме автопилота, покорно подошел к столику. Он взял тяжелый хрустальный графин и, не мудрствуя лукаво, одним точным движением вывернул всё его содержимое прямо на лицо «бездыханной» Софьи.

Послышался резкий вдох, переходящий в сдавленное шипение. Гермиона подскочила на кушетке, отплевываясь и смахивая воду со слипшихся волос. Её парадное платье моментально потемнело от влаги.

— Упал, — прокомментировала Сьюзен, глядя на то, как Грейнджер с перекошенным лицом медленно поднимается, сжимая кулаки так, что затрещали швы на рукавах. — Убился. Гермиона, помнишь, что ты сама говорила? Не бей его по голове. Видимых следов остаться не должно. Пожалей Поттера, ему еще финал играть.

* * *

Рон выплыл на сцену с перевязанной рукой и таким лучезарным выражением лица, будто только что выиграл Кубок школы, а не упал с лошади по сценарию. Его глаза сияли — из-за кулис он во всех деталях насладился внеплановыми водными процедурами Гермионы и теперь буквально светился злорадным счастьем.

Оставшись наедине с Софьей и Лизой, он принялся трепетно отвечать на вопросы. Его взгляд, прикованный к стоящей дыбом и стремительно пушащейся гриве Гермионы, был полон нежности. Он явно не забыл то Агуаменти, которым она окатила его во время раздачи ролей, и теперь упивался кармическим возмездием.

— Платком повытирал, не больно мне с тех пор! — прижав свободную руку к груди, сообщил он густым, преувеличенно сопереживающим баритоном.

— Перевязал! — прошипела Гермиона. Разумеется, она уже высушила себя заклинанием, но это дурно сказалось на состоянии её туалета.

— Ах, я оговорился! — Рон картинно покаялся, ни на секунду не теряя своего издевательского благодушия. — Меня смущает ваша откровенность, Софья Павловна. Вы слишком откровенны... И зачем вы так откровенно наводите на меня палочку?! Гермиона, это откровенно некрасиво, это же Гарри тебя полил, а не я!

Договорить он не успел. Гермиона, не меняя каменного выражения лица, коротким пассом вызвала ответный поток воды, который заткнул Рону рот на полуслове. Уизли захлебнулся, смешно засучил ногами и едва не выронил свою бутафорскую повязку.

— Вы... — начала Гермиона, но воздух в её легких закончился. Она тяжело выдохнула, подавляя желание трансфигурировать всю труппу в садовых гномов. — Ладно, проехали.

Одним яростным взмахом палочки она высушила Рона — отчего его волосы тоже встали дыбом — и, пнув его напоследок для закрепления материала, приказала:

— Представьте, что я ушла. Я хочу проконтролировать твои, Рон, домогательства к Лизе. Сьюзен, приготовься. Помни — не по лицу.

Гермиона отошла в тень декоративного шкафа, превратившись в зловещий силуэт, внимательно следящий за каждым движением на сцене.

— Извращенка, — кратко резюмировал Рон, даже не оборачиваясь в сторону тени, где затаилась Гермиона. — Ну что, Сьюзен? Посмотрим на медицинское состояние нервной системы Поттера?

Он поправил нелепую повязку и с видом знатока человеческих душ привалился к декоративному шкафу. В его глазах плясали те самые огоньки, которые обычно предвещали внеплановую эвакуацию из гостиной Гриффиндора.

— Били меня часто, побоев я не боюсь, — сообщил он, разглаживая складки сюртука. — Боялся бы — не дружил бы с Гермионой. А вот развлекаться за чужой счет — это я люблю. Зачем сжигать свои нервы, когда вокруг столько чужих? Я экономлю личные ресурсы, расходуя сторонние. Вот ты меня понимаешь, я уверен. Хаффлпафф — это рассадник цинизма, я это еще курса со второго понял, когда Поттер таскался в библиотеку на тебя поглазеть. Вы только в школе притворяетесь тихонями, а после — еще те оторвы. Твоя тётя ведь тоже на Хаффлпаффе училась? Ну вот. А мне мама еще говорила: попадёшь на Хаффлпафф — будь осторожен. У них ритуал инициации не то что на Гриффиндоре: в три часа ночи надо вставать и идти к преподавательским покоям сюрпризы раскладывать. Я еще когда узнал ваши факультетские цвета...

— Инсендио! — рявкнула Гермиона из темноты.

Яркая вспышка прорезала полумрак сцены, на четверть дюйма разминувшись с бровями Рона. В воздухе отчетливо запахло паленой шерстью и театральной пылью.

— Что ты творишь?! — Гермиона выскочила на свет, её глаза метали молнии. — Зачем ты это творишь?!

Рон даже не вздрогнул. Он невозмутимо пожал плечами, ленивым движением ладони разгоняя остатки дыма перед лицом.

— Извини, Гермиона, но это единственная форма домогательств, мне известная, — сообщил он с обезоруживающей честностью. — Молчалин, конечно, пытался в подкуп, но это, как по мне, некрасиво. Да и накладно к тому же. Может привести к неприятным последствиям: мало ли, привыкнет? Или начнет шантажировать? Или чего доброго...

Сьюзен, чье возмущение медленно сменялось научным интересом к пределам человеческой наглости, задумчиво перевела взгляд на Грейнджер.

— И долго он так может? — спросила она, кивая на Рона как на неисправный, но любопытный артефакт. В её голосе прорезалось искреннее сочувствие к Молли Уизли.

— Сколько угодно, — радостно сообщил Рон, расплываясь в самой нахальной из своих улыбок. — Я только вошел во вкус.

Наконец, после пары минут криков и одного жалящего заклинания, дело дошло до домогательств строго по букве Грибоедова. Рон, почувствовав вкус большой сцены, расправил плечи.

— Какое ты веселое создание! — игриво объявил он, сверкая синими, как небо над Хогвартсом, глазами. В его голосе зазвучало нечто среднее между патокой и чистым ядом. — Живое!

Из-за кулис раздался зловещий, сухой треск разрываемого картона. Судя по звуку, Гарри только что голыми руками ликвидировал часть декораций, пока его нервная система проходила через капитальную реновацию.

Сьюзен, сохраняя на лице выражение ледяной брезгливости, сделала аккуратный шаг назад. Крахмальный подол её платья предупреждающе зашуршал.

— Уберите руки, — процедила она. — Ваша двойственность производит неприятное впечатление. Кажется, будто говорю с полдюжиной человек сразу.

Рон на мгновение завис, обдумывая услышанное. В таком его еще не обвиняли. Гермиона, конечно, периодически упрекала его в двуличии, но даже в её самых смелых фантазиях он не расслаивался больше чем на три ипостаси.

— Какое личико твое! — промурлыкал Рон, переходя к решительным действиям и склоняясь к Сьюзен так близко, что его рыжая шевелюра почти коснулась её чепца. — Как я тебя люблю...

Из-за кулис раздался воистину львиный рык, от которого в Большом зале задрожали парящие свечи. Это был вопль человека, чьё терпение не просто лопнуло, а мгновенно испарилось.

— А барышню? — Сьюзен вскинула подбородок, напоминая Лизу, окончательно теряющую самообладание.

— Её с трудом переношу, — честно ответил Рон, и в этот момент он был искренен как никогда. — По должности, так сказать. Выбора нет. А тебя...

Будучи человеком, не обремененным ни совестью, ни тормозами, Рон предпринял отчаянную попытку обнять Сьюзен. Та, не привыкшая к столь наглому обращению — особенно со стороны Уизли — среагировала мгновенно. Сьюзен с силой впечатала каблук в его ногу и эффектно отскочила в сторону.

— Руки прочь! — рявкнула она, и в её голосе послышались интонации мадам Боунс, зачитывающей смертный приговор в Визенгамоте.

Рон согнулся пополам, хватаясь за ушибленную конечность и беззвучно разевая рот, словно выброшенная на берег рыба.

Он, превозмогая пульсирующую боль в оттоптанной ноге, судорожно пошарил в глубоких карманах сюртука. Он выудил пригоршню реквизитных блестяшек и уныло воззрился на этот дешевый скарб, поблескивающий в свете магических софитов.

— Это в корне противоречит моей природе, — сообщил он с глубоким вздохом. — Ну да ладно. Хотя я уверен, Лиза, что ты косметикой не пользуешься — натуральная красота и всё такое — но вот погляди, какая помада... Сам бы пользовался, честное слово! Духи, зеркальца... Жасмин и розы. Всё сладкое, прелестное. Совсем как ты...

Из-за кулис донесся вопль такой первобытной ярости, что даже у Малфоя, наблюдавшего за сценой издалека, волосы на затылке встали дыбом.

— Мне это не интересно! — резче, чем того требовал сценарий, отрезала Сьюзен. Она уже не играла — она всерьез начала опасаться за психическое здоровье своего парня. — Иди на... То есть, хотелось бы знать, какого... вы, господин, скромничаете с барышней, а сами лезете к простой горничной?!

— Я болен, — душераздирающе убедительно выдохнул Рон. Он прижал руку к сердцу, и в этот момент в его глазах отразилась вся скорбь Молчалина, вынужденного пресмыкаться перед Грейнджер. — Но я готов открыть тайну тебе и только тебе. Сегодня. Наедине. За обедом. И я открою этот страшный секрет...

Совершенно потеряв чувство самосохранения и окончательно заигравшись, Рон склонился к самому лицу Сьюзен, сократив дистанцию до неприличия.

И тут на сцену вылетел Чацкий. Это был уже не «медитативный» Поттер. Он полыхал экспрессией, о которой так умоляла Гермиона, и невербальными заклинаниями. Очки Гарри съехали на кончик носа, а из палочки сыпались искры.

— Убери-от-нее-руки! — проревел он, сливая слова в один яростный рык, и с разворота ударил друга Оглушающим.

Алый луч прорезал пространство сцены. Рон, не успев договорить про «секрет», эффектно отлетел спиной в тот самый шкаф, за которым пряталась Гермиона. Мебель жалобно крякнула и начала медленно заваливаться.

Разговор Софьи и Чацкого, который по замыслу Грибоедова должен был искриться от недомолвок и скрытой страсти, в исполнении Гарри и Гермионы превратился в беседу двух случайных попутчиков, застрявших в сломанном лифте. Гермиона старательно обвиняла Гарри — дело для неё привычное и даже в чем-то успокаивающее, — но её реплики о его «грозном взгляде» и «резком тоне» разбивались о флегматичный вид Поттера. Гарри стоял с таким отсутствующим выражением лица, будто высчитывал в уме количество прыщей на спине у тролля.

Энтузиазм Грейнджер угасал, как свеча на сквозняке.

— Гарри, если ты сейчас же не начнешь подавать хоть какие-то признаки жизни, — прошипела она, наклонившись к нему так близко, что волосы защекотали ему нос, — я заставлю Рона домогаться Сьюзен на каждой репетиции. По пять дублей подряд! Ему всё равно, он о наличии тормозов знает только из газет, и то из раздела криминальной хроники.

Гарри внезапно вскинулся, и в его глазах вспыхнул настоящий, непритворный гнев.

— А ты этим наслаждаешься, да?! — возмутился он, и его голос наконец-то обрел нужную громкость и вибрацию. — Ты на него посмотри! Он так входит в роль, что того и гляди пригласит её в Хогсмид на глазах у всей школы! И ты ему потакаешь!

— Вот! — просияла Гермиона, торжествующе ткнув в него пальцем. — Вот нужные эмоции! Ревность, ярость, негодование! А теперь быстро, пока не остыл — по тексту!

Гарри скривил губы в гримасе глубочайшего отвращения, возвел глаза к заколдованному потолку Большого зала, отражавшему сейчас серое предгрозовое небо, и послушно начал, вкладывая в каждое слово личное негодование:

— Я странен? А кто не странен?! Разве люди, не обремененные совестью... То есть умом. Молчалин, например!.. Скотина! Сволочь! А еще друг называется!

Гермиона лишь едва заметно вздрогнула от такого экспромта, но решила не прерывать — динамика сцены была важнее точности до запятой. Она расправила плечи, приняла вид оскорбленной добродетели и произнесла свою реплику:

— Вы его плохо знаете...

И в её голосе отчетливо, почти физически ощутимо прозвучало: «Он гораздо, гораздо хуже, чем ты можешь себе представить».

Гарри страстно, почти неистово кивнул, и его очки опасно сползли на кончик носа.

— Ну конечно! — воскликнул он, обращаясь уже не столько к Софье, сколько к мирозданию. — Вот так живешь бок о бок годами и не знаешь, что твой лучший друг при первой же возможности начнет флиртовать с твоей же девушкой! Слава Мерлину, у Сьюзен всё в порядке с головой. Ни одна здравомыслящая ведьма не купится на эту болтовню про хаффлпаффские ритуалы и помаду!

— Гарри, — резко перебила его Гермиона, и в её голосе зазвучали опасные нотки. — Мне что, опять ставить Сьюзен у себя за спиной в качестве визуальной приманки? Следуй роли! Ты — Чацкий, я — Софья. Сейчас ты должен перейти к язвительному восхвалению Молчалина и выводу, что он меня недостоин. Хотя кто бы спорил...

Гарри мстительно улыбнулся. Эта улыбка не предвещала ничего хорошего — в ней сквозило торжество человека, нашедшего способ легально помучить ближнего.

— А давай сразу перейдем к твоему монологу? — предложил он с ядовитой любезностью. — Давай-давай, рассказывай, какой Рон простодушный, душевный и как он «нянчится со старичками». Про «кротость, ему присущую». А я послушаю. С огромным удовольствием!

Гермиона мучительно побледнела. На её лице отразилась такая гамма страданий, будто она только что проглотила горсть ирисок «слипнись-зубы» вперемешку с рвотными батончиками. Её даже слегка качнуло.

— А я говорил, — подытожил Поттер, складывая руки на груди и наблюдая за её реакцией с видом триумфатора. — Надо было ставить «Отелло». Придушила бы Рона, и все наши мучения закончились бы. По крайней мере — мои.

* * *

Третье явление третьего действия ознаменовалось новым глубоким затыком. На сцене столкнулись два человека, чей темперамент ни на йоту не соответствовал их амплуа; зато один из них всерьез ревновал, превращая классический диалог в разборку в гостиной Гриффиндора.

— Крадётся словно тать... — бормотал Гарри, и в его голосе слышался неподдельный Чацкий. Он мерил сцену шагами, подозрительно косясь на Рона. — И болтает как заведенный. Чем он вообще может привлечь адекватную девушку?

— Это Боунс-то адекватная? — невпопад удивился Рон. — Она меня чуть калекой не сделала, мадам Помфри мне синяк еле свела, а ты про адекватность...

— Следуй роли, саботажник! — донеслось из кулис ядовитое шипение Гермионы. Её лохматая голова на миг высунулась из-за бархатной шторы. — И ты, Поттер, прекрати путать слова. У нас высокая драма, а не вечер жалоб на жизнь!

Рон и Гарри переглянулись с таким мученическим видом, будто их заставляли голыми руками чистить логово соплохвостов.

— Это явно не моё амплуа, — заключил Рон, обращаясь скорее к пустому залу, чем к партнеру по сцене. — Я человек действия, а не вот этого... томного переглядывания.

— Нам с вами до сих пор не удалось поговорить! — Гарри наконец вспомнил, что он Чацкий, и выдал реплику с такой сердитой интонацией, будто предъявлял обвинение в краже ботинок. — Как вам живется? Радостно? Уютно?.. А вот мне — нет!

Гарри обвел рукой унылые декорации с таким видом, будто обвинял в своем дискомфорте лично Рона и всю русскую литературу девятнадцатого века.

— По-прежнему, — Рон вяло махнул рукой, окончательно запутавшись в тексте и перейдя на суровую правду жизни. — В моей жизни ничего не изменилось: «Ступефай», Жалящие, «Силенцио» и «Агуаменти». Стандартный список. Какое уж тут «уютно»?

— Надо добавить еще пару пунктов, — посоветовал Гарри, подходя к нему вплотную и глядя поверх очков с явной угрозой. — Например, репеллент против волокит. Чтобы некоторые держали руки при себе и не лезли к чужим Лизам.

— А! — спохватился Рон, судорожно пытаясь выудить из памяти хоть крупицу грибоедовского текста. — Мы же вообще-то репетируем... Хм. С тех пор как меня принял на службу Мал... Фамусов — не помню я его имени! — Он приосанился, стараясь придать лицу выражение крайней добродетели. — Меня трижды наградили.

— За что? — коротко и предельно недоверчиво вопросил Гарри. Он скрестил руки на груди, всем своим видом показывая, что скорее поверит в вегетарианство дракона, чем в награды Молчалина-Уизли.

— За мой девиз: «Умеренность и аккуратность», — выдал Рон с такой честной миной, что даже Малфой в кулисах поперхнулся. — Этого хватило. Главное — делать лицо попроще, и все верят. Работает безотказно.

— Дальше девиза дело не идет, я так понимаю, — мрачно заключил Гарри, бросая короткий взгляд в сторону кулис.

Гермиона, чеканя шаг, вышла на середину сцены. Её туфли издавали сухой, зловещий стук, предвещающий скорую расправу. Она остановилась между друзьями, и от её фигуры, казалось, начал исходить едва заметный пар.

— Опять, да? — спросила она железным голосом, от которого Шеймус в кулисах выронил саблю. — Почему на каждой репетиции, в любом явлении происходит одно и то же? Почему классика превращается в ваши личные счеты?

— Потому что состав труппы прежний? — невинно предположил Рон, глядя на неё широко распахнутыми глазами. — Костюмы новы, а предрассудки стары... Мы верны традициям, Гермиона.

— Это. Моя. Последняя. Постановка, — процедила она сквозь зубы так тихо, что это звучало страшнее любого крика. — Сделайте хотя бы вид, что играете роли, иначе я заставлю вас репетировать в костюмах флоббер-червей.

— Ла-а-адно, — протянул Рон, опасливо косясь на Гермиону. Та стояла, скрестив руки на груди и нетерпеливо притопывая ногой по гулкому настилу сцены, что в тишине Большого зала звучало как обратный отсчет перед взрывом. — Что там дальше, Гарри?

Гарри закатил глаза, мучительно вытягивая из памяти реплики, которые в его голове упорно перемешивались с реальными претензиями к Рону.

— Когда в делах — я не веселюсь. Когда развлекаюсь — дурачусь, — сообщил он Рону с таким видом, будто зачитывал смертный приговор. — Предпочитаю не смешивать. Есть такие люди, которые... — Поттер смерил Рона тяжелым взглядом. — Могут одновременно работать и валять дурака. Ненавижу таких... особей.

— Да ты сам такой! — возмутился Рон, на мгновение забыв, что он Молчалин. Но тут же спохватился и нацепил маску притворного смирения. — Впрочем, тут не вижу преступления, — совершенно искренне признал он. — Вот сам покойный Фома Фомич, знаком он вам?

— Ну, — хмуро отозвался Гарри, знавший только одного человека с созвучным именем. — Встречал. Мне не понравился. Жуткий тип.

— При трех министрах был большой начальник, — поведал Рон с нахальной ухмылкой, явно наслаждаясь ролью. — Пока не наткнулся на чей-то чугунок...

Гарри дернул углом рта и обвиняюще ткнул пальцем в Рона:

— Хорош! Пустейший человек, из самых бестолковых!

Это прозвучало настолько изумительно натурально, с такой искренней страстью, что Гермиона едва сдержалась от аплодисментов. Воздух на сцене наконец-то заискрил от настоящего конфликта.

— Как можно! — умилился Рон, картинно всплеснув руками. — Его манеру письма ставят в образец! Читали вы?

— Нет, — отрезал Гарри. — Если б не Софья, и Шекспира бы не прочел. С меня хватило школьной программы, и так голова пухнет.

— А я прочел, — важно уведомил Рон, поправляя повязку на руке. — Надо же мне было понять, что именно мы будем извращать на глазах у публики? Сочинительство — штука непростая.

— По-моему, вы к этому никакого труда не прикладываете, — Гарри окинул Рона скептическим взглядом. — У вас оно автоматически выходит. Природный дар нести чепуху.

Рон в ответ лишь обреченно вздохнул, и в этом вздохе слышалась вся тяжесть его многолетнего существования в тени чужих гениальных планов. Он опустил плечи, а его лицо приняло выражение такой глубокой, почти вековой покорности, что Джинни за кулисами жалостливо вздохнула.

— Не смею своё суждение высказывать, — произнес он, и в голосе его звучало неподдельное страдание.

Гарри, пораженный этой внезапной переменой, поднял брови. В его взгляде Чацкий наконец-то встретился с Поттером, искренне не понимающим, с каких это пор у Уизли закончились аргументы.

— Да вы что? — почти с вызовом бросил он. — Что вам прятать? Откуда эта внезапная скромность?

— В моем возрасте не положено иметь своего мнения, — мрачно уронил Рон, глядя в пол так, словно там была начертана его судьба.

В Большом зале на мгновение повисла звенящая тишина. И тут Гермиона, стоявшая у края сцены с занесенной для очередного замечания палочкой, не выдержала. Она отложила палочку на столик и звонко, искренне зааплодировала. Её глаза сияли — это было именно то, что она хотела услышать, вне зависимости от обстоятельств.

— По крайней мере, Грейнджер в этом абсолютно уверена, — не меняя скорбного выражения лица, закончил Рон, и его взгляд на долю секунды пересекся с торжествующей Гермионой.

* * *

Динамика на сцене Большого зала внезапно обрела ту самую остроту, к которой стремилась Гермиона, хоть и не совсем законными методами. Невилл в сюртуке явно не по размеру выглядел как человек, мечтающий о немедленной трансфигурации в кактус, лишь бы не слышать голос своей сценической супруги. Панси Паркинсон, напротив, расцвела ядовитым цветом. Облачённая в шелка, носимые с грацией потомственной змеи, она буквально купалась в роли Натальи Дмитриевны.

— Планктон Михайлович склонен к занятиям, которые давно устарели, — сообщила Панси, окинув Поттера взглядом, полным светского презрения. — Таким образом он создаёт себе репутацию благообразного увальня. По утрам только скучает. Ничего, я умею развеять уныние: медикаменты в этом плане очень эффективны...

Панси на мгновение запнулась, и её лицо подёрнулось тенью искренней меланхолии. Она всё ещё скорбела по утраченным возможностям в лазарете, откуда её выставили с позором за подвиги на ниве экспериментов над товарищами по факультету.

— А кто, друг мой, держит тебя дома? — спросил Гарри, обращаясь к Невиллу через голову Панси. Он смотрел на друга со спокойным сочувствием ветерана, знающего, что такое плен. — Ну, кроме жены?

— Планктон Михайлович здоровьем слаб, — Панси продолжала втаптывать достоинство Невилла в доски сцены, даже не давая ему открыть рот. — Голова у него болит. И ревматизм мучает. Впрочем, я знаю отличное средство... Уже провела клинические испытания: пациент, конечно, весь покрылся зелёными пятнами, зато никакого ревматизма. Его, правда, и прежде не было, но профилактика необходима.

— Пусть займётся спортом, — посоветовал Гарри с видом целителя-недоучки. — В деревню, в тёплый край, подальше от жены. Метлу не предлагаю, знаю, он с ней не дружит... Зато на ней быстрее.

— Планктон Михайлович контроль любит, — отрезала Панси, смерив мужа взглядом, от которого даже камни Хогвартса должны были покрыться инеем. — Без меня он пропадёт в ближайшей канаве. Не скажу, что я как-то переживаю по этому поводу, но мне категорически не идёт чёрный.

Гарри посмотрел на Панси даже с некоторым восхищением — такая концентрация яда была по-своему эстетична.

— Вот чудак, — Гарри повернулся к Невиллу, пытаясь вызвать в нём хоть каплю былого гриффиндорского духа. — А помнишь прежнее?

Невилл лишь молча, с отчаянием в глазах, помотал головой. Его шея, зажатая тугим воротником, покраснела.

— Невилл! Почему ты молчишь? Сейчас твоя реплика! — яростный выкрик Гермионы из-за кулис заставил всех вздрогнуть. — Панси не может всё делать за тебя!

— Потому что он — планктон, — с глубоким удовольствием объявила Панси, поворачиваясь к кулисам и победоносно вскидывая подбородок. — И перед выходом я наложила на него «Силенцио». Чтобы не портил мне мизансцену.

Выход князя Тугоуховского в сопровождении его монументального семейства превратил сцену Большого зала в подобие вокзала во время эвакуации. Ханна Эбботт тащила на себе Гойла с таким выражением лица, будто это был не «князь», а мешок с гнилым картофелем, который ей завещали охранять до конца дней. Не следовало её винить: Гойл в парадном сюртуке напоминал не столько аристократа, сколько плохо отёсанную колонну. Он не просто демонстрировал глухоту — он излучал такое тотальное отсутствие мыслительной деятельности, что казалось, само пространство вокруг него начинает деградировать.

Гермиона за кулисами издавала звуки, средние между скрежетом ржавых петель и шипением рассерженного дементора. Она вцепилась в занавес, костяшки её пальцев побелели.

Но Гарри было не до неё. Его накрыла волна экзистенциального ужаса, заставившая на время забыть о ревности. Он судорожно вцепился в локоть Рона, ища опору в единственном человеке, чьё присутствие ещё связывало его с реальностью.

— Рон, — прошептал Гарри, и его голос сорвался на мистический шёпот. Он не сводил широко распахнутых глаз с галдящей толпы Тугоуховых. — Рон, посмотри на них...

Рон послушно прищурился, разглядывая почтенное семейство интеллектуальных инвалидов. Княжны, разодетые в вырвиглазные шелка, создавали невыносимый визуальный шум.

— Да, несколько нетипичное зрелище, — согласился Рон с видом эксперта-антрополога. — Сёстры Патил в роли дочерей Гойла — это уже само по себе тянет на орден Мерлина. А та, что пытается перекусить веер... это Вейн?

— Да, — подтвердил Гарри, и его зрачки сузились. — Ромильда. А вон та носатая — Макдугал. Но ты посмотри! Сколько я ни считаю, их всё время шесть!

— Так их вроде столько и должно быть по сценарию, нет? — удивился Рон, потирая подбородок. — Гермиона ещё неделю назад орала, что Шеймус «князь Тугоуховский с женой и шестью дочерьми».

— Но откуда взялась шестая?! — Гарри почти перешёл на хрип, вцепившись в рукав Молчалина. — Посмотри же внимательно! Две Патил, Макдугал, Вейн и Гринграсс... Это четверо плюс одна. Должно быть пять актрис, а их на сцене шесть! Это опять Гринграсс! Её две!

— Хм, — Рон глубоко задумался, пытаясь пересчитать дочерей Гойла по головам и, ровно так же, как и Гарри, сбиваясь. — Значит, всё-таки Маховик времени? Хотя странно... Гринграсс как будто одна, а головы две... А, чёрт с ней, у меня есть дела поважнее...

* * *

Гарри, едва переживший столкновение с экзистенциальным ужасом в виде двоящейся Гринграсс, столкнулся с чем-то поистине космическим — явлением графинь Хрюминых. Джинни в образе почтительной внучки железной хваткой вела под руку Лаванду Браун. Лаванда, чей чепец съехал на бровь, выглядела так, будто её ведут не на бал, а на эшафот, и едва не плакала.

— Что ты хнычешь? — громким шёпотом подбадривала её Джинни, и в её голосе слышался азарт охотницы. — Подумаешь, платье уродское. Это ещё цветочки! Вот на премьере тебя так загримируют под столетнюю старуху, что зеркало треснет от ужаса...

Лаванда издала горестный, надломленный стон, который идеально вписался в акустику Большого зала.

— А я вот так живу, — продолжала Джинни, игнорируя чужие страдания. — У меня невестка — француженка, ведьма и вейла. Это в боевом смысле как трезубец против копья. И я очень надеюсь, что она будет в зале, когда дело дойдёт до премьеры. Билл, конечно, немного огорчится, увидев мою пародию, но я просто не могу упустить такой шанс...

— Джинни! — гаркнула Гермиона, чьё терпение уже не просто лопнуло, а рассыпалось в прах. — Иногда мне кажется, что у вас с Роном один язык на двоих, и это явно не английский, а какой-то диалект для доведения меня до инфаркта! На позицию! Живо!

Джинни, не меняя безмятежного выражения лица, буквально подволокла упирающуюся Лаванду к монументальному семейству Гойло-Эбботтов.

— Мы первые! — с хищным удовольствием провозгласила Уизли, оглядывая присутствующих сквозь лорнет. — Впрочем, я не вижу совершенно никого достойного внимания. Гранд-маман, поглядите, тут какие-то пустые места... Кажется, мебель расставили неудачно.

Ханна Эбботт отнеслась к этому вопиющему хамству с полным равнодушием. С тех пор как её партнёром по сцене стал Гойл, чьё присутствие напоминало о вечности и энтропии, её печаль не могли развеять никакие подколки.

— Нас за ничто считают, — ровным, безэмоциональным голосом отозвалась Ханна, глядя куда-то сквозь Джинни. — Не могу винить. Я бы на их месте тоже сделала вид, что нас не существует.

Атмосфера на сцене накалялась: между «двумя Гринграсс», плачущей Лавандой и впавшей в апатию Ханной начинал зарождаться тот самый абсурд, который Гермиона так опрометчиво вызвала к жизни.

— Мусьё Чацкой, — намеренно коверкая слова и растягивая гласные на манер Флёр, пропела Джинни. Она сделала вид, что поправляет перо на головном уборе. — Вы в столице? Совершенно не изменились, разве что немножко расцарапаны... Это последствие водных процедур? Или вы сражались с русалками в нашем озере?

Гарри уныло поглядел на неё сквозь запотевшие очки. Его взгляд то и дело соскальзывал за спину Джинни, где разноцветные подолы сестёр Тугоуховских неудержимо захватывали территорию.

— Сколько дочерей у Гойла? — спросил он севшим голосом.

Джинни на миг озадачилась, её светская маска дала трещину, обнажив истинное недоумение.

— Да вроде ни одной, — ответила она, прикидывая в уме генеалогическое древо Гойла. — Хм. Ты имеешь в виду князя? По сценарию шесть должно быть. А что, кто-то сбежал?

Гарри помотал головой, словно мул, одолеваемый назойливыми слепнями. Образ шести (или уже семи?!) девиц Тугоуховских пульсировал перед глазами, угрожая окончательно вытеснить остатки здравого смысла.

— Гермиона вас убьёт, — злорадно прошептала Лаванда из-под своего необъятного чепца. Она сжала кулаки, и её плечи мелко дрожали от подавляемых рыданий. — Это не репетиция, это ваши какие-то внутренние тараканы. Зачем я в это ввязалась? Я должна была играть Джульетту, а не подыгрывать этому цирку...

— Ты хотела блистать, — уверенно заявила Джинни, вновь вживаясь в роль язвительной внучки. — Кстати, мусьё Чацкой, вы ещё не женились? А то мы как-то опять забыли про сценарий, и Гермиона скоро начнёт плеваться искрами.

Гарри, всё ещё мучимый вопросом мистического количества дочерей князя, ответил с честностью приговорённого:

— Я женюсь. Мы со Сьюзен договорились: сначала доучимся, а года через два обвенчаемся...

Гермиона за кулисами издала звук, похожий на предсмертный стон парового двигателя.

Количество репетиций было жёстко ограничено расписанием, и поэтому ей приходилось выносить это издевательство над классикой, впиваясь ногтями в ладони, чтобы не выскочить на сцену с каким-нибудь проклятием массового поражения.

* * *

Наконец грянул Вавилон. «Тупая массовка» пришла в движение, создавая на сцене Большого зала брожение, достойное котла с испорченным зельем. Эрни Макмиллан, который в обычной жизни изъяснялся так, будто каждое утро проглатывал по томику стихов, со сценическим искусством справлялся туго. Он метался между актёрами с видом человека, который безуспешно пытается продать страховку от пожара во время извержения вулкана.

Невилл, в свою очередь, обнаружил в себе целый букет новых фобий: к привычной неуверенности добавились острый страх сцены и тяжёлая гинофобия, выработанная на кипении Грейнджер и яде Паркинсон. Он гнал Эрни прочь с таким отчаянием в глазах, словно хотел составить ему компанию в бегстве до самой границы школьных земель.

Но, конечно, всех затмила Луна.

Она вплыла в толпу гостей с безмятежным видом исследователя, только что посетившего семинар по сверхъестественным явлениям в канализациях Лондона. Дин Томас, семенивший за её плечом в экзотическом наряде, добавлял картине пугающую достоверность. Луна остановилась перед Малфоем, который от её пристального взгляда попытался втянуть голову в жабо.

— Мне нелегко было до вас добраться, — сообщила Луна с прелестной, совершенно неуместной улыбкой. Её голос звучал так, будто она ведала тайны мироздания, а не жаловалась на дорогу. — В мои шестьдесят... с чем-то лет. Но я очень рада тебя видеть, племянник. А почему у тебя ухо такое красное? Оно пульсирует, это наверняка из-за невидимых уховёрток. Смотри, я взяла с собой собачку и обезьянку.

— Собачку и арапку! — громким шёпотом поправила Джинни, прикрываясь веером. — Луна, это же политически некорректно и просто оскорбительно. Я понимаю, что на живом шпице тебе сэкономили, но...

— Гермиона обещала трансфигурировать собаку прямо на премьере, — беспечно отозвалась Луна, поправляя Дину воротник. — А пока Дин играет за двоих. Он удивительно органичен в этой двойственности. Ты ведь неплохо справляешься... да, Дин?

Дин Томас, который к этому моменту уже настолько преуспел в имитации языкового барьера, что начал пугать окружающих, лишь молча и согласно кивнул. Его лицо сохраняло стоическое спокойствие, и лишь дёргающийся глаз выдавал тихий ужас перед финальной сценой, где Рон, согласно роли, должен был чесать его за ухом.

Буря диалогов невпопад окончательно превратила сцену в филиал психиатрического отделения больницы Святого Мунго. Мельтешение неуклюжих платьев создавало эффект хаотичного калейдоскопа, а актёры, отыграв свои реплики, пытались технично покинуть сцену, больше напоминая дезертиров, уходящих огородами.

Наконец Рон с видом истинного ценителя редких пород галантно почесал Дина Томаса за ухом.

— Какая шёлковая шёрстка, — восторженно похвалил он, пока Дин стоически разглядывал трещину в полу.

Луна блаженно улыбнулась.

— Спасибо за комплимент, — поблагодарила она воздушным голосом. — Я всегда тщательно ухаживаю за шерстью своих питомцев.

В этот миг Гермиона осознала свою ошибку. Гарри, конечно, ошибался: «Отелло» — это слишком мелко. Надо было ставить «Тита Андроника». ⁽¹⁾

* * *

Наступило время очередного, лишённого искры жизни диалога Софьи и Чацкого. Гермиона стояла посреди этого пепелища высокого искусства, чувствуя, как мир расслаивается на фрагменты под напором неадекватности труппы.

— Ну, — сказал Гарри, глядя на то, как Дин и Рон расходятся в разные стороны. — Очень в стиле Молчалина: делать так, как велят, но с ровно обратным результатом. Зато Хлёстова всем довольна, но у неё это по жизни так — она и пожару в библиотеке будет улыбаться.

Гермиона страдальчески закатила глаза. Её Чацкий безусловно злословил, попадая в интонации Грибоедова, но делал это с таким равнодушием, будто читал меню в столовой, где всё безнадёжно пересолено.

— Извольте прекратить! — велела она, и её голос дрогнул от смеси ярости и бессилия. — И проявите уже каплю... хоть чего-нибудь!

— Ну, хотите? — угрюмо ответил Гарри, поправляя очки и наконец-то глядя прямо на неё. — Я вот считаю, что Молчалин и Хлёстова — отличный тандем. Он ёрничает на постоянной основе с полным осознанием дела, а она говорит гадости с видом святой ангелицы. Взаимоподдержка! Только вместе они совершенно невыносимы. Ты, впрочем, ещё хуже... — он на мгновение запнулся. — А, ну и ещё он очень ловко почесал за ухом арапку. Прямо убедительно до мурашек.

Гермиона застыла, не зная, радоваться ли долгожданной дерзости в его голосе или начать готовить приказ о расстреле зубочистками.

* * *

Когда дело дошло до официального утверждения психиатрического диагноза Поттера, Гермиона внезапно выдала то, чего сама от себя не ожидала. Она стояла на краю сцены, и в свете магических факелов её тень казалась огромной и зловещей.

— Этот человек... — начала она, глядя в пустой, гулкий зал с такой искренней горечью, будто жаловалась самой судьбе. — Этот человек всегда находит способ испортить мне настроение. Никакого энтузиазма, ноль эмоций и совершенное равнодушие ко всему, кроме своего уютного гнезда. Это не человек, это пингвин какой-то!

Терри Бут, игравший Г. N., покорно подошёл к режиссёру. Он выглядел как человек, который случайно забрёл на чужую исповедь и теперь мечтает лишь об одном — остаться незамеченным.

— Э-э-э, вы в размышленье... — пробормотал он, старательно игнорируя реплику про пингвина и молясь, чтобы Гермиона не трансфигурировала его в ту же птицу.

Гермиона с трудом сфокусировала на нём взгляд. Её зрачки расширились от творческого и нервного истощения.

— Я думаю о Чацком, — процедила она сквозь зубы. — Они с Молчалиным скоро окончательно сведут меня с ума.

— Как он вам нынче, после скитаний? — спросил Терри. Образцовый отличник, он выучил сценарий до последней запятой и теперь пребывал в полном ступоре оттого, что реальность пошла вразнос.

— Он не в своём уме, — не колеблясь, заключила Гермиона. В её голосе прозвучал приговор, не подлежащий обжалованию. — Если, конечно, в его случае вообще корректно говорить об «уме» как о чём-то существующем.

Терри страдальчески посмотрел на режиссёра, чья вменяемость сейчас тоже вызывала большие вопросы.

— С ума сошёл? — робко предположил он, надеясь на правильный ответ.

— Бесповоротно! — подтвердила Гермиона, и её волосы, казалось, ещё сильнее распушились от возмущения. — Дальше ехать некуда. Он меня уже достал со своей Гринграсс и её почкованием!

Терри начал медленно пятиться, надеясь слиться с декорацией шкафа. Грейнджер пристально, почти пугающе на него посмотрела.

— Я сама сейчас выгляжу неадекватно, да? — озабоченно нахмурилась она, внезапно осознав, что сценарий Грибоедова только что окончательно смешался с её личными обидами.

Терри яростно замотал головой, рискуя свернуть шею.

— Как можно! — выпалил он. Сценарий служил ему единственным якорем в этом океане абсурда.

— Ладно, иди, — Гермиона бессильно махнула на него рукой, и её плечи поникли. — Репетиция окончена. Разбегайтесь, пока я не начала кусаться.

Труппа замерла, не веря своему счастью, а затем с тихим шелестом и топотом начала испаряться со сцены.

1) На всякий случай: «Тит Андроник» — самая простая и одновременно самая кровавая пьеса Шекспира. Её итоговый баланс: четырнадцать убийств, тридцать четыре трупа, три отрубленные руки, один отрезанный язык и пара пирогов с очень нестандартной начинкой.

Вернуться к тексту

Дальнейшие явления внезапно прошли как по нотам и уложились в пару кратких репетиций. Произошло это, очевидно, из-за того, что обсуждение чужого сумасшествия в Хогвартсе считалось делом совершенно обыденным. Психами в замке назначали всех подряд, от директоров до первокурсников, и не то чтобы совсем безосновательно. Кулуарное шипение за спиной Чацкого давалось труппе легче всего — это оказалось их естественной средой обитания.

Этот в высшей мере странный спектакль, напоминающий пазл, детали в который загоняли пудовым молотом, всё же дожил до премьеры. Зал был набит до отказа: от преподавательского стола, где Снейп уже приготовил лицо величайшего мученика в истории человечества, до задних рядов, занятых восторженными младшекурсниками.

Тем не менее, несмотря на практически полное несоответствие всему на свете, спектакль выглядел в глазах зрителей не столь безумно, как прошлые премьеры кружка. Актёры, доведённые Гермионой до полного изнеможения, не смеялись на сцене, не пинались и даже — о чудо! — немножко помнили свои реплики.

Гарри Поттер в лучах магических софитов играл ревнивца воистину пугающе убедительно. Вектор его ярости, правда, по-прежнему оставался направлен не на изменчивую Софью, а куда-то в сторону кулис, где Молчалин-Уизли меланхолично ожидал финала пьесы. Софья-Гермиона демонстрировала ледяную холодность, перемежающуюся вспышками огненной страсти, которая в её исполнении выглядела как ненависть, смешанная с чистой яростью в пропорции один к одному.

Гойл превзошёл сам себя: он предстал настолько тугоухим князем, что производил впечатление ещё и глубоко немого, зато органично вписывался в ландшафт сцены. Ханна выглядела измученной ровно настолько, насколько должна быть мать шестерых дочерей, особенно если две из них — это одна и та же Гринграсс.

Таким образом, скрипя и подрагивая, как ветхая карета на ухабах, спектакль благополучно доехал до двенадцатого явления четвёртого действия.

За кулисами пахло жжёными перьями и валерьянкой. Чацкий-Гарри замер в тени декораций, сжимая палочку так, что костяшки белели под кружевными манжетами. На сцене Лиза-Сьюзен подавала знак Молчалину.

Рон, уже неоднократно получавший от Сьюзен увесистые затрещины, в отличие от Малфоя нисколько этим не огорчался. Напротив, он замер на лестнице с восторгом классического злодея из дешёвого балагана. В тени бутафорской колонны, едва сдерживая рычание, затаился Чацкий-Гарри, чьи пальцы на рукояти палочки побелели от напряжения.

— Вы, сударь, — ледяным тоном начала Сьюзен, которую Рональд за время репетиций достал лишь немногим меньше, чем Гермиону, — своим невыносимым поведением уже довели барышню до крайнего отчаяния.

— Очень меня она волнует, — фыркнул Рон, одергивая жабо с видом человека, которому глубоко плевать на чувства наследниц. Он подался вперёд, и его глаза хищно блеснули в свете рампы. — А вот ты...

Гарри, невидимый для актёров, но прекрасно заметный первым рядам, потряс в воздухе кулаками, беззвучно артикулируя нечто явно нецензурное.

— Кто бы поверил, что это прелестное личико ещё не заливало румянцем любви? — пророкотал Рон своим самым вкрадчивым, паточным тоном, от которого у половины женской части зала пошли мурашки ярости и желания надавать ему по ушам.

Сьюзен взглянула на него с таким плохо скрытым отвращением, будто перед ней был не Молчалин, а особенно склизкий флоббер-червь.

— Если уж ухаживаете за одной девушкой, — сухо отрезала она, и в её голосе зазвенела сталь, — извольте уделять время только ей. А то вместо свадебных колоколов по вам зазвонит похоронный. Причём очень скоро.

Эта угроза была не совсем по сценарию, но настолько органично вписалась в контекст их отношений, что Гермиона за кулисами даже не пикнула.

— Свадьба?! — Рон изобразил такой натуральный, экзистенциальный ужас, что зрители в первом ряду невольно подались назад. — С кем?!

— Да с барышней! — сердито бросила Сьюзен, упирая руки в бока. — Она спит и видит, когда вы наконец на ней женитесь и станете её законным мужем.

Это было настолько откровенной ложью (учитывая, что «барышня» Грейнджер в этот момент за кулисами судорожно сжимала флакон с успокоительным), что по залу прошло волнообразное движение. Гриффиндорцы дружно хмыкнули, а слизеринцы затаили дыхание.

— Ах! — Рон всплеснул руками с таким драматизмом, будто отряхивался от налипшей грязи. — Это?! Да я ей всего самого хорошего желаю, честное слово! Любила же она этого... Чацкого, бог весть почему — вот и меня разлюбит, дело нехитрое. Мне на неё даже глядеть-то неприятно. А как с тобою наедине останусь, вот тут меня всего и пробирает!

Он сделал шаг к Сьюзен, и полы его сюртука взметнулись, как крылья гигантской рыжей летучей мыши.

— Какая низость, — пробормотала Сьюзен. Она осторожно уклонилась от нахлынувшего энтузиазма Уизли, выставив вперёд локоть как жёсткое заграждение.

— Подлец! — глухо подтвердил из-за колонны Гарри. В его взоре, метавшем искры сквозь стёкла очков, читалось ещё как минимум пару сотен уничтожительных эпитетов, которые явно не поместились бы в классический двенадцатисложник.

— Есть ли у вас совесть? — почти равнодушно спросила Сьюзен, прикидывая, не пора ли применить физическую силу.

— Нет! — честно и с облегчением признал Рон. Он настолько вымотался от этой бесконечной примерки чужой шкуры, что теперь безжалостно резал реплики, пользуясь тем, что Гермиона за кулисами не могла выбежать и задушить его при полном зале. — Совершенно нету! Кручу любовь с бариновой дочкой исключительно ради карьерного роста и по долгу службы. Ну что, пойдём к нашей самодуре? Будем одаривать её неземной любовью, пока она не начала швыряться книжками? Дай я тебя хоть приобниму на дорожку...

Рон потянулся к Сьюзен, растопырив руки, как медведь, учуявший мёд.

Гарри за колонной широко раскрыл рот в беззвучном припадке ярости. Его лицо приобрело оттенок спелого граната, а рука с палочкой задрожала так сильно, что декоративная колонна опасно пошатнулась. Зрители в первом ряду замерли: всем было ясно, что «Чацкий» сейчас перейдёт к немедленной аннигиляции «Молчалина».

Тут на вершине лестницы, словно мстительное божество в кружевах, явилась торжествующая Софья. Гермиона выглядела так, будто этот момент был вершиной всей её жизни — наконец-то она могла легально высказать Уизли всё, что накопилось за годы дружбы, не боясь обидеть его маму.

— Ужа-а-асный человек! — восторженно возопила она, картинно и обрекающе указывая на Рона пальцем. Рука её не дрожала. — Я всё слышала! Каждое слово! Мерзавец! Проходимец! Лжец! Мне за вас стыдно! Вы...

Гермиона на мгновение прикрыла глаза, буквально впитывая в себя сладость этого мгновения. Рон, сунув руки в карманы сюртука, даже не думал изображать раскаяние или оправдываться. Он стоял с видом человека, который наконец-то дождался конца длинной очереди в министерстве.

— Молчите! — продолжала Гермиона со страстью, от которой пламя немногочисленных свечей в зале пригнулось к фитилям. — Я на всё готова! Всё выскажу! У вас что ни слово — сплошное враньё! Вы, верно, думали, я слезами зальюсь?! А вот нет!

— Да я уж вижу — вы в полном восторге, — беспечно бросил Рон, ковырнув носком ботинка половицу.

— Выметайтесь из моего дома, чтобы я вас больше не видела ни-ког-да! — Гермиона вошла в такой раж, что её голос зазвенел под самым потолком, пугая сов в совятнике. — Чтобы даже на слуху вас не было! Даже мимо дома не проходите! И скажите спасибо, что я добрая — была бы злая, вы бы у меня и кнута получили! На конюшне! Прямо по рыжей спине!

Рон демонстративно закатил глаза, всем своим видом показывая: «Ну, началось».

— И скажите спасибо, — вдруг вспомнила Гермиона, что она вообще-то играет Софью, а не просто отчитывает Рона за разгильдяйство, — что здесь нет Чацкого!

— Я здесь! — немедленно выскочил из-за колонны Гарри. Он ждал этой секунды как манны небесной, получив наконец законное право выйти из сумрака. — И я в ярости!

Вместо того чтобы, согласно сценарию, обрушить праведный гнев на вероломную Софью, Гарри с перекошенным от ревности лицом ткнул пальцем прямо в грудь Рона. В зале повисла мёртвая тишина — зрители почуяли, что сейчас классический Грибоедов окончательно превратится в гриффиндорскую потасовку.

Рон с силой взмахнул руками, окончательно отбрасывая в сторону маску подобострастного секретаря. На сцене Большого зала больше не было Молчалина — там стоял Рональд Уизли, достигший точки кипения.

— Ну, сговорились! А сами-то куда как хороши! — громко, на весь зал, чеканя каждое слово, сообщил он. — Вы, Софья, крутили романчик с секретарём прямо под носом у папеньки — чего уж там, у такого олуха! А вы, господин Чацкий, вообще помешанный со своими дочерьми князя и вечной скорбью на лице. Как я вас терплю все эти годы — загадочно! Наперебой обвиняете меня во всём, а у самих в головах тараканы размером с синего кита.

Рон резко развернулся к опешившему Гарри, который от такой тирады даже выронил палочку.

— И что бы ты там себе ни думал, я вовсе не волочился за Лизой. Очень оно мне надо! Я, в отличие от некоторых, не мазохист. У Сьюзен удар справа сильнее, чем у Крама.

Гермиона стояла, открыв рот и позабыв все гневные тирады Грибоедова. Она напоминала статую Софьи, которую забыли заколдовать.

— Семь лет! — воскликнул Рон, подняв руки к заколдованному потолку, где сейчас сгущались настоящие грозовые тучи. — Семь лет дебильного энтузиазма, страданий на пустом месте и бесконечных воплей! Полгода этого грёбаного театра! Если бы за долготерпение давали Нобелевскую премию мира, я бы уже был трижды лауреатом! Да, я мерзавец, циник и нахал, но даже я этого не заслужил!

Зал замер в таком глубоком, звенящем потрясении, что было слышно, как на кухне домовики роняют половники. Даже Снейп за преподавательским столом оценил масштаб деконструкции образа Молчалина.

— А вы?! — Рон внезапно обернулся к зрителям, обведя ряды яростным взглядом. — Вы думаете, вы лучше меня? Вот уж нет: вы тоже британские волшебники!

Он сорвал с себя нелепый шейный платок и швырнул его на пол.

* * *

— Я гений, — самодовольно выдохнул Рон, глядя прямо в занавес, упавший перед его лицом. — Вне всяких сомнений. Это был триумф.

Но триумф длился недолго. Гермиона, чья нервная система окончательно превратилась в оголённый провод, издала вопль, от которого в подземельях наверняка взорвалось пара банок из коллекции маринадов Снейпа. Грейнджер совершила акробатический прыжок с лестницы, пролетев не менее шести футов, и всем весом обрушилась на Рональда, впечатывая его в сцену. Пыль взметнулась столбом.

Из кулис, придерживая пышные юбки графини, стремительно вылетела Джинни.

— Гермиона! — крикнула она, притормаживая у кучи-малы из помятых кружев, взбешённого режиссёра и одного «триумфатора». — Не бей его так! Прекрати!

— Правильно, — кивнула Сьюзен, подходя ближе и с интересом наблюдая за тем, как Грейнджер пытается завязать пальцы Рона узлом. — Ногами его, Гермиона!

Гермиона, оседлав поверженного «секретаря», старательно и целеустремлённо его душила, бормоча как одержимая.

Гарри в этот момент как никогда чувствовал близость к той самой спокойной жизни, о которой так долго мечтал. Однако Джинни, призвав на помощь монументальную чету Тугоуховских-Гойлов, всё же оттащила разъярённого режиссёра от «невинной жертвы».

Пока труппа, утопая в шуме и криках, пыталась сосчитать потери, Гарри тихо отдрейфовал к ящикам с реквизитом. Он уселся на один из них в позе мудреца, меланхолично наблюдая за мельтешением юбок и разлетающимися веерами. Вскоре к нему, точно такие же беженцы от великого искусства, присоединились Дин Томас и Драко Малфой.

Увидев Драко, Гарри встрепенулся. В нём проснулся не боец, а исследователь.

— Малфой, — позвал Поттер, поправляя очки. — Сколько дочерей у Гойла?

— Шестеро, — послушно и как-то совсем по-домашнему ответил Драко, вытирая пот со лба серым от пыли кружевным платком.

— Назови их по именам, — потребовал Гарри.

— Патил Парвати, Патил Падма, — принялся загибать пальцы Малфой. — Та носатая с Рейвенкло — Макдугал, кажется. Ваша пятикурсница... и Гринграсс.

— Ну! — Гарри подался вперёд. — Это пятеро. Кто шестая?!

— Дафна Гринграсс... — продолжил Драко.

— А я думал, она Дульсинея, — вставил Дин Томас, задумчиво разглядывая свою «арапскую» туфлю.

— ...и Астория Гринграсс, — закончил Драко, глядя на Гарри как на идиота.

— Так их двое?! — с таким облегчением выдохнул Гарри, что, казалось, его лёгкие уменьшились вдвое. — А я думал, Рон с Гермионой меня окончательно с ума свели. Ну надо же, они совершенно неотличимы!

— Астория вообще-то ниже ростом, — педантично заметил Драко, поправляя жабо. — И волосы у неё светлее, и осанка совсем другая. Но их все почему-то путают. Я, по-моему, вообще единственный на факультете, кто помнит их имена и различает лица. Странно это всё.

Гарри задумчиво посмотрел в сторону, где «дочери Гойла» стайкой проплывали за кулисы. Вычленить момент, когда одна Гринграсс распадалась на двух, по-прежнему было невозможно.

— А, — махнул он рукой, окончательно приходя в норму. — Чёрт с ними. У меня есть дела поважнее.

Он спрыгнул с ящика и посмотрел на выход. Похоже, премьера закончилась, и теперь самое время было найти Сьюзен.

Вскоре учёба в Хогвартсе окончилась, и пути труппы разошлись. Каждый нашёл пристанище согласно своим талантам: кто-то штурмовал карьерные лестницы Министерства, кто-то исследовал границы гедонизма на Лазурном берегу, а кто-то просто наслаждался тишиной, в которой не было криков «Упал! Убился!».

И только один человек профессионально посвятил себя сцене.

Рон Уизли, чьё творческое «я» окончательно утвердилось в тот судьбоносный вечер под бархатным занавесом, порвал с обыденностью. Он изобрёл новое направление искусства — терарт, театральный арт-терроризм. Его метод заключался в тотальном игнорировании сценария и доведении партнёров по сцене до состояния искренней, неподдельной истерики, которую публика принимала за высшую степень драматизма.

Рон кочевал из театра в театр, оставляя за собой шлейф из уволившихся режиссёров и восторженных отзывов критиков. Он выступал перед магами и магглами, одинаково успешно доказывая и тем, и другим, что классика — это лишь черновик для его импровизаций. Его выгоняли из «Глобуса», его проклинали в Ковент-Гардене, но билеты на его спектакли перепродавались за баснословные суммы.

Гарри и Сьюзен, читая в газетах об очередном «триумфальном скандале» Уизли, лишь облегчённо вздыхали, радуясь, что находятся по другую сторону рампы.

И только Гермиона Грейнджер, ставшая серьёзным и уважаемым чиновником, порой просыпалась среди ночи в холодном поту. Она садилась в кровати, прислушиваясь к шорохам в темноте, и с ужасом шептала, осознавая масштаб содеянного:

— Я создала монстра...