Чертоги Тайн (джен)

Гарри обошёл дом и вышел на задний двор. Здесь нашёлся куст, разросшийся настолько, что мог укрыть от окон, выходивших на эту сторону, и под этим кустом он опустился на траву. К той поре он почти успокоился — или, вернее, оцепенел — и теперь мог мыслить, хотя и не совсем здраво, но по крайней мере без прежней смуты. И потому, прежде чем снова ринуться вниз, он задержался на краю, взглянул в пропасть и прицелился:

«Что происходит с телом, когда я в дневнике?»

«Ничего. Сознанием ты вместе со мной, а тело остаётся на прежнем месте.»

У него тут же возник другой вопрос:

«Значит ли это, что если меня увидят, то могут вроде как разбудить?»

«Только в теории. На деле же при погружении на тебя распространяются маскирующие чары дневника, и если за несколько мгновений до него ты не пытался запытать окружающих до безумия, то тебя никто не заметит.»

«Ладно, — написал Гарри, задержавшись взглядом на первом проявлении чувства юмора Риддла, — тогда я готов»

Листы дневника затрепетали; его охватило чувство стремительного падения в пустоту. Почувствовав, что начинает замедляться, Гарри согнул ноги в коленях и через несколько мгновений вынырнул из бездны, приземлившись на каменный пол и самую малую толику покачнувшись.

Он оказался в гостиной Слизерина; цепи с зелёными лампами знакомо свисали с потолка, за витражами размеренно покачивались водоросли, даже полка, на которой стояло несколько экземпляров устава и некоторых учебников, была на месте. Только свет казался чуть более тусклым, чем он помнил, а кресла стояли совсем иначе — не так, как в его время. Он проскользил взглядом от пустых диванов к камину с искусной резьбой, и фигура, точно выдержав драматургическую паузу, наконец, обернулась.

— Снова здравствуй, Гарри.

Уверенной поступью Том Риддл направился к дивану, сел, закинул ногу на ногу и махнул рукой на место напротив.

— Я постою, — выдавил мальчик. Ему подумалось, что если он сядет напротив, в двух футах от Риддла, то окажется в положении пациента на приёме у врача. Он отошёл к камину, остановился у самой решётки, вцепился пальцами в каменный край и уставился на пламя, собираясь с духом.

— Итак, парселтанг, — сказал Риддл. Он бесшумно шагнул следом и встал по левую руку от мальчика.

Гарри облизнул губы и заговорил. Сначала он запинался, подбирал слова, словно ощупывал каждое из них, прежде чем отпустить. Он начал с парселтанга — с того, как впервые осознал, что понимает змей, как это открытие не укладывалось ни в какие объяснения, которые он мог бы себе дать. Потом перешёл к родителям: они не владели этим даром, и он не знал, откуда он мог взяться. Затем, сам не ожидая от себя, рассказал о книге — о герое, который узнал, кто его отец, и отказался от предложенной силы. Гарри не мог понять этого отказа. Он считал его глупым.

— Тебе так противна идея супружеской неверности? — спросил Риддл, когда Гарри умолк.

Гарри хотел ответить, но что-то удержало его. Он подумал об империусе, о чарах памяти, о зельях, подчиняющих волю. Мысль мелькнула и погасла, потому что он не хотел думать о ней. Он не знал, как сказать то, что вертелось в голове.

— Нет, — ответил он. — Дело не в этом.

Он перевёл дыхание и спросил, не давая Риддлу перехватить инициативу:

— Ты когда-нибудь слышал о Волдеморте?

Риддл, ничуть не изменившись в лице, ответил после короткой паузы:

— Не могу ничего припомнить.

— Волдеморт, — начал Гарри, спрятав лицо в тени, — это... тёмный маг. Самый сильный, наверное, за последние сто лет. Люди боялись произносить его имя вслух. До сих пор боятся. — Он замолчал, собираясь с мыслями. — О нём известно не очень много. Я знаю, что он учился в Хогвартсе на Слизерине, но не знаю когда. Он... он тоже говорил на парселтанге. Дамблдор сказал, что он единственный, кто говорил на нём до меня... Но Гонты мертвы. Последний в Азкабане сейчас, кажется, да и ему лет сто почти. Наверное, Волдеморт потомок какой-то французской ветви. Вряд ли у Салазара Слизерина потомки только в Британии... Неважно в общем. — Оборвал он себя, дёрнув плечом, и продолжил: — Волдеморт хотел захватить власть, подчинить магический мир. Он убивал каждого, кто вставал у него на пути. Он и его Пожиратели Смерти уничтожали целые семьи.

Риддл не издал ни звука. Он даже не пошевелился — только чуть склонил голову набок.

— Он убил всю мою семью, — произнёс Гарри едва слышно. — Я нашёл заметки в библиотеке в Хогвартсе. В старых подшивках «Пророка». Он убил их всех. Моих дедушек с бабушкой. Эвансов. Даже тех Поттеров, кто жил в Америке. Одиннадцать лет назад, на Хэллоуин, он убил моих родителей. А потом... — мальчик сглотнул, — потом попытался убить меня.

— Попытался? — переспросил Риддл, чуть подавшись вперёд.

Гарри повернулся, выпрямился и посмотрел ему прямо в глаза.

— Он исчез. Умер, — ровным тоном сообщил он. — Говорят, что он применил Аваду Кедавру, что она оставила мне этот шрам, — мальчик на миг сдвинул чёлку, — и та отразилась в него самого. Но теперь мне кажется... Я подумал...

— ... что он твой отец, — закончил Том.

Риддл смолк, но взгляд его, упавший на шрам, внезапно сделался тяжёлым и жадным, как у человека, который видит перед собой то, что давно искал. Потом он медленно перевёл глаза на лицо Гарри, изучая его — от скул до губ, от глаз до линии челюсти — будто видел впервые.

— Ты спрашивал, может ли в семье без змееустов родиться змееуст, — сказал он наконец. — Нет, Гарри. Этот дар не появляется из ниоткуда, он передаётся по крови. Если ты говоришь на языке змей, значит, в тебе — кровь Слизерина.

— Но Гонты...

— Слизерин не сводится к Гонтам. К примеру, Сейры — прежде ирландский, затем американский чистокровный род так и не пресёкся по женской линии. Ты связан с Слизерином — это факт. Вопрос лишь в том, как именно. И это можно выяснить. В Гринготтсе хранятся записи о палочках волшебников, но некоторые старые семьи, особенно такие, как Поттеры, предпочитают более надёжную защиту — слепки магии или кровь. Если твои родители пользовались этой защитой, ты сможешь получить доступ к этим записям. Это будет стоить денег, но это возможно. Другой путь — обряд, который требует вещи Волдеморта или вещей твоих родителей. Я знаю, как его провести, но это требует подготовки.

Он помолчал, давая Гарри осмыслить сказанное.

— Прежде ты говорил о герое книги, который отказался от отца. Ты считал этот отказ глупым. Но ты сам, Гарри, не готов даже допустить мысль, что твой отец может быть тем, кого ты боишься. Ты двулично боишься правды так же, как он боялся принять свою.

Гарри хотел возразить, но Том, не дав ему слова, продолжал:

— Но я спрашиваю тебя: если это правда — что в этом страшного? Ты получил от него потенциал. Силу. Дар. Ты должен быть благодарен за это, кто бы ни был твоим отцом. Но знаешь, чего упорнее всего ты избегаешь признаться мне и самому себе? Для тебя вопрос не только имеет огромное значение, но, кроме того, ты хочешь, чтобы я сказал тебе, что это правда.

— Я не хочу этого! — вырвалось у Гарри. — Я не...

— Разве? — Риддл мягко улыбнулся. — Задумайся, Гарри. Если бы тебе было безразлично — если бы ты был убеждён, что кровь ничего не значит, — пришёл бы ты ко мне с этим вопросом?

Гарри показалось, будто пол под ним дёрнулся, и по затылку побежали мурашки. Риддл между тем негромко продолжал, не сводя с него глаз.

— Если бы ты хотел, чтобы это было ложью, если бы мысль об этом была тебе отвратительна, пришла бы она тебе в голову? А она пришла. Она задержалась. Она нашла отклик. И она же заставила тебя действовать. Разве это не говорит о тебе больше, чем ты сам можешь сказать о себе?

Риддл протянул руку к камину, и пламя на мгновение вспыхнуло ярче, осветив его лицо, а затем снова опало.

— Ты не должен винить себя за то, что не выбирал. Испытывать вину в целом контрпродуктивно, — сказал Риддл. — Если Волдеморт — твой отец, это не делает тебя хуже. На мой взгляд, это даёт тебе ряд преимуществ.

Он взял паузу, затем продолжил с лёгким вздохом:

— Другие, вероятно, отнесутся к подобному с меньшей терпимостью. Недалёкий охлос просто поставит на тебя клеймо — и избавиться от него будет почти невозможно. Поэтому на твоём месте я бы не стал распространяться ни о парселтанге, ни о подобных предположениях. Ни о правде, если, вернее, когда ты её найдёшь.

Он опустил руку и повернулся к Гарри, глядя ему прямо в глаза.

— Но скажи мне вот что, Гарри. Как ты попал к маглам? Если вся твоя семья была убита, то Визенгамот должен был выбрать опекунов из числа ближайших родственников. Притом исключительно волшебников. Каким образом вышло, чтобы ребёнок, ставший причиной падения Волдеморта, оказался на попечении у презренных маглов?

— Я не знаю, — сказал Гарри, и голос его был тихим, почти безжизненным. — Дамблдор что-то говорил о защите через кровь. Что пока я был у Дурслей, я был в безопасности.

— Защита через кровь, — с оттенком задумчивости произнёс Риддл. — Это древняя и очень мощная магия. Только вот, Гарри, если подобная защита и была наложена — а я не стану утверждать, что её не было, — её можно было установить и у других родственников. Любых других. Конечно, это потребовало бы чуть больше хлопот. Но это не сделало бы защиту слабее.

Кожу Гарри обожгло, будто жарким пламенем.

— Ты когда-нибудь задумывался о том, что решение отдать тебя маглам должно было пройти через Визенгамот? Передать ребёнка из чистокровного рода в семью маглов... За это должно было проголосовать больше половины судей Визенгамота. Если, разумеется, в дело не вмешался Верховный Чародей... Скажи-ка, Гарри, а кто был главой Визенгамота одиннадцать лет назад?

Гарри почувствовал привкус горечи на языке. Он сглотнул и выдавил:

— Дамблдор. Уже сорок лет как Дамблдор.

— Мы с тобой очень похожи, Гарри, — негромко заметил Риддл после долгой паузы. — Мы с тобой оба слизеринцы. Оба мы полукровки, оба сироты, обоих вырастили маглы. — Его лицо потемнело. — И для обоих из нас Альбус Дамблдор решил, что ему виднее, как для нас будет лучше.

Гарри почувствовал, как слова Риддла впиваются в него. Как будто невидимый крючок зацепил что-то внутри — и потянул. То, что Риддл сказал сейчас, казалось важнее всего, что он говорил до этого.

— Что ты имеешь в виду?

— Это разговор для другого раза, — покачал головой Том. — Твои силы начинают иссякать. Лучше давай обсудим вот что: что было дальше?

— В смысле?

— За магловскими домами, в которых проживают несовершеннолетние волшебники, например, маглорождённые, устанавливают надзор, — произнёс Риддл с тенью усталости. — Учитывая твои обстоятельства, я предположил, что время от времени тебя проверяли волшебники. Хотя, быть может, они не говорили, кто они такие. Маглов редко посвящают в тонкости.

— Нет. Никого не было, — сказал Гарри резче, чем собирался.

Риддл вскинул брови:

— В самом деле? Всё любопытнее и любопытнее...

— Почему?

Тот посмотрел на Гарри и холодно ухмыльнулся:

— За несколько лет до моего поступления в Бирмингеме произошёл один инцидент в семье маглорождённого, — начал он издалека. — Тот как раз закончил третий курс, быть может, второй и приехал на лето домой. К ним нагрянула тётка — магловская, разумеется. И надо же было так случиться, что она застала его склонившимся над учебником по колдовству.

Гарри напрягся, вспомнив, что Риддл назвал это не «случаем», а «инцидентом».

— Он попытался объяснить, что это никакая не чертовщина, что ей двигающиеся картинки ей почудились. Но фанатичная нетерпимость маглов давно и не на пустом месте стала притчей во языцех. — Риддл завёл руки за спину и дал Гарри время самому додумать, что же произошло дальше. — Спустя некоторое время поток её криков резко прервался, а магла стала раздуваться.

Продолжения долго не следовало, посему Гарри вклинился:

— И что потом?

— Стихийный выброс так назван не случайно. Это чистый хаос, Гарри. Неудержимая мощь. И никакого контроля. И потому, в отличие от, скажем, Энгоргио, процесс этот уже было не остановить. — Он сделал паузу и равнодушно добавил: — Ты, кажется, начинаешь понимать.

— Её... разорвало? Да?

— Магов мало заботят такие, как мы с тобой, Гарри, — сказал Риддл с печальной и при этом располагающей улыбкой. — Куда больше их волнует Статут Секретности, давно отживший свой век. В тот день, как много раз до и после, они быстро уничтожили все следы. Как физические, так и нет. — Он несколько раз коснулся пальцем виска. — А после короткой пародии на судопроизводство тот маглорождённый был исключён из Хогвартса и восполнил численность маглов.

— Они лишили его магии? — с нарастающим ужасом спросил Гарри. Мороз побежал по его коже.

— Да. Хотя они прибегли к иной формулировке. В документах сие действо зовётся связыванием магии. Но суть в том, дорогой Гарри, что слежка за твоим домом должна была быть. И не оттого, что Министерство или Дамблдора волновало твоё благополучие, а ради сохранения пресловутого Статута.

Оказавшись наконец снова на заднем дворе, Гарри долго не поднимался с земли. Он сидел в траве, глядя перед собой пустым взглядом, и единственное, что ему удалось удержать в памяти из последних минут разговора, было это: «связывание магии». Он повторял про себя эти слова, примеряя их к себе, к своей жизни.

Так вот что с ним должно было произойти. Так вот от чего спас Дамблдор.

В голове всё смешалось, закружилось; мысли пустились в беспорядочный пляс. Он ошалело моргнул, поднялся с земли, сунул дневник за пояс и быстрым шагом зашагал к дому. Вечерний ветер тронул его волосы, и он позволил себе на мгновение остановиться, почувствовать этот порыв, прежде чем переступить порог.

Седрик, листавший журнал, вскользь бросил взгляд на вошедшего и вернулся к чтению. Но через несколько секунд он поднял голову, всмотрелся в лицо Гарри — и вскочил, едва не опрокинув стул. Он перевёл взгляд на часы, и глаза его округлились. Как никак с выделенных им четверти часа минуло ещё трижды по столько.

— Пресвятая Хельга… — пробормотал он, не понимая, как мог так забыться. — Мам! МАМА!

Миссис Диггори, вернувшаяся уже как с полчаса, возникла в проёме в мгновение ока. Она не стала слушать сбивчивые объяснения Седрика до конца, отмахнувшись примерно на середине, — и сразу взяла Гарри за руку, накладывая чары. Она кружила над ним, точно большая фиолетовая птица (именно такого оттенка был её фартук), размахивала палочкой, произнося заклинания, среди которых Гарри узнал лишь то, которым измеряли температуру котлов на зельеварении. И, не прекращая колдовать, выразительно попеняла через плечо Седрику, что ни в чём на него нельзя положиться.

Закончив с чарами, она прижала ладонь к его лбу, нахмурилась и задумалась:

— Температуры нет. Хорошо... Но что же это так на тебя подействовало? Молоко?.. Нет, я его сама пила… Томаты?.. Да, возможно, они…

Она поманила его на кухню, достала из шкафа бутылёк и протянула Гарри. Тот выпил — на вкус снадобье оказалось таким же мерзким, как и все другие зелья, — и миссис Диггори, взглянув на его лицо, больше не стала ни о чём расспрашивать. Она только сжала его плечо и велела идти отдыхать, наказав сразу же обращаться к ней, если снова почувствует недомогание.

* * *

В последующие дни настроение Гарри заметно улучшилось. На душе появилась лёгкость, какой он не чувствовал уже очень давно — словно внутри что-то оттаяло, отпустило. Мысли о дневнике теперь не вызывали тревоги, а скорее приятное предвкушение. Седрик заметил эту перемену; он списал её на близившееся двенадцатилетие и стал чаще шутить, будто проверял, насколько широко может улыбнуться Гарри.

Оглядываясь назад, Гарри и сам не понимал, отчего это случилось. Беспокойные мысли и страхи не исчезли, но они отступили, ушли вглубь и почти перестали появляться на передовой сознания. Может быть, тот разговор с Томом был тем самым толчком. Он не был уверен. Он заметил только, что обращение «Том» постепенно вытеснило «Риддл» даже в его мыслях — и произошло это незаметно. Так или иначе, Гарри не чувствовал желания возвращаться к прежнему состоянию.

Июль, казалось, торопился прожить свою короткую жизнь. Пять дней, один за другим, стояло невыносимое знойное затишье. Трава пожухла, листья на деревьях поникли, и даже птицы приумолкли в полуденные часы. А затем, точно по чьему-то велению, небо затянуло низкими облаками, и начался дождь. Семь дней — ровно семь — он лил почти без перерыва, ровный, однотонный, как протяжная песня. По стёклам бежали прозрачные струйки, в саду набухли лужи, и воздух наполнился влажным и пряным запахом, какой бывает только после долгого ненастья. И от этого аромата в те часы, когда дождь наконец утихал, казалось, что он вот-вот разразится вновь.

В этот серый, дождливый, субботний полдень Гарри лежал на верхней койке, прислушиваясь к мерному стуку капель о подоконник. В руке он вертел авторучку и перечитывал строки, только что проступившие на страницах старого дневника. Том отвечал ему неторопливо и обстоятельно, как и всегда, когда Гарри что-то у него спрашивал. Он стал писать ему чаще — почти каждый день в те долгие часы безделья, когда окончательно наскучивала арифмантика, к которой он вернулся, и учебники Седрика за второй курс.

Внизу, на нижней койке, что-то зашевелилось. Гарри услышал, как Седрик перевернулся на спину, потом — как зашуршала бумага. То была утренняя газета мистера Диггори, которую словно эстафету подхватывал Седрик в дни, отмеченные спортивными событиями. Гарри уже собирался снова уткнуться в дневник, но в тот же миг в поле зрения, прямо над краем койки, возникла чья-то рука, сжимающая развёрнутый «Пророк». Газета взметнулась вверх и помахала перед его лицом, будто флаг.

Гарри лениво повернул голову, с неохотой отрываясь от строчек, которые только что проступили на странице.

Свет из окна падал на разворот, и на странице виднелась небольшая заметка о представлениях цирка Арканус в Антверпене. Чёрно-белые фигуры невиданных им прежде существ вытворяли невероятные трюки на небольшой фотографии.

— Эй, Гарри, — голос Седрика прозвучал слегка задорно, с той лукавой интонацией, которая появлялась у него, когда он собирался пошутить. — А ты в цирке когда-нибудь был?

— Нет, — недовольно буркнул Гарри. Вот стоило отвлекать ради такой ерунды?

— Нет? Но... — пыл Седрика заметно поутих, и Гарри почувствовал короткое, почти незаметное удовлетворение. Но Седрик не сдавался: — Скажи «да»!

— Не скажу.

— Ну скажи! — продолжал он с наигранным, почти детским канюченьем.

Гарри подался головой вперёд и опустил взгляд — Седрик, всё ещё лёжа на спине, свесил голову с нижней койки и широко улыбался.

— Ну, был, — нехотя уступил он.

Седрик фыркнул, явно довольный своей маленькой победой.

— Чем кормили? — спросил он, потом, не дожидаясь ответа, добавил: — Ладно-ладно, шучу!

Гарри слегка насупился, потом спросил, изображая энтузиазм:

— А ты был?

— Был, — пожал плечами Седрик.

— Как сбежал?

— Ах ты! — Газета шлёпнулась по краю кровати, но головы Гарри там уже и след простыл.

Седрик хмыкнул, но оставил его в покое. Гарри же поправил подушку под головой и вновь сосредоточился на дневнике.

«...разумеется, Альбус Дамблдор в числе первых высказался против этой инициативы. Он произнёс целую речь, «изобличая» авторов как подстрекателей войны — словно войну можно было предотвратить одними словами. Даже последнему пропойце из Лютного, который и о собственных-то долгах не помнит, было ясно: Гриндевальд не остановится на континенте. Вопрос был лишь в том, готовы ли британцы защищать свои границы или предпочтут не замечать взрывопотама в комнате до последнего. В сущности, выбор стоял между формированием военизированного отряда из мракоборцев и наивной надеждой, что Гриндевальд никогда не пересечёт канал.»

«Но ведь он оказался прав. Разве нет?»

«Ты делаешь этот вывод лишь на том основании, что Гриндевальд лично не высаживался на британский берег. Это ошибочное рассуждение. Его сторонники действовали внутри страны задолго до того, как пало польское министерство. Нападения на магические поселения в Уэльсе, убийства, которые списывали на несчастные случаи, исчезновения, о которых предпочитали не говорить вслух — всё это происходило при полном попустительстве трусливых людей вроде Дамблдора. И даже когда подобное стало происходить по несколько раз в месяц, и пацифизм стремительно стал выходить из моды — Дамблдор продолжал стоять на своём, твердя о дипломатии. Словно слова могли остановить вошедших во вкус немецких и австрийских магов. Подобные его взгляды множили слухи, которые, как я погляжу, в твоё время подзабыли...»

Гарри поднял взгляд к потолку и вздохнул про себя.

При всей эрудированности и осведомлённости Тома существовали две темы, общаться на которые у Гарри не было ни желания, ни выдержки.

Первой темой был Альбус Дамблдор.

Если в начале, чуть меньше месяца назад, Гарри с жадностью ловил каждое слово, хоть сколько-нибудь относившееся к директору, то теперь он осознавал, что Том был... мягко говоря, необъективен. Абсолютно. Было очевидно, что их с директором связывала какая-то безрадостная история, поскольку степень презрения Тома к Дамблдору и его паранойя по отношению к нему превосходили всякое толкование этих двух слов. Что именно послужило тому причиной, Гарри не знал, хотя неоднократно спрашивал.

У второй темы как такового названия не было — её начало обычно сопровождалось появлением любых двух слов из тройки «культура», «манеры» и «чистокровные». Гарри коробило и приводило в бешенство всякий раз, когда Том заводил об этом речь, потому что первая ассоциация со словом «чистокровные» — это холёное семейство Малфоев.

Культура, как же! О какой особой культуре может идти речь в деревне на пятнадцать тысяч человек? О каких фундаментальных различиях в мировоззрении можно вести речь, когда этот волшебный этикет — жалкая калька с викторианских норм приличия? Не существовало отдельного магического языка. Волшебники говорили на том же стандартном английском — даже без акцентов, хотя откуда им взяться при одной школе на всю страну? — и лишь расширили его несколькими десятками ругательств.

Чародеи вели себя точь-в-точь как американцы, обретшие независимость два века назад, с тем лишь отличием, что красной чертой для первых стал Статут Секретности три столетия назад. Они рьяно открещивались от связей и сходств с маглами, как американцы — от своего прошлого и корней до такой степени, что провозгласили существование некоего «американского языка». Но, как говорил дядя Вернон — и Гарри, что случалось невероятно редко, обеими руками и ногами поддерживал его точку зрения, — никакого «американского» языка нет, есть только английский, в котором малообразованные янки вечно ошибаются. Точно так же, по мнению Гарри, не существовало и особой волшебной британской культуры — просто образ жизни магов застыл на магловских стандартах конца XIX века, времён рождения Дамблдора.

Том его точки зрения не разделял — напротив, он пытался доказать обратное и утверждал, что такое мнение всегда будет выдавать в Гарри магловоспитанного — но позиция Гарри не изменилась и он просто перестал спорить.

* * *

Утро следующего дня разбудило Гарри прохладой. Белые, неподвижные облака затянули небо плотным, но не угрожающим полотном — дождя не предвиделось, только ветер, свежий и чуть колкий, тянул из приоткрытого окна, шевелил край занавески.

Гарри стоял у плиты, переворачивая тосты лопаткой, — за месяц жизни здесь он снова привык помогать с готовкой. Было в этом что-то успокаивающее: следить, как подрумянивается хлеб, как шипит масло на сковороде.

Седрик сидел задумавшись, одной рукой рассеянно помешивая чай. Выбившаяся тёмно-каштановая прядь упала ему на лоб; он машинально поправил её, заправил за ухо и снова уставился в свою кружку. Мистер Диггори, розовощёкий и бодрый, поднёс чай к губам, сделал маленький глоток — и щёки его стали ещё пунцовее. Он одёрнул клетчатую рубашку, бросил взгляд на настенные часы.

— Садись уже, Гарри, — сказала миссис Диггори, вытирая руки о передник. Она ловко подлила мужу чаю, затем принялась выкладывать валлийские гренки на тарелки.

Мистер Диггори потянулся было за сахарницей, но не успел — в окно влетела серая сова. Она опустилась на спинку его стула и уставилась на него немигающим жёлтым глазом.

— Ты к кому, красавица? — спросил Амос с добрым недоумением. — «Пророку» ещё рановато.

Седрик хмыкнул в кружку. Сова нетерпеливо переступила лапами и протянула конверт. Мистер Диггори взял его, и птица тотчас сорвалась в окно, растворившись в белой облачной мгле. Гарри проводил её взглядом.

Вот уже месяц прошёл с тех пор, как он написал Терри Буту и Теодору Нотту — своим друзьям. Но ответа не было. Может, они и не считали его другом. Он сам теперь не знал, как называть эти шаткие отношения, и иногда спрашивал себя, были ли они на самом деле, или он всё выдумал. Только дневник Тома скрашивал его одиночество. И Седрик изредка, конечно. Он надеялся, что хотя бы на день рождения, через десять дней, ему кто-нибудь напишет.

— Это... письмо тебе, Гарри. — Удивлённый мистер Диггори протянул ему конверт и извлечённый пергамент.

— Что?! В самом деле? — выдохнул мальчик, почти выхватывая письмо из рук мистера Диггори.

— Да. Хотя на оборотной стороне указано моё имя, содержание явно для тебя.

«Уважаемый мистер Диггори, — начиналось письмо. — Простите, что побеспокоил Вас, просто все письма, которые я отправил на имя Гарри, не получили ответа. И я подумал, что если отправить через Вас, то всё получится. Передайте, пожалуйста, его Гарри, как сможете, и ещё раз извините за беспокойство.

Терри Бут

Дорогой Гарри!

Если ты это читаешь, значит у меня, наконец, получилось! Это моё шестое письмо тебе, и я надеюсь, что ты не игнорируешь меня просто.

Если же ты это не читаешь, то я попробую что-нибудь другое. Может, отправлю через кого-то другого. Или совсем не стану использовать твоё имя. Папа сказал, что имена могут быть заколдованы. Может, стоит попробовать «Мальчик-Который-Выжил» или «Ирраг».

Я надеюсь, что ты всё же получишь моё письмо, потому что я приготовил тебе подарок и не хотел бы вручать его только в сентябре. Как ты? Ты не знаешь, почему мои письма тебе не доходили? Ты с Диггори куда-то уехал?..»

Всё, что происходило вокруг, потеряло для Гарри всякое значение в ту минуту, когда он начал читать письмо. Он не слышал ни голоса Седрика, уже успевшего подглядеть начало и теперь с жаром рассказывавшего о своих наблюдениях, ни ответных реплик его матери. Не замечал он и мистера Диггори, который, встревоженный, перемешивал сахар в пустой чашке. Гарри видел только строчки на пергаменте — неровные, неказистые, со следами торопливости. «Это моё шестое письмо тебе», — и от этой фразы внутри разлилось странное, почти болезненное чувство, которого он не мог бы назвать. Терри писал, не зная, дойдут ли письма. Пять раз он пробовал, пять раз его попытки проваливались, но он не сдавался. «Твой друг Терри», — было написано в конце. И Гарри, глядя на эти три простых слова, вдруг почувствовал, как на душе становится тепло и легко, точно после долгой, затяжной зимы наконец выглянуло солнце.

Он поднял взгляд — и снова услышал голоса, словно пробивающиеся сквозь плотный туман.

— Так что же ты ничего не сказал, Седрик? — воскликнула миссис Диггори.

— Ну, я же не знал. Я думал, что мне всё это чудится. Пап. Па-ап! Ты слушаешь же?

— Конечно слушаю, — ответил мистер Диггори, поправляя очки. — Так ты видел что-то странное, верно?

— Да! — с досадой выдохнул Седрик. — Я видел кого-то серо-зелёного примерно... в три фута ростом...

— Так отчего же ты ничего не сказал мне?

— О, разумеется! — воскликнул Седрик с горячностью. — Если бы я тебе сказал, что мне третью неделю мерещится, будто кто-то с огромными зелёными глазами следит за мной, ты бы не в Мунго меня повёз, а засаду бы на соседском участке устроил! Хотя нет, какой Мунго! Ты бы меня даже не услышал! Просто бы кивнул и ушёл на работу!

— Твой пробудившийся сарказм неуместен, юноша, — строго сказал мистер Диггори. — Извинись-ка и расскажи поподробнее, что ты видел.

— Я не собираюсь повторять! — одним резким движением он отодвинулся от стола, встал и направился прочь.

— Седрик, сядь! — повысил голос мистер Диггори.

Но Седрик уже вышел, даже не обернувшись. Миссис Диггори вздохнула, посмотрела на мужа и мягко сказала, кивая:

— Оставь это, Амос. Это возраст такой, возраст. Он сейчас успокоится и вернётся. Ты лучше скажи: как домовик может перехватывать нашу почту?

— Да не мог он, — отмахнулся мистер Диггори, неловко вытирая пот со лба.

— Значит, ты полагаешь, что нашу почту ворует другое умеющее читать существо с большими зелёными глазами? Я правильно поняла? Возможно, стоит написать директору Дамблдору, разумеется, Седрик может ошибаться, но...

— Сам разберусь, — проворчал мистер Диггори, отбрасывая салфетку.

— Ну, вот и славно, — кивнула она и посмотрела на Гарри. — Можешь идти, писать ответ. Мы во всём разберёмся.

Гарри поднялся и, сжимая письмо в руке, пошёл к лестнице. На первой ступеньке он остановился, перечитал последнюю строчку и позволил себе короткую улыбку.