Программа МНЕМО (гет)

На следующий день дождя не было, и это раздражало Гермиону почти так же сильно, как если бы он шёл. После всего, что произошло накануне, мир не имел никакого права выглядеть ясным, сухим и до оскорбительного обычным, но именно таким он и был. Лондон проснулся умытым, холодным, почти прозрачным под слабым мартовским солнцем, и люди вокруг двигались с той же бессмысленной уверенностью, будто день ничем не отличается от любого другого.

Только у Гермионы внутри всё было иначе, она почти не спала. Не потому, что не могла — после войны она слишком хорошо научилась функционировать на нескольких часах сна, а потому, что каждый раз, когда закрывала глаза, возвращалось не воспоминание даже, а ощущение. Смех в тёплой комнате. Письмо на столе. Собственная рука поверх чужой. Фраза, сказанная с болью, существующей уже давно.

Когда Гермиона вошла в архивный офис, Малфой уже ждал в холле. Он выглядел так, будто провёл ночь примерно так же, как и она, только в его случае бессонница умела надевать идеальный костюм и делать вид, что тоже является разновидностью самоконтроля. Под глазами легли тени. Галстук был завязан безупречно. В пальцах — тонкие серые перчатки, которые он снял, едва заметив её.

— Грейнджер, — сказал он.

— Малфой.

Джинни встретила их молча, только посмотрела чуть внимательнее, чем накануне, словно проверяя, не передумали ли они ночью, не пришли ли сегодня в версии “мы всё же хотим обратно свою безопасную пустоту”.

Не передумали.

— Сегодня будет хуже, — сказала она, пока вела их по коридору к той же архивной комнате. — После этого фрагменты могут начать цепляться друг за друга сами. Возможны ложные переходы, эмоциональная перегрузка, смещение временной перспективы.

В комнате всё осталось прежним, только сегодня в воздухе было больше напряжения. Оно оседало на коже, в горле, в слишком осторожных движениях, с которыми Гермиона снимала мантию и садилась.

Малфой опустился в соседнее кресло. На секунду их руки оказались рядом на подлокотниках — не касаясь, но слишком близко. Этого хватило, чтобы у Гермионы внутри всё коротко и странно дёрнулось. Она резко убрала ладонь. Малфой ничего не сказал, но, конечно, всё заметил.

Джинни встала между ними.

— Подтверждение, — сказала она.

— Подтверждаю, — ответила Гермиона.

— Подтверждаю, — сказал Малфой.

На этот раз архив не стал осторожничать. Первым пришёл запах. Холодный воздух, мокрая ткань, зола и кожа старого кресла, потом — пространство. Небольшая комната под скатом крыши, неровный потолок. Узкое окно. На полу — книги и чьи-то брошенные вещи, но не беспорядок, а след жизни, которая здесь происходит не первый день и не первый раз.

Гермиона поняла это прежде, чем успела увидеть хоть чьё-то лицо. Она знала эту комнату, не разумом, а телом, знала, где здесь окно сквозит сильнее. Где стоит чашка, если забыть её на полу. Где скрипит доска у кровати. Знала так, как не знают место, куда пришли случайно.

Кто-то говорил. Малфой? Голос доносился из другой части комнаты, ближе к столу. Гермиона не разбирала слов сразу, только интонацию: усталую и тихую. Потом картинка стала резче. Драко стоял у стола в мятой футболке, босиком, с засученными рукавами и несколькими листами в руках. Волосы были небрежно убраны назад, как бывало только здесь, в этой комнате, где ему не нужно было держать лицо. Он выглядел до невозможного домашним, и та Гермиона внутри воспоминания не удивилась этому. Просто сидела на кровати, подвернув под себя ноги, и смотрела на него с тем спокойным, почти нежным раздражением, с каким смотрят на человека, которого знают слишком давно, чтобы каждое молчание требовало объяснений.

— Ты опять не спал, — сказала она.

Он не поднял головы.

— Я спал.

— Драко!

— Немного.

Она тихо выдохнула, как человек, уже много раз проходивший этот разговор. Соскользнула с кровати, пересекла комнату, подошла к нему вплотную и, не спрашивая, вынула листы из его рук и положила обратно на стол.

— Не смотри так, — пробормотал он.

— Как?

— Как будто собираешься снова со мной ссориться.

Гермиона уже открыла рот, чтобы ответить, но он шагнул ближе первым, коснулся её щеки костяшками пальцев, легко, почти рассеянно, а потом наклонился и поцеловал, тёпло и тихо, как будто это тоже было частью комнаты: скрип доски у кровати, чашка на полу, его недосып и вот этот поцелуй, которым он останавливает её прежде, чем она успевает произнести очередную правильную фразу.

Когда он чуть отстранился, его лоб почти коснулся её виска.

— Солнце, — сказал он очень тихо. — Я не хочу ссориться.

И от этой нежности, такой естественной, такой давно обжитой, у Гермионы в настоящем защемило сердце.

Сцена оборвалась так резко, что девушка почти вскрикнула. Архивная комната вернулась ударом света, металла и собственного дыхания. Гермиона сидела, вцепившись в подлокотники, и не сразу поняла, что по-настоящему дрожит.

Рядом Малфой был бледнее обычного и даже не пытался смотреть в её сторону.

— Продолжаем? — тихо спросила Джинни.

Никто из них не хотел отвечать первым, потом Гермиона сказала:

— Да.

Малфой — почти сразу следом:

— Да.

Это было утро. Свет был серым, очень ранним, под одеялом было тепло, а снаружи холодно. Гермиона сначала не поняла, почему именно от этого перехода ей стало хуже, чем от всех предыдущих, а потом поняла. Потому что она была не просто в комнате, она была в постели, и рядом кто-то спал. Нет, не просто кто-то. Он.

Драко лежал на боку, лицом к ней и спиной к окну, и в этом не было ничего эффектного, ничего из того, что можно было бы назвать красивой сценой для чужих глаз. Его рука лежала на простыне между ними, её колено касалось его бедра под одеялом, и тело Гермионы внутри воспоминания не воспринимало это как событие. Скорее как что-то само собой разумеющееся.

Она смотрела на него несколько секунд, спокойно, почти жадно, потом протянула руку и убрала прядь волос у него со лба. Он проснулся не сразу, сначала только чуть нахмурился, потом открыл глаза и, увидев её, чуть вздрогнул.

— Сколько? — спросил он хрипло.

— Почти семь.

— Ненавижу утро.

— Ты ненавидишь всё до первой чашки кофе.

— Неправда.

— Правда.

Он смотрел на неё секунду, как будто хотел сказать что-то ещё, но вместо этого лениво улыбнулся, потом придвинулся ближе — медленно, сонно, без всякой неловкости — и Гермиона сама подалась к нему навстречу. Он обнял её поверх одеяла, одной рукой притянув к себе за талию, уткнулся лицом ей в шею, и она услышала его тихий, почти детский со сна выдох.

Они лежали так ещё какое-то время, лениво и молча, как люди, для которых это уже давно не редкая милость, а привычное утро, которое можно немного растянуть, прежде чем мир снова потребует от них быть кем-то другим. Потом Гермиона провела рукой по его спине.

— Если мы сейчас не встанем, ты начнёшь жаловаться на головную боль и обвинять меня.

— Я и так могу, — пробормотал он ей в шею.

Она тихо усмехнулась.

— Кофе.

— Жестокая ты женщина.

— Ты всё ещё здесь, значит, терпимо.

Он всё-таки поднял голову, посмотрел на неё с той сонной, размягчённой нежностью, которую, кажется, позволял себе только здесь, и коротко поцеловал её в уголок рта, почти рассеянно.

Потом они всё же выбрались из постели. Пол под босыми ногами был холодным, и Гермиона по привычке ойкнула, а Драко только фыркнул и набросил ей на плечи свой свитер, пока она не успела возразить. На кухне было ещё более прохладно; окно запотело, чайник шумел на плите, и вся эта сцена была настолько обыкновенной, что от неё становилось страшно задним числом.

Гермиона села на край стола, поджав одну ногу, и наблюдала, как он возится с кофейником: всё ещё полусонный, всё в той же мятой футболке, слишком домашний, слишком живой для того, чтобы потом исчезнуть из памяти так подло.

— Какие планы? — спросила она.

Это был обычный вопрос, с виду ничего не значащий, но Драко едва заметно напрягся, и Гермиона внутри воспоминания поняла это раньше, чем он успел ответить.

Он не обернулся сразу, только поставил чашку на стол чуть осторожнее, чем нужно.

— К сожалению, на этой неделе мы не увидимся, — сказал он наконец.

Гермиона выпрямилась.

— Почему?

Он повернулся к ней, и вся утренняя мягкость в его лице ещё не исчезла, но под ней уже проступило что-то знакомое и чужое одновременно — тот мир, который всегда ждал его за пределами этой комнаты.

— Он посылает меня во Францию, — сказал Драко. — На несколько дней, может, дольше.

Гермиона молчала. Даже внутри воспоминания чувствовалось, как воздух меняется. Их утро, ещё секунду назад такое ленивое и тёплое, вдруг стало хрупким. Драко подошёл ближе, остановился и обнял её крепко, почти успокаивающе. Она хотела ответить что-то колкое, привычное, но вместо этого только отстранилась, подняла руку и коснулась его щеки.

— Будь осторожен, любимый, — шепнула Гермиона.

Сцена обрушилась на полувдохе. Когда Гермиона вернулась в кресло, ей показалось, что её буквально вывернули наизнанку. Она не сразу заметила, что Малфой тоже дышит слишком быстро.

Гермионе хотелось одновременно встать, уйти, кричать, требовать дальше и остановить всё немедленно, вместо этого она услышала собственный голос:

— Ещё.

Третий фрагмент оказался вкусно пахнущим хвоей. Лес был сырым после дождя, но не тем красивым, сказочным лесом, который потом можно вспоминать как место силы, а обычным, холодным, мокрым, с тяжёлым запахом хвои, земли и прошлогодних листьев. Поляна, на которую Гермиона вышла, едва ли заслуживала это название — просто редкий просвет между деревьями, где серый свет хоть немного доходил до земли. Трава была примята. На низкой ветке ещё висели капли.

Драко уже ждал. Он стоял, прислонившись плечом к стволу, в тёмном свитере, слишком бледный на фоне влажной зелени. Услышав её шаги, сразу выпрямился, и только тогда Гермиона поняла, насколько быстро шла. Почти бежала.

— Ты опоздала, — с укором он.

— Я пришла, и это уже хороший результат.

Он нахмурился.

— Что случилось?

Гермиона хотела ответить спокойно и по делу, но вместо этого только выдохнула и провела рукой по мокрым волосам, откидывая их со лба.

— На этот раз я едва вырвалась, — сказала она. — Гарри начал задавать вопросы. Рон смотрел так, будто ещё чуть-чуть, и он просто встанет у входа и не выпустит меня из палатки.

Драко оттолкнулся от дерева и подошёл ближе.

— Они что-то знают?

— Нет. — Она покачала головой. — Нет, не знают. Но... чувствуют, наверное. Что со мной что-то не так. Что я всё время куда-то исчезаю, всё время думаю не о том, о чём должна.

Последние слова прозвучали тише. Она опустила взгляд на свои руки: пальцы были холодные, грязь успела засохнуть на манжете, и Гермиона вдруг почувствовала такую усталость, будто не спала несколько суток подряд.

— Я больше не знаю, как быть там правильной версией себя, — сказала она.

Драко не перебил, и это было одно из немногих качеств, которые делали его сейчас опасно невыносимым: он умел молчать так, что это не ощущалось пустотой.

— С Гарри и Роном всё просто, — продолжила Гермиона, глядя куда-то мимо него, в мокрые стволы. — Там я знаю, кто я. Знаю, что нужно делать, что говорить, как держаться. Даже когда страшно, даже когда всё разваливается. А потом прихожу сюда и... — она усмехнулась без всякого веселья, — и, оказывается, есть ещё кто-то. Какая-то другая я. И я уже не понимаю, какая из них настоящая.

Драко долго смотрел на неё, потом коротко сказал:

— Обе.

Гермиона подняла голову.

— Это очень удобно звучит для человека, которому не приходится каждый день притворяться.

— А ты уверена, что не приходится?

— Не начинай.

— Я не начинаю. Я просто не думаю, что тебе одной приходится жить сразу в двух жизнях.

На это у неё не нашлось быстрого ответа, вместо этого она обхватила себя руками и прошлась по краю поляны, обходя лужу, в которой отражались клочья серого неба. Драко следил за ней взглядом.

— Ты сказал, у тебя есть что-то важное, — напомнила Гермиона через несколько секунд. — Что-то про ещё один крестраж.

Это вернуло его к делу сразу, почти с облегчением. Он полез во внутренний карман и достал сложенный вчетверо лист.

— Не “что-то”, — сказал он. — Догадка. Пока только догадка.

Он протянул ей лист, Гермиона взяла его и сразу развернула. На пергаменте было наскоро, но очень аккуратно нарисовано что-то вроде схемы — пометки, линии, несколько названий, одно зачёркнуто. Почерк у него был такой же, как голос: слишком ровный, чтобы не выдавать, сколько усилия в эту ровность вложено.

— Семейные хранилища Лестрейнджей, — сказал Драко. — Не главное, одно из самых старых. Они почти им не пользуются, поэтому никто не будет думать о нём первым, но если бы я хотел спрятать что-то важное так, чтобы это не выглядело слишком очевидно, я бы выбрал именно такое место.

Гермиона вгляделась в схему.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что меня туда однажды брали.

— В детстве?

— Да.

— И ты решил рассказать об этом только сейчас?

Драко пожал плечами.

— Я решил рассказать, когда перестал сомневаться в том, что ты со мной не только ради того, чтобы использовать меня.

Гермиона снова посмотрела на схему.

— Если это правда, Гарри должен узнать.

— Я, в общем-то, на это и рассчитывал.

— Ему нужны будут объяснения.

— Тогда придумай какие-нибудь. Ты в этом хороша.

Она вскинула голову.

— Временами ты невероятно раздражаешь.

— А ты всё равно берёшь мои планы.

— Потому что они полезные.

— В этом вся суть.

Гермиона уже собиралась огрызнуться, но вместо этого вдруг поймала себя на том, что улыбается. Оттого, как странно естественно это прозвучало между ними, почти как обычный спор, в котором нет ни войны, ни лжи, ни мира, который хочет разорвать их в разные стороны.

Она сложила пергамент и сунула в карман мантии.

— Спасибо, — сказала она.

Драко кивнул, будто не ждал ничего другого, а потом, после короткой паузы, спросил:

— Ты ведь всё равно пойдёшь?

Гермиона нахмурилась.

— Куда?

— За ним. За крестражем. Даже если это ловушка.

— Конечно, пойду.

— Иногда мне кажется, ты в принципе не умеешь отвечать “нет” опасным решениям.

— Иногда мне кажется, ты просто завидуешь.

— Чему именно? Твоему фатальному отсутствию инстинкта самосохранения?

— Моей способности хотя бы делать что-то для спасения мира, а не стоять в лесу и раздавать сомнительные карты сомнительным девчонкам.

— Ты — мой мир, Грейнджер, — Драко усмехнулся и наклонился, чтобы её поцеловать.

Чуть позже ветер качнул ветки над поляной, и где-то далеко хрустнула ветка — может, зверь, может, что-то хуже. Оба автоматически насторожились, прислушались, но тишина снова стала просто тишиной, и когда опасность не вернулась, Драко сказал так, будто продолжал совершенно другой разговор:

— Как думаешь, что будет потом?

Гермиона моргнула.

— Что?

— Потом. После.

Она смотрела на него несколько секунд, не понимая, или делая вид, что не понимает, потому что это было проще.

— После чего?

— После всего этого.

Он не уточнил, что именно имеет в виду. Крестражи. Войну. Волан-де-Морта. Их. Всё сразу.

Гермиона отвела взгляд.

— Ты всерьёз задаёшь этот вопрос?

— А когда, если не сейчас?

Она тихо рассмеялась от невозможности самой ситуации.

— Не знаю. Может быть, в каком-нибудь мире, где у нас вообще есть право обсуждать “после”.

— А у нас его нет?

— Драко.

Он шагнул ближе и резко сократил расстояние между ними так, что ей стало труднее дышать.

— Я спросил не потому, что думаю, будто у нас всё получится красиво, — сказал он. — Я спросил, потому что хочу знать, ты вообще допускаешь, что "после" будет.

Гермиона смотрела на него и чувствовала, как внутри всё смешивается: страх, надежда, злость, упрямство, усталость. Любовь. Всё сразу.

— Иногда, — сказала она очень тихо, — мне кажется, что если я начну думать о “после”, то не смогу делать то, что должна сейчас.

— А иногда?

Она сглотнула.

— А иногда мне кажется, что это единственное, что вообще удерживает меня на плаву.

Драко долго ничего не говорил, а потом все же решил уточнить:

— И в этом “после” есть я?

Вопрос прозвучал так прямо, что у неё на секунду не осталось ни одного защитного ответа.

Она могла бы уйти от ответа, пошутить, сказать, что сейчас не время, сказать, что он требует слишком многого. Вместо этого Гермиона сделала шаг вперёд и остановилась почти вплотную.

— Да, — сказала она.

Одно слово, но оно повисло между ними тяжелее любого обещания. Драко закрыл глаза на секунду, как будто и сам не ожидал, что услышит именно это, а когда открыл, взгляд у него стал совсем другим, слишком тёплым для человека, который всё ещё принадлежал миру по ту сторону войны.

— Тогда, — сказал он тихо, — постарайся не умереть раньше, чем мы до него доберёмся.

Гермиона фыркнула.

— Ты потрясающе романтичен.

— Делаю, что могу.

— Я это ценю.

Он улыбнулся, и от этой усталой, почти невозможной улыбки у неё снова сжалось что-то под рёбрами, потому что в ту секунду они оба действительно говорили о будущем так, будто имеют на него право.

Архивная комната вернулась почти болезненно в своей отвратительной реалистичности: белый свет, гладкие стены, Джинни между ними. Гермиона открыла глаза и сразу поняла, что плачет. По щеке текла одна слеза, и это было так унизительно, что она тут же смахнула её тыльной стороной ладони. Малфой смотрел в пол, очень долго, а потом сказал:

— Хватит.

Джинни кивнула и сразу махнула палочкой. Никто не двигался, никто не говорил, только через несколько секунд Гермиона услышала собственный голос, какой-то тихий, хриплый, почти неузнаваемый:

— Почему?

Вопрос был обращён вроде бы ко всем сразу. Джинни долго молчала, прекрасно понимая, о чем речь.

— Вы оба тогда слишком хорошо понимали цену.

— Нет, — сказала Гермиона, и голос снова стал жёстче, потому что без жёсткости она бы не выдержала. — Не общими словами. Почему мы стерли себе память?

Джинни посмотрела на неё.

— Потому что это была война, — сказала она. — Потому что его семья была всё ещё там. Потому что у тебя были Гарри и Рон, и та версия вашей общей истории, в которой для этого не было места. Потому что вы оба считали, что если это останется в памяти, то рано или поздно разрушит всё остальное.

Гермиона закрыла глаза, и где-то внутри неё — не в голове даже, а глубже — очень медленно начал проступать отголосок следующего уровня их страшной правды. Они не просто были вместе. Они были вместе достаточно долго, достаточно по-настоящему, чтобы потом оба решили: выжить можно только ценой забвения.

Когда они вышли из архивного офиса, день всё ещё был ясным, и от этого хотелось смеяться. Или разбить что-нибудь об стену.

Они с Малфоем спустились по ступеням молча, Джинни осталась внутри дать им время, или из милосердия, или потому, что знала: после такого никакая третья фигура рядом не нужна. У машины Гермиона остановилась.

— Значит, у нас был роман, — сказала она, глядя не на него, а на мокрый блеск улицы после вчерашнего дождя.

— Ага.

— И то, что мы стерли себе память, не случайность.

— Нет.

— И не ошибка.

На этот раз он ответил не сразу.

— Нет, — сказал Малфой. — Боюсь, как раз в этом и проблема.

Она наконец посмотрела на него, и на секунду между ними повисло что-то очень странное: общая, почти невыносимая осведомлённость о том, что вчера между ними была пустота, а сегодня — жизнь, которую ни один из них не помнит полностью и которую оба однажды решили у себя отнять.

— Тогда до завтра? — спросила Гермиона.

Малфой очень медленно кивнул.

— До завтра.