Четыре болта (джен)

Третья очередь ударила в стену — штукатурка посыпалась на плечи. Нунан прижался спиной к бетону. Автомат к плечу, приклад скользкий.

Лещ за углом, метрах в пяти. Рука ладонью вниз. Не стрелять. Ждать.

Два года назад они лезли через забор, не зная, что такое аномалия. Теперь — бетонная стена, чужие пули, и Нунан смотрел на Лёща, потому что Лещ всегда знал, что делать.

Стреляли из здания напротив, двухэтажного, с выбитыми окнами. Второй этаж, третье окно слева. Нунан засёк по вспышке.

— Сколько? — крикнул Лещ.

Нунан показал три пальца. Может, четыре. Стреляли с двух точек, разным ритмом.

Гром лежал за бетонным блоком, плоско, автомат перед собой. Филин рядом с Нунаном, спиной к стене, колени к груди. Пальцы перебирали ремень: два года, привычка не ушла.

— Э, фраер! — Голос сверху, из окна. — Рюкзаки на землю! Давай, чики-брики, чё застыл!

Лещ посмотрел на Нунана. Глаза спокойные, узкие.

— Обойду слева, — сказал он. — Стена, угол, вход. Три минуты. Когда услышишь — стреляй в окна. Оба.

— Понял.

Лещ ушёл вдоль стены, пригнувшись. Бесшумный.

Ждали.

Филин дышал часто, мелко. Нунан тронул его за плечо. Тот кивнул быстро, дважды.

Солнце жгло затылок. Пот стекал по виску, щекотал. Нунан не вытирал: убрать руку с цевья было нельзя.

За зданием лаяла собака, тощая дворняга, которую видели у забора на входе в промзону. Лаяла ровно, без надрыва.

Выстрел.

Один, из здания. Потом — два, быстрых, из другой точки. Лещ.

Нунан шагнул из-за стены, вскинул автомат и дал очередь по второму окну. Короткую, на четыре патрона. Приклад ударил в плечо, тупо, как кулаком. Рядом Гром, из-за блока, длинная очередь по первому окну.

Тишина.

Нунан ждал. Палец на спусковом, костяшка белая. Пять секунд. Десять.

Движение в окне — что-то тёмное, быстрое. Нунан нажал. Три выстрела. Автомат дёрнулся коротко, послушно.

Тёмное исчезло.

Тишина другая, густая, с привкусом пороха на языке. В правом ухе звенело тонко, непрерывно. Левое слышало, правое гудело.

— Чисто, — сказал Лещ. Голос изнутри здания, глухой, как сквозь стену. Нунан не сразу разобрал слово.

Гром поднялся первым. Автомат у бедра. Пошёл к входу ровно, не торопясь.

* * *

Трое.

Первый лежал у лестницы, на спине. Куртка кожаная, грязная, расстёгнутая. Автомат откинут к стене, старый АКСУ, без приклада, обмотанный изолентой. Лещ стоял над ним, ствол вниз. Попал в шею.

Второй — на втором этаже, у окна. Лежал ничком, развернувшись от окна. Рот открыт. Гильзы вокруг россыпью, как пуговицы из коробки. Три дырки в стене позади — Нунана. Четвёртая в спине. Его очередь.

Нунан стоял над ним.

Тощий. Лет двадцать пять, может, меньше. Куртка камуфляжная, рваная на локте. На ногах кеды. Белые когда-то, грязные, с развязанным шнурком на левой. Лицо обычное. Скулы, щетина, родинка на щеке.

Родинка.

Нунан отвёл глаза. Стена. Автомат в руках. Предохранитель внизу, на огне. Поставил. Щелчок.

Руки не дрожали.

Он ждал — как ждал кошмара после первого трупа. Что-нибудь, по чему можно понять: ты ещё тот же.

Ничего.

Порох. Горький, металлический, въедался в ноздри. За окном небо, голубое, обычное. Июльское.

Третий был жив.

Лежал в углу, за перевёрнутым столом. Одна нога вытянута, другая подвёрнута. Кровь на полу, тёмная, густая, текла медленно. Обрез рядом. Дышал хрипло, с присвистом.

Филин опустился на корточки. Потянулся к аптечке.

— Не трогай, — сказал Лещ.

Филин посмотрел на него.

— Паш.

— Не трогай. Рискованно.

— Он живой.

Лещ стоял. Лицо спокойное, ровное. Как когда считал деньги у «Буханки», как когда бросал гайки перед аномалией.

— Перевяжешь — что потом? Понесём? Куда?

Филин не ответил. Смотрел на раненого. Тот открыл глаза, мутные, расфокусированные. Взгляд нашёл Филина. Рот шевельнулся. Ничего не сказал.

Гром стоял у двери. Молча.

— Паш, — повторил Филин.

— Он в нас стрелял, — сказал Лещ. — Пять минут назад. В тебя стрелял.

Пауза.

— Пошли.

Филин стоял на корточках ещё секунды три. Убрал руку от аптечки. Встал. Не посмотрел на Лёща.

Нунан стоял у окна. Внизу заборы, трубы, собака, которая перестала лаять.

— Хабар, — сказал Лещ.

Собрали. Два автомата, старых, разбитых. Обрез. Три магазина, полупустых. Нож самодельный, с обмотанной рукоятью. Консервы, четыре банки, этикетки стёрты. Пачка сигарет, мятая, без фильтра. В кармане кожаной куртки деньги, немного, и фотография. Женщина, тёмные волосы, улыбается. На обороте ничего.

Лещ фотографию не взял. Положил обратно.

Спустились. У лестницы Нунан остановился. Первый на спине, куртка расстёгнута, глаза закрыты.

— А я думал, будет труднее, — сказал он.

Никто не ответил. Филин не обернулся. Гром посмотрел коротко и отвёл глаза. Лещ шёл впереди.

* * *

На тропе за промзоной их окликнули.

Голос из-за деревьев, негромкий, привычный к команде. Запахло оружейным маслом, свежим, не прогорклым.

Четверо в тёмной форме. Подогнанной, чистой. Автоматы новее, чем у четвёрки. Нашивки красно-чёрные, на рукаве. Двое впереди, двое позади, у деревьев. Не засада, а блокпост.

Старший, лет тридцати пяти, бритый. Двигался коротко, ни одного лишнего жеста. Оглядел руки, оружие, лица.

— Стрельбу слышали, — сказал он. — Ваша?

— Наша, — сказал Лещ.

— Бандиты?

— Трое.

Старший кивнул.

— «Долг». Сержант Коваль. Патрулируем сектор с апреля. — Протянул руку. Лещ пожал коротко, без выражения.

— Лещ. Нунан. Гром. Филин.

— Одиночки?

— Сами по себе.

Коваль оглядел четвёрку. Латаные куртки, автоматы с изолентой на цевье, рюкзаки набитые, тяжёлые.

— Бандиты тут с весны, — сказал Коваль. — Грабят на маршрутах. Зачищаем — возвращаются.

Достал флягу, отпил. Не предложил.

— Если хотите — к нам. Территория, снаряжение, укрытия. Структура. У нас не грабят.

— Спасибо, — сказал Лещ. — Мы сами.

Коваль посмотрел долго, секунды три.

— Сами — это пока четверо, — сказал он. — Потом трое. Потом двое. Арифметика. — Убрал флягу. — Подумайте.

— Подумаем, — сказал Лещ.

Коваль кивнул своим. Ушли строем, двойкой, шаг в шаг. Тёмная форма между деревьями, потом ничего.

— Тюрьма, — сказал Гром.

Филин молчал. Шёл впереди, не оборачиваясь. Руки в карманах, плечи к ушам, как тогда, у тела в гаражах.

* * *

На выходе из промзоны Лещ поднял руку. Стоп.

Запах — кислый, тяжёлый, псиный — раньше ветра. Потом хрип, низкий, из нескольких глоток.

Впереди, на пустыре между цехами, стая. Шесть голов, может, семь. Слепые псы, шерсть клочьями, морды голые, розовые. Сидели кругом, как на совещании. Один повернул голову не на звук, на запах.

Лещ кивнул влево. Обошли по дуге, через рваный забор, мимо ржавых труб. Псы не двинулись. Сытые или ленивые, в июле и то, и другое.

Никто не снял автомат с предохранителя. Одна шелудивая дворняга у первого костра, четверо замерли. Стая слепых псов, ноль.

За трубами — рябь над бетоном. Запахло озоном, тонко, чисто. Воронка. Мелкая, с автомобильный люк, но Лещ бросил гайку не глядя, обошёл. Нунан шёл следом. Автоматически, как шагать через лужу. В первый год ходили здесь напрямик.

Вышли к лесополосе, к старому месту у бетонного колодца. Лещ обошёл периметр, детектор молчал. Ночевали здесь раньше, дважды, может, трижды.

Вечером сидели у огарка. Лещ не разрешал большой огонь: дым видно, свет видно. Автомат у бедра, ботинки носками к выходу.

Чайник, жестяная кружка на углях, тушёнка одна на четверых. Ложка по кругу.

Нунан сидел, привалившись к бетону колодца. Автомат у бедра. Рука на цевье: тёплое дерево остыло, стало прохладным.

Тело отпускало медленно, по частям, и усталость дня легла на плечи разом, тяжёлая, как рюкзак после полной ходки. Комары звенели тонко, настойчиво.

Пытался вспомнить лицо. Тощий, скулы, щетина. Родинка на левой щеке или на правой? На левой. Нет — на правой. Не помнил уже.

Кеды. Белые кеды с развязанным шнурком. Это помнил.

Посмотрел на свои руки. Пальцы спокойные, ровные. Мозоли на ладони, от болтов, от ремня, от цевья. Трещины на костяшках, тёмная грязь, въевшаяся в кожу. Два года назад руки вора: ловкие, быстрые, чистые. Потянулся за сигаретой, достал, размял. Не закурил. Чисто, без дрожи.

Филин не ел. Сидел, обхватив кружку с чаем. Пар поднимался. Пальцы белые, сжимал, не пил.

— Лёх, — сказал Нунан.

— Что.

— Ешь.

Покачал головой.

Лещ чистил автомат. Разобрал, разложил на тряпке, протирал методично. Руки двигались сами. Глаза на огне.

— Через два дня — на Свалку, — сказал он. — Слышал, после выброса «медузы» появились. Если найдём хотя бы одну — хорошие деньги.

Никто не ответил. Лещ не ждал ответа.

Гром сидел чуть в стороне, спиной к дереву. Нож в руке, строгал ветку. Стружка падала на колени, светлая, тонкая. Лезвие двигалось ровно.

Нунан сидел лицом к огню. Пламя низкое, оранжевое, почти прозрачное. Тепло едва доставало до рук.

— Коваль сказал «арифметика», — сказал он. — Четверо. Потом трое. Потом двое.

— Он считает чужих, — сказал Лещ, не поднимая головы. — Мы — своих.

Нунан хотел сказать что-нибудь. Лёгкое, привычное. Шутку — чтобы Филин хмыкнул, чтобы Лещ дёрнул уголком рта. Чтобы стало как раньше.

Не нашёл.

Гром перестал строгать.

— Нунан, — сказал он.

Нунан повернул голову.

— Ты как?

Нож замер в руке. Гром смотрел прямо, из-под бровей. Ждал.

Нунан открыл рот. Шутка была где-то — близко, на краю. Что-нибудь про кеды. Или про арифметику.

— Я не знаю, — сказал он.

Гром кивнул. Продолжил строгать.

Угли тускнели — из оранжевых в серые, с красными прожилками. Комары. Где-то далеко, за лесополосой, щёлкнуло коротко, сухо. Аномалия или ветка.

Филин допил чай. Поставил кружку. Лёг, повернувшись спиной к огню.

— Спокойной ночи, Тарас, — сказал он. Тихо.

Гром не ответил. Но перестал строгать на секунду.

Нунан достал сигарету. Прикурил от уголька: наклонился, поднёс, затянулся. Дым смешался с дымом костра.

Посмотрел на руки. Специально поднёс к лицу, растопырил пальцы. Ровные. Спокойные.

Сжал кулак медленно, до белых костяшек. Разжал.

Ничего.