Философ (гет)

❇❇❇

Может, моё сердце и начало функционировать, а душа наполнилась светлым и тёплым чувством, сам я не изменился.

Поэтому способы борьбы с травматичным опытом те же.

В компании своего друга Огдена напиваюсь до состояния тролля: говорю невнятно, скорее агрессивно рычу, воняю и совершенно теряю координацию.

А на утро просыпаюсь с таким похмельем, что не справляется даже зелье. Голова трещит от звуков, глаза не выносят свет. От обезвоживания потрескались губы и распух язык. На голове форменное безобразие: возможно, я слишком часто запускал ладонь в волосы в желании то ли выдрать клок, то ли просто дёрнуть посильнее, чтобы боль отрезвила.

Именно в таком состоянии меня и застала сова Министерства.

Вызов в суд по поводу использования магии в присутствии маглов. Сухие обезличенные буквы говорят, что нас видели не меньше сотни людей. Видели — а потом мы оба, друг за другом исчезли, нарушая все законы их лишённой магии Вселенной.

Скверно. Ненавижу Визенгамот.

Мысль, что малышке придется проходить даже через такое смехотворное слушание, вызывает дрожь.

Знакомство со мной принесло ей и так слишком много боли.

❇❇❇

Минерва зла, что видно по остроте её взгляда. Ей приходится находиться на слушании, выгораживая меня перед кучкой алых мантий. Макгонагалл единственная, кто помнит меня еще заносчивым одиннадцатилетним юнцом с гелем на голове и чистокровными опилками вместо мозгов. Она видела весь путь от малолетнего ублюдка до члена общества, приносящего пользу.

Я думаю, что она знает — я уже не тот гаденыш.

Я чувствую, что она верит и принимает меня сейчас так, как в свое время золотую троицу.

Она директор, а я её преподаватель. Ей нужно, чтобы состав её работников был полным, но я своим размякшим сердцем вижу больше, чем нужно.

Больше, чем есть.

Макгонагалл защищает меня как истинная львица, оберегающая своего львенка.

❇❇❇

Уже выходя из зала суда, я не оставляю надежды увидеть Гермиону.

Мои глаза блуждают по толпе. А дыхание глубокое и интенсивное — вдруг я смогу уловить её запах.

Мне хочется задержаться, но Минерва не дает мне ни секунды.

— Её тут нет, — зеленые глаза смотрят пристально, вгрызаясь в мои эмоции. — И не будет. Порт-ключ с магглоотталкивающими чарами.

У меня есть вопросы, но я никогда не стану задавать их ей. Поэтому остаток пути проходит в молчании. Уже на пороге Хогвартса, Минерва, идущая на два шага впереди, останавливается и оборачивается.

— Мистер Малфой, — в обращении скрыто слишком много эмоций для той, кем она является. — Когда Дамблдор говорил, что он в курсе всего, чем живут его подопечные, я не могла и подумать, насколько сильно данное утверждение. Насколько всеобъемлюще.

Я не готов к нотациям. И хоть иерархия между нами до сих пор не равна — Макгонагалл на ступень выше — я всё равно уже не ребенок, а она не мой преподаватель.

Мы коллеги.

— Вы оба пережили слишком многое, чтобы ваше взаимодействие не принесло страданий, — как прозаично. — Девочка всегда была слишком озабочена вами. Я пыталась её уберечь. — А вот это уже безумно интересно. — Ох. — В выдохе слишком много эмоций для стальной леди, какой её знают все. — Драко, прошу, будь разумен.

А затем Минерва уходит, оставляя меня одного. Еще несколько минут я стою и смотрю на закат, осмысливая её короткую речь.

Да, у меня была минута слабости.

Да, я растерялся, когда правда вскрылась, а эмоции Гермионы обрушились на меня шквальным дождем.

Да, я всё ещё немного растерян. Но я слишком привязан, чтобы отступиться вот так просто.

Я знаю, что не буду давить и навязываться.

Но я должен обозначить, что для меня ничего не изменилось.

Гермиона мне все ещё нужна.

Возможно, её мысли и мотивы не были тем, чем оказались для меня:

поддержкой, принятием, пониманием, прощением.

Верой и надеждой.

Гермиона сказала, что хотела меня убить.

Что же… если ей станет легче, можно задуматься и об этом варианте.

Но для начала я хочу дать ей то, что она дала мне. Уповая, что это поможет залечить раны. И оставить мне её.

Я слишком эгоистичен.

Но Гермиона мне нужна.

И пора уже научиться бороться за то, что приносит тебе счастье.

❇❇❇

Даже не могу вспомнить, когда в последний раз делал это. Но знания всплывают в голове, стоит рукам взять котёл и разжечь огонь. Талант никуда не ушёл. А опыт, переданный Крестным, ведёт лучше любых учебников и пособий.

Я варю зелье, способное помочь Гермионе избавиться от клейма.

И это удивительное стечение обстоятельств, что именно я могу его сварить.

Ведь это моя тётка его изобрела…

И пускай шрам уродует только кожу, возможно, если я смогу убрать его, это поможет ранам внутри неё затянуться. Покрыться коркой, чтобы впоследствии огрубеть и превратиться в рубцы.

Они не будут болеть. Хоть первое время будут мешать жить, ведь не так эластичны.

Но после, при должной теплоте, принятии и заботе, возвращается способность чувствовать.

Проверено на мне.

И Гермиона была этой теплотой, заботой и принятием.

Гермиона и есть.

Она дала льду вокруг моего сердца растаять. А шрамам стать эластичнее. Чтобы сердце вновь пустилось в галоп. Могло трепетать, радоваться, грустить.

Чувствовать.

Люб…

Жидкость бурлит и норовит выплеснуться из котла. Нужно быть внимательнее.

Больше сосредоточенности.

Меньше мыслей о карих глазах и карамельных веснушках на вздернутом носе.

❇❇❇

И хоть у меня есть всё: рецепт, ингредиенты, оборудование, кровное родство и магия. Чтобы сварить идеальное зелье, требуется несколько попыток, два ожога и один взорванный котёл.

К выпуску их курса в моих руках работающий образец. Выбираю самый красивый флакон: хрусталь, цветочная вязь вокруг. Зелье переливается всеми оттенками красного и идеально сочетается с золотой пробкой.

Выглядит как самый настоящий подарок.

Затем я делаю ещё одну вещь, которую не делал очень давно, если и делал вовсе… иду на выпускной.

Во дворе Хогвартса шумно. И ужасно жарко.

Мантии мельтешат перед глазами. Пока ещё студенты галдят и предвкушают заключительную речь Макгонагалл и последующий за ним выпуск снопа искр из палочек.

Все хотят уже скорее пройти рубеж и ворваться во взрослую жизнь.

Словно она что-то хорошее, простое и прекрасное.

Хм, глупцы.

Я становлюсь в строй преподавателей на ступенях и медленно обвожу взглядом выстроившихся в круг студентов. Чтобы в следующую секунду найти её.

Наши взгляды пересекаются.

И я впервые чувствую то, о чем все говорят.

Как скручиваются в узел кишки — от блеска в этих омутах.

Кажется, меня даже пробивает на пот.

Гермиона смотрит на меня три удара сердца, а затем сморщив нос отворачивается.

Земля уходит из-под ног.

Но я остаюсь непоколебимым как скала.

С такого расстояния зрение не позволяет рассмотреть россыпь Ориона из родинок на её щеке. Или маленькие аккуратные мочки ушей.

Но я помню всё.

Даже то, что родинки на хвосте меньше, чем в середине. А уши никогда не были проколоты.

Мои память и воображение дают возможность видеть даже сквозь метры, разделяющие нас.

Я прошу ветер сменить направление. Чтобы хотя бы на секунду он, огладив её шею и взъерошив кудри, донёс до меня запах роз.

Возможно, сегодня Мерлин на моей стороне.

По лицу скользит ласковое прикосновение воздуха, а в ноздри попадает он.

Мой самый нужный аромат.

Я закрываю глаза. Делаю глубокий вдох.

И оказываюсь дома.

В коконе, сотканном из заботы, доброты и нежности.

Я окунаюсь в счастье.

Чувствую, что Гермиона смотрит на меня.

Открываю глаза и убеждаюсь, что это так.

Её щеки горят румянцем. А глаза блестят.

Надеюсь это гнев, а не слезы.

Я улыбаюсь. Поднимаю палочку вслед за толпой. И, смотря на неё, выпускаю в небо сноп красных искр. Они взрываются и опадают вниз алыми розами, чтобы рассыпаться сразу же соприкоснувшись с землёй.

На бал я не остаюсь.

Этот вечер бывает раз в жизни.

И я не хочу омрачать его нашей историей.

Подбрасываю флакон и записку в её мантию. А затем покидаю Хогвартс.

Гермиона Грейнджер.

Моя девочка сегодня вечером станет взрослой.

❇❇❇

Мне стоит усвоить раз и навсегда:

Гермиона Грейнджер не вписывается ни в одно из правил.

Предположения, логические цепочки, нормы поведения, закономерности — всё летит к чертям, когда касается её.

Моей строптивой омеги.

Стоит часам пробить двенадцать. Ровно в последний стук молотка по кольцу, Грейнджер практически сносит с петель входную дверь моего дома.

Гермиона застает меня на кухне, с бокалом огдена в руке.

Теперь я могу видеть, что за мантией скрывалось красное платье с тонкими бретелями. Юбки короткие и пышные, как пачка у балерины. Я вижу острые коленки. И напряжённые от высоких каблуков икры. Маленькие аккуратные пальчики в вырезе босоножек.

Гермиона кричит, заставляя поднять взгляд вверх.

Теперь я не могу оторваться от её ключиц и лебединой шеи.

И даже если бы я был вовлечен в её монолог больше, чем способен сейчас, когда видно так много голой кожи, а аромат её феромонов давит, заполняя все маленькое пространство кухни. Даже если бы был, все равно не смог бы понять смысл до конца. Только обрывки фраз вперемешку со слезами.

Гермиона кричит, рычит, плачет.

Это не такая истерика, как я видел на поляне в парке.

Но это все ещё слишком сильный шквал эмоций, чтобы я мог найти путь к усмирению бури.

Гермиона злится. Она расстроена.

И её эмоции находят выход не только в солёных каплях и громких криках.

Её магия искрит. Кривит пространство и играет с предметами.

Я вижу всплески электричества в кудрях. И вижу мощь её потенциала, не умственного, который я успел узнать, а магического, который ещё не мог увидеть.

Гермиона Грейнджер не просто восхитительна.

Она охуительно великолепна!

В своём гневе. В своей радости. Или в задумчивости.

Эта ведьма уникальна.

И сейчас, стоя в эпицентре её магического выброса, я не чувствую страха.

Я заворожен и порабощен её мощью безвозвратно и навсегда.

До меня долетает флакон, а в догонку:

— Драко! — Никто и никогда не произносил моё имя так.

— Почему ты такой! — Если бы я знал. И если бы понимал, что ты хочешь этим сказать.

— Не могу. Я не могу! — Что бы это ни значило, пусть идёт к черту. Главное, чтобы ты могла быть рядом.

— Пахнешь… зачем так пахнешь?

Я вижу быстрее, чем могу осознать.

Её кулаки сжимаются, а затем руки с силой опускаются.

Возможно, в свое время я не смог поймать снитч. Но скорости моей реакции достаточно, чтобы схватить самое дорогое сейчас.

Стекло — бокалы, посуда, окна, ваза, рамки — все трескается, взрывается и разлетается тысячами кусочков, пока я прячу Гермиону в своих объятьях.

После оглушительного звона и шума, наступившая тишина давит.

Гермиона теплая, даже горячая. Потому что плачет. Я крепко прижимаю её к своей груди и аккуратно выталкиваю из комнаты. Под нашими ступнями хрустят осколки.

В спальне я сажусь в кресло, а она забирается ко мне на колени и сворачивается калачиком. И Гермиона такая маленькая, что ей это удаётся без труда.

Идеально вписаться в анатомию моего тела. Устроить голову на стыке моего плеча и шеи.

Горячее дыхание опаляет кожу, а слезы пропитывают ворох рубашки.

Мы сидим в тишине.

Я аккуратно глажу её спину. Монотонные, спокойные движения руки. Лёгкий нажим. Только обозначение — я рядом, ты в безопасности — ничего более.

Чувствую, как в бедро упирается шпилька.

Останавливаюсь. Аккуратно опускаю руки на её щиколотки.

Соплохвост меня задери, я был прав.

Я могу обхватить их ладонью и сомкнуть пальцы.

Хрупкая…

Но безумно сильная.

Расстегиваю ремешок и сбрасываю босоножки на пол. Ступни холодные. Ледяные, словно лапки лягушки.

Прячу пальчики в ладонь, с желанием согреть и продолжаю гладить её спину.

Хватает 142 удара сердца, чтобы она уснула.

Гермиона пришла и…

Я кладу её на кровать и укрываю пледом, а сам ухожу спать в гостиную.

…осталась.