Запреты против чувств? (гет)

Кабинет Громова находился на двадцать втором этаже, в самой сердцевине башни. Сюда не доносился шум города, здесь не было лишних звуков — только приглушённый гул вентиляции и тихое поскрипывание кожаных кресел. Из огромных окон открывался вид на весь центр: реку, шпили Административного корпуса, серые ленты эстакад и, где-то далеко на горизонте, спальные районы, где жили те самые люди, ради которых всё это, по идее, затевалось.

Артём и Нэвви вошли ровно в десять. Без пятнадцати они уже сидели в приёмной, где секретарша с лицом, не выражающим ничего, предложила им чай или кофе. Нэвви попросила чай с мятой. Артём отказался. Он сидел прямой, как струна, и только его пальцы, сцепленные на коленях, выдавали напряжение. Нэвви, напротив, казалась совершенно спокойной. На ней был простой серый свитер, джинсы, волосы собраны в низкий хвост. Никакой «парадной» одежды, никакой попытки понравиться или защититься. Она пришла как есть.

Громов встретил их у двери. Это был неожиданный жест — глава фракции редко вставал ради гостей. Он был чуть выше Артёма, с плотной фигурой человека, который следит за собой, но уже не скрывает возраста. Его лицо, казалось, было вылеплено из того же материала, что и здание — холодного, непроницаемого, прочного.

— Артём Владимирович, — кивнул он, пожимая руку. — И Ева… простите, Нэвви. Я правильно обращаюсь?

— Можно просто Нэвви, — она улыбнулась. — Или Ева. Как вам удобнее.

— Нэвви, так Нэвви, — Громов указал на кресла напротив своего стола. — Присаживайтесь.

Они сели. Громов занял своё место, откинулся на спинку и сложил руки на столе. Он не торопился начинать. Секунд тридцать он просто смотрел на них, переводя взгляд с Артёма на Нэвви и обратно. Это был старый приём — выдержать паузу, заставить гостя нервничать, заговорить первым, выдать себя. Но Нэвви молчала. Артём тоже.

Громов, кажется, оценил.

— Я пригласил вас неформально, — начал он. — Никаких протоколов, никаких стенограмм. Просто хочу понять, с кем имею дело. Особенно, — он посмотрел на Нэвви, — с вами. Потому что после вашего эфира у Калинина вы стали… как бы это сказать… публичной фигурой. А публичные фигуры, знаете ли, требуют внимания.

— Я не считаю себя публичной фигурой, — спокойно сказала Нэвви. — Я просто веду канал о книгах. И иногда говорю с людьми о том, что их волнует.

— Иногда, — Громов чуть заметно усмехнулся. — Ваше «иногда» посмотрело больше людей, чем наши новостные программы. Это, знаете ли, ко многому обязывает.

— Обязывает быть честной, — Нэвви пожала плечами. — Я стараюсь.

Громов помолчал, изучая её лицо. Потом кивнул, словно принял какое-то решение, и его тон стал менее официальным, почти дружеским.

— Расскажите мне о вашем канале. Я смотрел несколько ваших стримов. Не все, конечно, времени не хватает. Но то, что видел, меня заинтересовало. Как вы пришли к этому? Почему книги?

Нэвви посмотрела на Артёма, словно спрашивая разрешения. Тот чуть кивнул.

— Мне было четырнадцать, — начала она. — Я была обычным подростком, который читал больше, чем общался со сверстниками. Книги были моим убежищем. И однажды я подумала: а почему я держу всё это в себе? Почему не поделиться? Включила камеру, сказала, что думаю о «451 градусе по Фаренгейту», и… понеслось. Сначала было пять зрителей. Потом десять. Потом пятьдесят. Я не планировала становиться популярной. Я просто говорила о том, что люблю.

— А сейчас? Вы всё ещё говорите о книгах?

— Сейчас я говорю о том, что стоит за книгами. О людях. О чувствах. О том, как слова помогают жить. Книги — это повод. А суть — всегда человек.

Громов слушал внимательно, без обычной для него снисходительности. Он даже сделал пометку в блокноте — короткую, несколько слов.

— И сколько у вас сейчас подписчиков?

— На открытых платформах — около двух миллионов. На закрытых, которые я веду для донатеров, — чуть меньше полумиллиона.

— И вы ни разу не говорили о политике?

— Ни разу, — твёрдо сказала Нэвви. — Я не политик. Я не разбираюсь в законах, не понимаю всех этих процедур. Я могу только говорить с людьми о том, что им больно. И, кажется, это иногда помогает.

— Помогает, — согласился Громов. — Ваш эфир про строителя… он, знаете ли, разошёлся по всей стране. Мы, честно говоря, не ожидали такого резонанса.

— Я тоже, — Нэвви опустила глаза. — Я просто сказала то, что чувствовала. Если бы знала, что это увидят миллионы, может быть, волновалась бы больше. Но, наверное, это и сработало. Я не играла.

Громов кивнул, и вдруг его взгляд изменился. Стал мягче, что ли. Или просто более человечным.

— Артём Владимирович, — обратился он к Калинину, который всё это время сидел молча, как на допросе. — Вы давно женаты?

— Два года, — ответил Артём. — В апреле будет два года.

— И как вы познакомились?

Артём и Нэвви переглянулись. Вопрос был неожиданным, но в нём не чувствовалось подвоха. Громов смотрел на них с искренним — или очень хорошо сыгранным — интересом.

— Мы учились в одной школе, — сказал Артём. — Я был на класс старше.

— Я училась в параллельном классе, — добавила Нэвви. — Но мы не общались. Я его знала как «того серьёзного парня из выпускного», который всегда ходил с папкой и выступал на линейках. А он меня… даже не замечал, наверное.

— Замечал, — вдруг сказал Артём, и в его голосе проскользнуло что-то тёплое, неожиданное для этого кабинета. — Замечал. Ты всегда сидела в библиотеке, на третьем этаже, у окна. С огромной книгой и наушниками. Я думал: вот человек, который живёт в своём мире. И завидовал немного.

Нэвви удивлённо посмотрела на мужа.

— Ты никогда мне этого не говорил.

— Не было повода.

Громов наблюдал за этим маленьким диалогом с нечитаемым выражением лица. Потом спросил:

— И когда вы начали встречаться?

— После того как я поступил в университет, — сказал Артём. — Я вернулся в школу на встречу выпускников, увидел её, и… понял, что не могу уйти, не заговорив. Мы два года встречались, пока она училась в старших классах.

— Два года школы? — уточнил Громов.

— Да, — кивнула Нэвви. — Я была в десятом, он на первом курсе. Мы никому не говорили — ну, родители знали, конечно. Но в школе не афишировали. Я была… ну, блогером, а он — будущим политиком. Это могло вызвать лишние вопросы.

— А потом?

— Потом я закончила школу, мне исполнилось восемнадцать, и мы расписались, — Нэвви говорила просто, без пафоса, как будто рассказывала не о своей жизни, а о сюжете книги. — Без свадьбы. Без гостей. Просто подали заявление, пришли, расписались. Потом посидели в кафе с родителями. Моими и его отцом. Вот и всё.

— Без свадьбы? — Громов поднял бровь. — Для человека вашего статуса, Артём Владимирович, это необычно. Многие, знаете ли, устраивают пышные церемонии. Это укрепляет имидж.

— Мы не хотели шума, — сказал Артём. — Нам было важно просто быть вместе. А шум… шум всегда можно устроить потом. Но мы не стали.

Громов посмотрел на них долгим взглядом. Потом перевёл глаза на блокнот, где у него было что-то написано — может быть, вопросы, может быть, планы.

— Вы счастливы? — спросил он вдруг.

Вопрос повис в воздухе. Артём и Нэвви переглянулись. В глазах Нэвви мелькнуло удивление, но она ответила первой:

— Да. Мы счастливы. Это не значит, что у нас всё идеально. У нас бывают споры, бывают сложные дни. Но мы вместе. И это главное.

— А вы, Артём Владимирович?

— Я люблю свою жену, — сказал Артём просто. — Это, наверное, и есть счастье.

Громов кивнул, словно услышал то, что хотел. Он закрыл блокнот, откинулся на спинку кресла и посмотрел на часы.

— Знаете, — сказал он, и его голос вдруг потерял всю официальность, стал почти усталым, — я ожидал, что этот разговор будет сложнее. Готовил аргументы, доводы, убеждения. Думал, что придётся объяснять, почему участие в шоу — это хорошо для вас, для партии, для страны. Но после того, что я услышал…

Он замолчал, глядя куда-то в окно, на серый город за стеклом.

— После того, что я услышал, я не уверен, что нам нужно это шоу.

Артём напрягся. Нэвви, напротив, расслабилась — не демонстративно, а как-то внутренне, словно сбросила груз, о существовании которого сама не подозревала.

— Вы показываете свою жизнь, — продолжил Громов. — И я вижу, что она… настоящая. Не придуманная. Не сконструированная. И в этом ваша сила. И ваша опасность. Потому что настоящую жизнь нельзя контролировать. Её можно только показывать. А если мы её покажем — что мы получим?

— Правду, — тихо сказала Нэвви.

— Правду, — повторил Громов. — А правда, знаете ли, не всегда удобна. Иногда она разрушает. Иногда она делает людей неуправляемыми. И я не знаю, готовы ли мы к тому, чтобы правда о семье депутата, который борется за нравственность, стала достоянием миллионов. Потому что ваша правда — это не про запреты. Это про любовь. А любовь — она всегда вне системы.

Он встал. Встали и они.

— Я подумаю, — сказал Громов. — Неделю. Может быть, две. Шоу никуда не денется. А вы… вы пока живите как жили. И, Нэвви…

Она подняла на него глаза.

— Продолжайте говорить с людьми. Только помните: каждое ваше слово — это ответственность. Не перед партией. Перед теми, кто вас слушает. Вы это понимаете?

— Понимаю, — ответила она. — Спасибо, что уделили время.

Они пожали руки. Громов провёл их до двери сам — ещё один неожиданный жест. И уже на пороге, когда Артём взялся за ручку, он сказал:

— Артём Владимирович, вы счастливый человек. Я надеюсь, вы это цените.

— Ценю, — ответил Артём. — Каждый день.

Они вышли в коридор. Дверь за ними закрылась мягко, беззвучно.

В лифте, спускаясь вниз, Нэвви взяла Артёма за руку.

— Это было… странно, — сказала она. — Я думала, будет хуже.

— Я тоже, — признался Артём. — Он просто… спрашивал. Без нажима. Без угроз.

— Может быть, он хотел понять, кто мы на самом деле?

— Может быть. А может быть, он просто проверял, можно ли на нас давить.

— И как, можно?

Артём посмотрел на неё. На её спокойное лицо, на руки, сцепленные с его, на отражение в зеркальных стенах лифта — два человека, которые не вписываются ни в какую систему, но при этом почему-то всё ещё живы.

— Не знаю, — сказал он честно. — Но сегодня он нас не тронул. И это уже победа.

Лифт открыл двери в огромный холл, где их уже ждала машина. Они вышли на улицу, и весенний ветер ударил в лицо, пахнущий бензином и, почему-то, тополиными почками. Город жил своей обычной жизнью, не зная, что в башне на двадцать втором этаже только что решили чью-то судьбу. Или не решили. Или отложили решение.

— Знаешь, — сказала Нэвви, когда они сели в машину, — он ведь ни разу не спросил про Оскара. А я так хотела рассказать, какой он смешной.

Артём засмеялся — впервые за этот долгий, тяжёлый день.

— Может быть, в следующий раз.

— Ты думаешь, он захочет нас видеть снова?

— Я думаю, — Артём обнял её за плечи, — что мы ему показали ровно то, что хотели. И что будет дальше — зависит не только от него.

Нэвви прижалась к нему, чувствуя, как уходит напряжение последних дней. Час в кабинете Громова прошёл, как одна долгая, выверенная минута. И в этой минуте не было места угрозам, давлению, политическим играм. Был просто разговор. Двое людей, которые спросили, и двое, которые ответили. Без фальши. Без сценария.

— Ступенька за ступенькой, — прошептала она.

— Ступенька за ступенькой, — ответил он.

Машина выехала на набережную, и в зеркале заднего вида башня на Партийной становилась всё меньше, пока не превратилась в точку. А потом и точка исчезла.

--

На двадцать втором этаже Громов стоял у окна и смотрел вслед удаляющейся машине. На его столе лежал закрытый блокнот — тот самый, где он делал пометки. Если бы кто-то их прочитал, он увидел бы там не планы, не угрозы, не тактику давления.

Там было написано:

«Встречались три года. Расписались без свадьбы. Кафе с родителями. Котёнок»

И ниже, другим почерком, более быстрым, почти нервным:

«Не сломать. Не использовать. Не тронуть»

Громов смотрел на удаляющуюся точку и думал о том, что час разговора ничего не решил. Но он дал ему понять то, что он подозревал с самого начала: этих двоих нельзя победить. Их можно только уничтожить. Или оставить в покое. Третьего не дано.

Он не знал, что выберет. Может быть, не знал и сам.

— Ступенька за ступенькой, — прошептал он вслух, пробуя слова на вкус, и его губы сложились в подобие улыбки. Или гримасы.

За окном спал город. А где-то в маленькой квартире на другом конце города рыжий котёнок ждал своих хозяев, чтобы рассказать им, как прошёл его день, полный важных дел: погони за солнечным зайчиком, свержения вазы и долгого сна на тёплом пузе дивана. Он не знал ни о каких политических интригах. И, наверное, был счастливее всех.