Не проверялось на грамотность 
ПОДГЛАВА 1. «ПЕРВАЯ СТУПЕНЬ»
«Гнев нарастает в груди, и сердце бьется все чаще и жарче; тогда закипает в нас то, что зовется яростью».
— Тит Лукреций Кар, «О природе вещей», III
21:10 → 21:24. Вольер зебры, провал; вертикальный технический колодец 3,1 м.
※ ※ ※Провал пахнет так, что у Марти подгибаются передние ноги.
Метан. Сырая прель. Ржавое железо. Каждый запах идет отдельным слоем, и слои не смешиваются, и это первое, чего он не может вынести: за десять лет воздух в вольере был один. Теперь их шесть.
Внизу, в трех метрах, свет.
Узкий конус, в котором видна взвесь. В конусе — четыре силуэта.
— Скобы через тридцать, — говорит пингвин, который стоял на кромке. Голос у него такой, каким отдают приказы, а не разговаривают.
— Шаг не твой. Ставь колено.
Марти не отвечает. У него в зубах хромированный степлер.
Степлер он подобрал в темноте, потому что не смог уйти без него, и теперь металл режет десну, и во рту солоно.
Он опускает переднюю ногу в провал.
Скоба ржавая. Ржавчина входит в трещину на роговой стенке копыта, и боль идет вверх по ноге узкой горячей полосой.
Вторая скоба. Третья.
Стены колодца из монолитного бетона, в потеках, и потеки влажные. Эхо здесь держится долго: каждое его дыхание уходит вниз и возвращается через полторы секунды с другой стороны, чуть громче, чем было.
Марти оборачивается.
Позади нет никого.
— Не смотри вниз, — говорит голос снизу.
— Смотри на скобу. Одна скоба — одна задача.
Четвертая. Пятая. Шестая.
Скобы рассчитаны на человеческую ногу: расстояние между ними такое, что копыто не ложится целиком, и Марти цепляется передним краем. На восьмой скобе у него срывается задняя нога.
Триста сорок килограммов идут вниз.
Удар о стену приходится крупом, дыхание выходит целиком, и держат его только зубы — на скобе, которая въезжает в десну до кости. Во рту становится горячо и густо.
Снизу приходит свет: конус поворачивается и бьет ему в глаза.
Зрачки у Марти расширены до предела. Свет входит как игла.
— Железо в зубах мешает дышать, — говорит голос.
— Выплюнь или проглоти, но не держи.
Марти разжимает челюсти.
Степлер падает. Падает он долго — дольше, чем три метра, — и Марти считает про себя, и на счете четыре внизу раздается короткий звон.
— Прапор. Подними, — говорит голос.
Второй силуэт уходит из конуса и возвращается. В клюве у него блестит хром.
Марти спускается еще на шесть скоб.
Девятая. Десятая. Одиннадцатая.
На одиннадцатой у него начинается дрожь в задних ногах — мелкая, частая, такая, от которой нельзя ни упереться, ни оттолкнуться. Он прижимается щекой к бетону и стоит так четыре вдоха.
Бетон холодный и мокрый. Он держит.
— Двенадцать, — говорит голос снизу.
— Дальше полого.
Двенадцатая скоба оказывается последней.
Под ней — грунт.
Марти опускает переднюю ногу и не находит ни бетона, ни железа, ни нейлонового ворса искусственной травы.
Грунт.
Он мягкий там, где влажный, и твердый там, где утоптан. В нем есть крупинки, и каждая крупинка отдельно ощущается через роговую стенку. В нем есть что-то мелкое и сухое, что ломается под весом. Он пахнет так, как не пахнет ничто в вольере: землей, которая была здесь до зоопарка, до купола, до расписания.
Марти не убирает ногу.
Он стоит на ней и не может решить, страшно ему или нет, потому что для страха у него нет слова, а для того, что он делает сейчас, слова нет тоже.
Свет уходит вбок. Конус ложится на стену галереи, и в конусе видно: кирпич, жгуты кабелей в черной изоляции, труба с белым налетом на стыках.
Четыре силуэта становятся четырьмя птицами.
Тот, который говорил, выступает на полшага вперед. Он ниже Марти в двенадцать раз по росту и тяжелее в пятьдесят раз по тому, как он держит себя.
— Шкипер, — говорит он.
— Запомни один раз, повторять не буду.
Марти жует воздух. Челюсти ходят сами, перетирая ничего.
— Ты не спасаемый, — говорит Шкипер.
— Мы открыли дверь. Вошел ты сам.
Он разворачивается и идет в галерею.
Ни разу не обернувшись.
※ ※ ※
21:24 → 21:47. Кабельная галерея под вольером Субъекта 01, сектор «А». POV: Шкипер.
Галерея идет под сектором «А» тысячу сто сорок метров, и на четырехстах из них я могу идти в рост.
Остальные семьсот сорок — на брюхе.
Сечение тысяча двести на девятьсот. Силовые жгуты справа, труба дозатора слева, под ней дренажная канава глубиной в ладонь. Пыль. Пыль везде: на изоляции, на трубе, на оперении.
Она ложится серым слоем и не осыпается, потому что здесь нет движения воздуха, кроме того, которое делаем мы.
Температура девятнадцать. Над линией подогрева скалы — двадцать пять.
Я иду вторым. Ковальски впереди, Прапор за мной, Рико замыкает. Интервал один метр.
Интервал не обсуждается.
Актив идет последним в галерее и первым в колодце, и сейчас он стоит у входа и не входит.
— Полосатый, — говорю я, не оборачиваясь.
— Внутри.
Он входит.
Тепловизор дает мне мир в двух цветах. Теплое белое. Холодное черное. Между ними — сорок оттенков серого, по которым я читаю город лучше, чем по карте.
Сквозь тридцать сантиметров бетона и шестьдесят грунта я вижу четыре массы в вольерах сектора «А».
Первая: сто девяносто один килограмм, лежит на нагретом камне, контур ровный, температура поверхности тридцать восемь и четыре. Лев.
Вторая: тысяча девятьсот тридцать, в воде, над поверхностью только морда. Гиппопотам.
Третья: тысяча сто восемьдесят, сидит, шея изогнута, температура кожи на шее выше нормы на два градуса. Жираф.
Четвертой нет.
На месте четвертой — холодный прямоугольник два на три метра. Тот самый, из которого я вытащил пятую массу двадцать две минуты назад.
Лев встает.
Делает три шага к скале. Ложится обратно на прогретый камень.
— Ковальски. Тайминг.
— Он возвращается к камню каждые сорок минут, — говорит Ковальски.
— Плюс-минус три. С двадцати трех ноль-ноль до нуля сорока — каждые двадцать восемь.
— Почему.
— Камень нагрет. Но не поэтому.
Ковальски останавливается у ниши и светит фонарем вверх, на трубу.
На трубе насос. На насосе шильдик, закрепленный на двух заклепках из четырех, и шильдик висит косо.
ЭДЕМ-4 / ДОЗАТОР / СЕКТОР А / НЕ ОТКЛЮЧАТЬ / ОБСЛУЖИВАНИЕ: 14 СУТОК
— Дозатор, — говорит Ковальски.
— Кабель от скалы идет сюда. Трехжильный. Скала — не укрытие. Скала — кормушка.
Я смотрю на кабель.
Изоляция потрескалась и крошится. Под ней медь, и медь темная от нагрева.
— Он ложится на источник дозы, — говорю я.
— Каждые сорок минут.
— Каждые двадцать восемь после двадцати трех, — поправляет Ковальски.
— Ночью доза выше.
— Значит, ночью он спит лучше.
— Значит, ночью его держат крепче.
Я смотрю на тепловой контур льва сквозь бетон.
Сто девяносто один килограмм. Когти спилены. Клык со сколом. Индекс агрессии — рост, если верить трафику, который мы сняли с узла четыре часа назад.
Он не знает, что лежит на кормушке.
— Обруб даст восемнадцать часов без дозы, — говорит Ковальски.
— Четыре актива выйдут из-под химии сами. Периметр сектора А перестанет быть периметром. Нам не придется ничего делать.
— Нет.
— Шкипер.
— Нет.
Ковальски поворачивает голову. За правым глазом у него, в корпусе импланта, идет тусклое красное свечение — он считает. Он трет имплант крылом каждые девяносто секунд, и сейчас трет чаще.
— Это не отметка, — говорит он.
— Это отсрочка.
Я не отвечаю сразу.
Это моя ошибка, и я ее фиксирую: за десять лет у меня не было ни одной паузы перед приказом.
— Отметить, — говорю я.
— Не трогать. Это не наш актив. Это наш выход.
— Поясни.
— Когда нам понадобится уйти из города так, чтобы за нами никто не пошел, — говорю я, — мы придем сюда и перережем этот кабель. И у нас будет восемнадцать часов, в течение которых весь сектор А будет занят собой.
Ковальски молчит четыре секунды.
— Вероятность того, что они выйдут живыми, тридцать один процент, — говорит он.
— Знаю.
— Ты не спросил, чьи это тридцать один процент.
— Спрошу, когда будем резать.
Я поднимаю правое крыло и провожу когтем по изоляции кабеля.
Две параллельные царапины. Ровно три сантиметра. Их видно в любом свете, и их не найдет никто, кто не знает, где искать.
Рико проходит мимо ниши, останавливается, срыгивает в нее гаечный ключ на семнадцать, слушает, как ключ падает, и срыгивает второй — проверить, что первый упал.
— Рико, — говорю я.
— Прекрати инвентаризацию.
Он убирает второй ключ обратно.
Из дренажного колодца впереди приходит звук.
Не капляж. Другое: ровный, низкий, нарастающий.
— Ковальски. Вода.
— Промывка, — говорит он и трет имплант.
— По графику в двадцать три двадцать. Начнется в двадцать три ноль четыре.
— График сдвинут.
— Сдвинут, — соглашается Ковальски.
— Просадка питания после Юга. Автоматика ушла на резерв и считает от резерва.
— Сколько у нас.
— Тридцать восемь минут. Минус одиннадцать, которые мы уже потратили на лестницу.
Я поворачиваюсь к входу в галерею.
Актив стоит там и жует воздух. Челюсти ходят сами. На подбородке у него засохшая кровь — он порезал десну о скобу и не заметил.
— Полосатый.
— Да.
— Ты умеешь ходить быстро и тихо.
— Я умею ходить быстро.
— Тихо научим, — говорю я.
— Идем.
Гул из колодца становится громче на два децибела, пока я произношу эту фразу.
Я иду первым и не оборачиваюсь.
У меня в левом крыле, в скрытом хранилище под оперением, лежит сложенная стальная пластина с гравировкой GT-DOCKS / MASTER-04, и я проверяю ее на месте каждые одиннадцать минут.
Она на месте.
Это единственное, ради чего сегодня ночью я вообще поднялся из коллектора.
[Шильдик насоса дозатора, кабельная галерея сектора «А»]: «ЭДЕМ-4 / ДОЗАТОР / СЕКТОР А / НЕ ОТКЛЮЧАТЬ / ОБСЛУЖИВАНИЕ: 14 СУТОК».
Две царапины на изоляции кабеля под скалой — отметка, по которой в Эпизоде 03 будет произведен обруб; 18 часов без дозы на весь сектор «А».
Расхождение Ковальски и Шкипера зафиксировано вслух — корень будущего раскола в «Северном Ветре».
Кровь на подбородке Марти от скобы — первая настоящая кровь за эпизод, и он ее не замечает.
Пластина GT-DOCKS проверена на месте; интервал проверки 11 минут — навязчивость, которая выдаст Шкипера в Эпизоде 06.
[Шильдик насоса дозатора, кабельная галерея сектора «А»]: «ЭДЕМ-4 / ДОЗАТОР / СЕКТОР А / НЕ ОТКЛЮЧАТЬ / ОБСЛУЖИВАНИЕ: 14 СУТОК».
ПОДГЛАВА 2. «КОЛЛЕКТОР 1200»«Война — это путь обмана».
— Сунь-цзы, «Искусство войны», 1
21:47 → 22:03. Коллектор сектора «А», кирпичная труба 1200 мм.
※ ※ ※
Труба круглая, и в круглой трубе нельзя идти рядом.
Марти идет третьим. Впереди спина Ковальски — черная на фоне конуса фонаря, с белым пятном оперения на затылке. Сзади бок Прапора, который держит фонарь и старается не отставать.
Вода по щиколотку.
Каждый шаг Марти возвращается к нему через две секунды и с другой стороны.
Он считает.
Пятьдесят до стены. Пятьдесят обратно.
На двадцать третьем счете эхо приходит с третьей стороны.
Марти останавливается.
Вода идет вокруг его копыт и расходится волнами, и волны бьют в кирпич, и от кирпича возвращается еще один звук — тоньше и позже.
Они идут.
Сзади. Много.
Он оборачивается всем корпусом и встает поперек трубы. Копыто скользит по слизи, круп бьет в кирпич, и удар уходит в обе стороны трубы и возвращается дважды.
Фонарь гаснет.
Шкипер закрыл его ладонью крыла.
Темнота полная. В ней Марти слышит: свое дыхание, дыхание Прапора в сорока сантиметрах, капляж в двух местах, далекий ровный гул города сверху — и воду.
Вода идет по кирпичу с двух сторон.
Не много. Не стадо. Одна вода, которая касается стенок и отходит.
— Это вода, — говорит Шкипер из темноты. Голос приходит справа, хотя Шкипер стоит слева, и Марти не понимает, как это устроено.
— Слушай воду, а не то, что ты о ней думаешь.
Фонарь возвращается.
Марти стоит поперек трубы. Группа стоит за ним. Никто ничего не говорит.
Он разворачивается и идет.
Вода поднялась на три сантиметра с тех пор, как они вошли.
На кирпиче справа от него, на высоте сорока сантиметров над водой, идет белая полоса — старая отметка стока. Полоса сухая и в известковом налете.
Марти смотрит на нее девять шагов подряд.
Сорок сантиметров.
Он не знает, что такое сорок сантиметров воды в трубе диаметром тысяча двести, и ему не нужно знать: полоса говорит сама.
— Ковальски, — говорит Марти.
Актив, идущий впереди, не оборачивается.
— Да.
— Сколько до поворота.
— Шестьсот сорок метров. При вашей скорости — двадцать одна минута.
— У нас есть двадцать одна минута.
— У нас есть тридцать восемь, — говорит Ковальски.
— Минус то, что вода поднимается на три сантиметра за четыре минуты.
Марти перестает считать шаги.
Он начинает считать сантиметры.
Под копытами идет ил, и в иле попадаются твердые мелкие предметы — он не смотрит, что это. Подушечки болят: онемение, которое держалось три часа, ушло, и вместо него пришла гиперчувствительность, при которой каждая крупинка ощущается отдельно.
Он чешет затылок о кирпич.
На высоте его глаз в кирпич уходит анкер — стальной, с шайбой, в ржавых подтеках. Такие стоят через каждые сорок сантиметров по всей трубе, и Марти проходит мимо девяти подряд, прежде чем понимает, что они в ряд и на одном уровне.
Он останавливается и смотрит на десятый.
Анкер держит что-то, чего с этой стороны не видно.
— Не трогай, — говорит Ковальски впереди, не оборачиваясь.
— Что это.
— Крепление кабель-канала периметра. Канал идет внутри стены, выше твоего роста. Если его задеть, сработает не он. Сработает то, к чему он прикреплен.
Марти убирает морду от анкера и идет дальше.
Он считает анкеры до поворота. Их сорок один.
Зуд там, где ничего нет. Там, где десять лет сидел титан, теперь пусто, и пустота чешется, и это худшее из всего, что с ним случилось за вечер.
На кирпиче остается клочок шерсти.
— Шкипер, — говорит Марти.
— Говори.
— Они идут.
— Кто.
— Не знаю, — говорит Марти.
— Я слышу, что идут.
Шкипер останавливается.
Он поворачивается целиком, и в конусе фонаря у него два глаза, которые не отражают свет, а поглощают его.
— У тебя слух работает в четыре раза лучше моего, — говорит он.
— И в девять раз лучше, чем у того, кто тебя сделал. Ты слышишь воду, город сверху, вентилятор в тристах метрах и то, как у Прапора сохнет оперение. Ты не слышишь никого, кто идет.
Марти молчит.
— Твой слух не врет, — говорит Шкипер.
— Врет то, чем ты его слушаешь.
Он разворачивается и идет дальше.
Прапор тихо, так чтобы слышал только Марти, говорит:
— Он это не со зла.
Марти смотрит на затылок Прапора и не отвечает.
Челюсти у него ходят сами, перетирая воздух.
Пятьдесят до стены. Пятьдесят обратно.
На двадцать третьем счете он сбивается.
Сбивается второй раз за вечер, и на этот раз не может вспомнить, на какой цифре.
22:03 → 22:11. Дренажный колодец, шахта 4,2 м к люку на Пятую авеню. POV: Шкипер.Колодец вертикальный, четыре и два, и в нем пахнет дождем сверху.
Дождь идет сквозь перфорацию чугунной крышки и падает в шахту восемью тонкими струями. Наверху, сквозь отверстия, видны полосы света: фары, неон, чьи-то ноги.
Я считаю интервал между машинами.
Три и четыре секунды.
— Ковальски. Окно.
— На две машины, — говорит он.
— Больше не будет. Поток к полуночи растет, а не падает.
— Люк.
Люк тысяча девятьсот двенадцатого года. Клеймо municipal water, чугун, вес двадцать два килограмма, приржавел к обечайке по всей окружности.
Я стучу по нему клювом в трех точках.
Отклик глухой на двенадцати часах, звонкий на четырех и совсем мертвый на восьми — там прихват.
— Рико.
Рико подходит, открывает клюв и извлекает из подклювного мешка порцию термитной смеси размером с фасолину. Температура в мешке у него тридцать восемь и четыре; для активации нужно сорок. Он держит смесь открытой еще двенадцать секунд, пока она не начинает розоветь, и кладет ее на прихват.
Шипение. Чугун локально уходит в девятьсот градусов.
Запах — раскаленный металл и жженая краска.
Я вставляю пластину GT-DOCKS в зазор и работаю ею как рычагом.
Люк идет.
Двадцать два килограмма уходят вбок и вверх, и я держу их крыльями ровно столько, сколько нужно, чтобы не уронить: уронить — значит дать городу один лишний звук, а звук сегодня стоит дороже, чем обычно.
Крышка ложится на асфальт изнутри шахты, и ее не видно с улицы.
Сверху падает дождь.
Первая капля попадает активу на морду, и он дергается так, будто его ударили.
— Полосатый, — говорю я.
— Сорок одна скоба. Выходишь вторым. Идешь быстро и не смотришь по сторонам. Посмотришь — упадешь.
— Я не упаду.
— Ты упадешь, — говорю я.
— У тебя копыта. У копыт на мокром чугуне ноль целых три десятых коэффициента.
Он смотрит на меня две секунды.
Он не понимает половины слов, и я это вижу: у него челюсти начинают перетирать воздух, когда он не понимает.
— Скобы, — говорю я.
— Руками не держать. Ты не выдержишь свой вес на руках. Ногами и зубами.
— Зубами у меня занято.
Я смотрю на его челюсти.
Пустые. Ключ на семнадцать он оставил Рико еще в галерее, и сейчас у него во рту ничего нет, а он все равно держит челюсти так, будто что-то несет.
— Тогда ничем, — говорю я.
— Падай тихо.
Ковальски поднимается первым. За ним Прапор. Потом актив.
Я замыкаю и возвращаю крышку на место изнутри — она ложится в обечайку с мягким щелчком, и щелчок этот слышу только я.
Наверху, в двенадцати метрах от люка, стоит черный фургон с выключенным двигателем.
В салоне два тепловых контура.
Один курит.
Я фиксирую номер, хотя знаю, что не смогу его проверить: у нас нет доступа к базе регистрации с тех пор, как мы ушли из датского филиала.
Я фиксирую его потому, что привык фиксировать.
— Идем, — говорю я в решетку ливневки.
— У нас две машины.
※ ※ ※
22:11 → 22:29. Пятая авеню, тротуар. POV: Марти.Город бьет Марти по ушам первой же машиной.
Не громкостью. Количеством.
Звуков больше, чем вольер может вместить. Они идут слоями и не смешиваются: шипение дождя на асфальте, гул потока, сирена в трех кварталах, вентиляция ресторана, чей-то смех, скрип тормозов — и каждый слой отдельный, и каждый отдельный слой Марти слышит целиком.
Скрип тормозов возвращается каждые двадцать секунд.
Девяносто четыре децибела. Каждый раз — укол за глазным яблоком, физический, как от иглы, и на третий раз у Марти подгибаются передние ноги.
Свет идет со всех сторон сразу.
После коллектора, где был один фонарь на пятерых, неон выжигает сетчатку: зрачки расширены до предела и не успевают сузиться, и из глаз течет вода, которая не от дождя.
Марти видит: мокрый асфальт, в котором лежит перевернутая вывеска; мусорный бак, из которого идет пар; пожарный гидрант; троих людей под навесом, из которых один оборачивается, а двое нет.
Город не смотрит вверх.
— Темп один и шесть, — говорит Шкипер впереди.
— Прапор, держи его.
Прапор держит. Крыло у него на бабке Марти, легкое, сухое, и оно дрожит.
Они идут вдоль стены.
Двести сорок метров до следующего люка.
Марти считает не метры, а шаги: на тридцать восьмом шаге под копытом меняется поверхность — асфальт переходит в бетон, и бетон старше, и в трещинах у него растет трава.
Настоящая.
Он сбивается с шага.
— Иди, — говорит Прапор.
Марти идет.
На шестьдесят первом шаге из открытого окна проезжающей машины вылетает четыре секунды музыки.
С днем рождения те...
Машина уходит дальше, и музыка обрывается на третьем слове четвертой строки.
Марти стоит.
— Полосатый, — говорит Шкипер, не оборачиваясь.
Марти идет.
Автобус проходит в трех метрах. Волна воздуха идет по лужам, поднимает их и бросает обратно, и Марти подает назад, наступает на край люка и скользит.
Прапор держит.
Автобус уходит, и гул его еще четыре секунды держится в бетоне под копытами.
Марти опускает голову.
В луже лежит его собственное отражение — и поверх отражения идут белые полосы пешеходного перехода.
Полосы такие же, как у него.
Он поднимает переднюю ногу и ставит ее на белое. Ставит вторую. Идет по белым полосам, и в луже под ним идет зебра, у которой полосы совпадают с дорогой, и на четыре шага Марти перестает быть единственным существом своего вида в этом городе.
Он останавливается.
— Полосатый.
— Они такие же, — говорит Марти.
Шкипер оборачивается.
Впервые за три часа.
Он смотрит на разметку, потом на Марти, потом снова на разметку — и у него уходит на это две секунды, что для него очень много.
— Побежишь — ты добыча, — говорит он.
— Пойдешь шагом — ты груз. Груз никто не рассматривает. Иди.
Марти делает три шага галопом.
Инстинкт быстрее приказа: открытое пространство, движение, четыре копыта, и на третьем шаге крыло Прапора бьет его по бабке, и Марти встает.
— Извини, — говорит Прапор.
Марти смотрит на свои ноги.
Они дрожат. Все четыре.
Желудок сокращается и выбрасывает на тротуар то, чего в нем почти не было.
Марти стоит над этим и не двигается, потому что впервые за вечер у него есть вещь, которую он сделал сам, без чипа, без расписания и без команды, — и вещь эта лежит на асфальте.
Он извиняется перед ливневой решеткой.
— Ковальски, — говорит Шкипер.
— Сорок метров, — отвечает Ковальски.
— Черный фургон. Тот же, что у люка. Двигатель выключен. Два контура в салоне.
— Он нас не видит.
— Он нас не рассматривает, — говорит Ковальски.
— Мы груз.
Шкипер молчит три секунды.
— Люк, — говорит он.
Крышка следующего люка поднимается изнутри.
Марти смотрит на черный фургон в сорока метрах.
Дождь идет по его крыше и стекает с задней дверцы ровной пленкой. Стекла тонированные.
На борту нет ни одной надписи.
Марти опускает голову и идет к люку последним.
На асфальте под его копытами остаются четыре отпечатка и пятно, которого никто не заметит до утра.
[Клеймо на чугунном люке, Пятая авеню]:
ПОДГЛАВА 3. «ТЫ НЕ СПАСАЕМЫЙ»
«Быстрота — это ветер».— Сунь-цзы, «Искусство войны», 7
22:29 → 22:51. Коллектор под Пятой авеню, ниша старого затвора. POV: Шкипер.
Я останавливаю группу в нише.
Ниша старая, под затвор, которого нет с пятидесятых: шестьдесят сантиметров в глубину, девяносто в ширину, кирпич сбитый, в нише сухо на двенадцать сантиметров выше уровня воды. В ней помещаюсь я, Прапор, Ковальски и половина актива. Рико остается в трубе — он занимает слишком много места для такого объема.
Я останавливаю группу здесь, потому что в нише нет эха.
Говорить в коллекторе и не слышать собственного голоса через две секунды — редкость, и я использую ее, когда мне нужно, чтобы меня поняли с первого раза.
— Тридцать восемь минут, — говорит Ковальски.
— Минус одиннадцать на поверхность. Итого двадцать семь. До узла связи шестьсот метров.
— Успеваем.
— Успеваем впритык.
Я поворачиваю голову к активу.
Он стоит по колено в воде, морда опущена, уши развернуты назад. Дыхание сорок в минуту и не падает. Тремор задних ног не прекращался с лестницы. На крупе пятнами ходит кожа — он в перегрузе, и перегруз этот держится четвертый час.
— Полосатый.
— Да.
— Ты задал вопрос в галерее и не дождался ответа.
Он поднимает голову.
— Я не задавал.
— Задавал, — говорю я.
— Ты спросил Прапора, зачем мы тебя вывели. Прапор не ответил, потому что Прапор молодой. Отвечаю я.
Ковальски трет имплант за правым глазом. Красное свечение корпуса в темноте ниши мигает два раза.
— Мы не вытаскивали тебя, полосатый, — говорю я.
— Мы открыли дверь. Вошел ты сам. Разница между этими двумя вещами стоит примерно одиннадцать миллиардов долларов актива.
Актив молчит.
— Сегодня ночью три машины ищут зебру, — продолжаю я.
— Ни одна из них не ищет пингвинов. Ты не спасаемый. Ты отвлекающий фактор, который ходит.
Вода идет по кирпичу с двух сторон.
— И что будет, — говорит он, — когда я перестану ходить.
— Я не узнаю. Меня к тому моменту там не будет.
Он делает полшага вперед, и вода расходится от его копыт волнами, и волны бьют в кирпич и возвращаются.
— Тогда зачем тебе, чтобы я дошел.
— Потому что фактор должен идти туда, куда я скажу, — говорю я.
— Учись ходить по моим векторам, и проживешь дольше, чем рассчитываешь.
— Насколько дольше.
— Настолько, что хватит.
Он снова молчит.
Я вижу, как у него челюсти перетирают воздух, и знаю, что он сейчас переваривает не пищу. Он переваривает то, что его использовали, и то, что ему об этом сказали прямо.
За десять лет в лаборатории я научился одной вещи про подопытных: они прощают использование. Они не проносят молчание.
— Шкипер, — говорит Ковальски.
— Говори.
— Восемнадцать часов без дозы в секторе А, — говорит он.
— Я пересчитал. Тридцать один процент — это вероятность выхода для всех четверых. Если обрезать кабель только под львом, его вероятность шестьдесят два. Остальных — девять.
Я не отвечаю четыре секунды.
Это вторая пауза за вечер, и я фиксирую обе. Первая была в галерее, у насоса с шильдиком. Вторая — здесь. Две паузы за четыре часа при нормативе ноль целых три десятых секунды на принятие решения — это не мой рабочий режим, и я знаю причину: со мной в группе существо, которое весит в пятьдесят раз больше меня и которое я не могу потерять, не сорвав операцию.
За десять лет у меня не было ни одного актива, которого я не мог бы потерять.
Рико выходит из воды на бордюр ниши, отряхивается и срыгивает в ладонь Прапора короткий стальной щуп с крюком на конце.
— Уровень, — говорю я.
Ковальски опускает щуп в воду и держит шесть секунд.
— Двадцать два сантиметра. Четыре минуты назад было одиннадцать.
— До верха ниши.
— Шестнадцать.
— Значит, у нас двадцать четыре минуты, а не двадцать семь.
— Значит, двадцать четыре, — соглашается Ковальски.
Я поворачиваю голову к активу.
— Идем быстрее.
Он не ускоряется.
Он идет в своем темпе, и темп этот ровный, и я понимаю, что он не спорит: он просто больше не может быстрее.
— Все идем быстрее, — говорю я.
Актив прибавляет. Интервал между ним и Прапором сокращается до шестидесяти сантиметров.
— Ты считал это в галерее, — говорю я.
— Я считал это в Датском филиале, — говорит Ковальски.
— Тогда про других.
Актив переводит взгляд с меня на Ковальски и обратно.
Он не понимает слов про вероятности. Он понимает интонацию, и интонация ему не нравится.
— Он про меня? — спрашивает актив.
— Нет, — говорю я.
— Он про льва.
— Да.
Актив смотрит в темноту трубы, туда, откуда мы пришли.
— Алекс идет за мной, — говорит он.
— Откуда ты знаешь.
— Он всегда идет, — говорит актив.
— Десять лет он приходил первым на любой звук.
Я не спорю.
Я фиксирую это как данные: субъект 01, поведенческий паттерн, реакция на сигнал бедствия сородича. Через девять часов эти данные окажутся верными с точностью до метра.
— Идем, — говорю я.
— Узел связи.
Я выхожу из ниши первым.
За спиной у меня Рико срыгивает в воду гаечный ключ на семнадцать и слушает, как тот падает.
Актив оборачивается на этот звук.
— Он всегда так делает?
— Только когда нервничает, — говорит Прапор.
— А он нервничает?
— Он всегда нервничает, — говорит Прапор.
— Он просто хорошо это хранит.
Актив идет дальше и на шесть шагов перестает дрожать.
Я слышу это по воде: ритм его шагов становится ровным.
Он поверил кому-то из нас.
Я не знаю, кому именно, и это моя ошибка номер три за вечер.
※ ※ ※
22:51 → 22:58. Тот же коллектор, 200 метров до поворота. POV: Марти.
Гул приходит раньше воды.
Марти слышит его животом: вибрация идет по кирпичу и по воде одновременно, и вода начинает ходить мелкой рябью еще до того, как звук оформляется в звук.
Впереди, за поворотом, становится светлее.
Не от фонаря. От пены.
— Ковальски, — говорит Шкипер.
— Фронт сорок сантиметров, — говорит Ковальски.
— Скорость два и четыре. Двадцать секунд.
— Ниша.
— До ниши девяносто метров.
— Тогда здесь.
Шкипер разворачивается и бьет крылом по кирпичу, указывая на углубление, в котором Марти уже стоял: шестьдесят на девяносто, под старый затвор.
— Прапор. Актив. В нишу.
Марти делает два шага и понимает, что не помещается.
В нишу входят четыре птицы. Марти входит наполовину: передние ноги и грудь, зад остается в трубе, и вода уже идет ему по брюхо.
— Развернись, — говорит Прапор.
— Не могу.
— Развернись!
Марти пробует. Копыто скользит по слизи, круп идет вбок, и он упирается мордой в кирпич.
Гул становится звуком.
Звук становится стеной.
Из-за поворота выходит белая пена высотой в сорок сантиметров, и в пене идет все, что лежало на дне: окурки, пластик, ил, дохлая крыса, чья-то перчатка, кусок пенопласта.
Марти вжимается в нишу.
Поток бьет его в задние ноги и в бок, и триста сорок килограммов уходят вбок, и он держится только потому, что Прапор успевает встать между ним и стеной ниши и упереться крыльями.
Вода поднимается Марти до груди за четыре секунды.
Холод идет снизу вверх и на двенадцатом сантиметре останавливается — дальше не пускает
шерсть, которая держит воздух.
Прапор стоит между ним и стеной ниши, упершись крыльями в кирпич, и у него не хватает размаха ни на кирпич, ни на бок Марти, и он выбирает Марти.
Марти чувствует это ребром: чужая масса, шесть килограммов, упирается ему под лопатку и держит. Держит то, что в пятьдесят раз тяжелее, и держит не силой — положением.
Вода приносит еще один удар: твердое, с ребром, идет Марти по бедру, разворачивается и уходит вниз, в темноту между ног.
В потоке что-то бьет его по бедру. Твердое, с ребром.
Потом еще раз.
Марти опускает голову, насколько может, и видит в пене хромированный край.
Степлер.
Он идет по воде боком, ударяется о кирпич и разворачивается, и Марти тянется к нему мордой, и поток бьет его в челюсть и отбрасывает голову обратно в нишу.
Степлер проходит в двадцати сантиметрах.
Марти делает то, чего не делал никогда в жизни: он сует морду в поток.
Вода входит в ноздри.
Он захлебывается первым глотком, дергается, и Прапор бьет его крылом по скуле — коротко, точно, как бьют, чтобы вернуть, а не чтобы наказать.
Марти вытаскивает морду из потока.
В зубах у него ничего.
Степлер уходит за поворот.
Желудок сокращается второй раз за вечер и выбрасывает в поток воду с желчью.
Поток проходит за тридцать четыре секунды.
После него остается ил по щиколотку, дохлая крыса у входа в нишу и четыре пера, приклеенные к кирпичу.
Два белых. Два серых.
Все четыре — от Прапора.
Прапор собирает их клювом, одно за другим, и складывает в скрытое хранилище под левым крылом. Он не говорит ни слова.
Я тоже не говорю.
В Датском филиале перья считали для того, чтобы установить, кто не вышел. Здесь считать больше некого: у меня в группе все, кто вышел тогда.
Я знаю, зачем он их берет.
Привычка — последнее, что забирают у военного.
Марти стоит и не двигается.
Дрожь ушла. Совсем. Вместо нее — пустота в ногах и ровный холод по всему корпусу, и в этой пустоте очень хорошо слышно, как у него в затылке чешется то, чего там нет.
Он чешет затылок о кирпич.
Шерсть остается на кирпиче второй раз за вечер.
— Все, — говорит Ковальски.
— Уровень падает.
— Полосатый, — говорит Шкипер.
Марти не отвечает.
— Полосатый. Ты жив.
— Я знаю, — говорит Марти.
Он вылезает из ниши и наступает туда, где двадцать секунд назад прошел степлер.
Под копытом ил. В иле ничего нет.
Он стоит на этом месте четыре вдоха.
— Идем, — говорит Шкипер.
Марти идет.
Он больше не считает ни шагов, ни сантиметров.
За поворотом, в двухстах метрах, в кирпичной стене идет решетка вентиляционного узла связи, и из-за решетки тянет горячим сухим воздухом, нагретым пластиком и обезьянами.
[Отметка уровня в нише старого затвора, нанесена краской]:
ПОДГЛАВА 4. «АРХИВ»«Знание — сила».— Фрэнсис Бэкон
22:58 → 23:21. Серверный узел под Таймс-сквер, комната обслуживания 4 × 6 м. POV: Шкипер.
Комната обслуживания пахнет нагретым пластиком, озоном и обезьянами.
Последнее — сильнее всего.
Шесть стоек патч-панелей вдоль стены, четыре вентилятора по шестьдесят восемь децибелов, одна лампа дневного света, два терминала. На полу кабели в пыли. Температура двадцать семь, влажность тридцать четыре — сюда двадцать месяцев никто не заходил обслуживать, и это лучшее доказательство того, что «ГенеТек» экономит на подрядчиках.
Мейсон сидит на перевернутом ящике.
Он стал больше, чем я помню: шерсть на плечах гуще, движения медленнее. В левой руке он вертит бейдж техника. Я знаю этот бейдж: отдел архивного хранения, второй уровень доступа, срок действия до тридцать первого декабря две тысячи пятого.
Фил за терминалом.
Он не оборачивается на наш вход. Он никогда не оборачивается: у него нет причины проверять, кто пришел, потому что у него нет голоса, которым можно окликнуть, и он выработал вместо этого привычку слушать пол.
Пол у него под пальцами не дрожит — он держит кисти на весу.
— Шкипер, — говорит Мейсон.
— Мейсон.
— Ты рано на четыре минуты.
— Мы были мокрые.
Мейсон смотрит на актив.
Актив стоит в углу, с него течет на кафель, и он оставляет под собой лужу неправильной формы. Мейсон смотрит на лужу три секунды и переводит взгляд на меня.
— Это не моя зона ответственности, — говорит он.
— Это ничья зона ответственности.
— Тогда она моя, — говорит Мейсон и вздыхает так, что шерсть на груди у него поднимается.
— Что нужно.
— Два. Стирание по нашему контуру за последние семьдесят два часа. И маршрут до Гранд-Централа с окнами патрулей.
— Цена прежняя.
— Цена прежняя, — соглашаюсь я.
Мейсон начинает вертеть бейдж быстрее.
— Я не торгуюсь с птицами по вторникам, — говорит он.
— Сегодня вторник.
— Вот именно.
Я кладу на стойку то, что принес: три блистера амоксициллина, перехваченный код доступа к подстанции Con Ed на Девяносто шестой, и сложенную вдвое распечатку трафика сектора «Юг» за последние сутки.
Мейсон смотрит на распечатку и перестает вертеть бейдж.
— Это с вашего узла, — говорит он.
— Это с их узла.
— Они увидят, что его читали.
— Они увидят, что его читали двое, — говорю я.
— Второго они найдут быстрее.
Мейсон молчит шесть секунд.
Фил за терминалом меняет ритм набора.
Я слышу это изменение, и Мейсон слышит, и мы оба смотрим на Фила, и Фил не отрывается от экрана.
— Ладно, — говорит Мейсон.
— Стирание. Фил.
Фил кивает. Один раз.
— Маршрут, — говорю я.
— Маршрут у меня старый, — говорит Мейсон.
— Расписание патрулей от апреля. Но люди ленивее расписания, Шкипер. Они ходят по апрелю, потому что в апреле им выдали форму и никто не сказал, что можно иначе.
Он тянется к патч-панели и достает из-за нее сложенную бумажную карту.
Карта тысяча девятьсот девяносто восьмого года. Один угол оторван. На ней свежие
карандашные отметки.
Я не беру ее сразу.
— Мейсон.
— Что.
— Почему ты держишь ее за патч-панелью, а не в кармане.
Он смотрит на меня очень спокойно.
— Потому что в кармане ее найдут на мне, — говорит он.
— А на мне ее искать не будут только в одном случае: если я уже буду не здесь.
Фил перестает печатать.
Комната становится слышна вся: четыре вентилятора, писк патч-панели, гул Таймс-сквер сверху, и поверх всего — дыхание актива в углу, сорок в минуту, и оно не падает.
— Стирайте, — говорит Мейсон.
— И уходите.
Фил начинает печатать снова.
Я встаю у него за левым плечом и смотрю, как по экрану идет индекс сектора «А».
Рико подходит к клавиатуре, извлекает из кармана гаечный ключ на семнадцать и кладет его рядом с запястьем Фила.
Фил не отрывается от экрана и сдвигает ключ локтем, не глядя.
Ключ падает на пол.
Рико наклоняется и поднимает его.
Второго раза не будет, и Рико это знает.
※ ※ ※
23:21 → 23:35. Тот же узел, второй терминал с архивом. POV: Марти.
Экран ярче прожектора.
Марти стоит у второго терминала и щурится, и строки в трещине экрана двоятся, и от этого читать труднее, но он все равно читает — потому что это единственное занятие в комнате, при котором не нужно никуда идти.
Фил стирает.
Стирание выглядит не как стирание: по экрану идет индекс сектора «А», и Фил останавливает его, ставит курсор, нажимает две клавиши, и строка исчезает без следа. Потом следующая. Потом следующая.
Он работает без пауз. Ни одной.
Марти смотрит на его кисти.
У Фила на шее шрам, одиннадцать сантиметров, и он закрыт воротником украденной формы техника. Воротник застиран и потерял цвет. Когда Фил глотает, шрам натягивается, и он глотает часто.
Строки идут вверх.
АРХИВ / СЕКТОР А / ИНВЕНТАРИЗАЦИЯ / ПАРТИЯ 2001
Партии идут назад, как шаги.
Фил останавливает прокрутку на тысяча девятьсот девяносто пятом.
Курсор мигает.
Марти не знает, что такое курсор, но знает, что такое ждать.
Фил нажимает одну клавишу, и на экране раскрывается таблица.
АРХИВ / СЕКТОР А / ПАРТИЯ 1995 / НАЙРОБИ-2
Марти читает первую строку дважды.
Слово он узнает.
Не понимает — узнает. Так узнают запах, который был давно и который никто не называл.
Алекс кричит его по ночам.
Когда ночники в вольере выключены и все думают, что все спят, Алекс иногда садится на своей скале и издает звук — не рык, не «Бродвейский Гром», а короткое слово на два слога, с ударением на втором. Утром он его не помнит. Он говорил, что это от стейка.
Алакай.
Марти читает вторую строку.
Самец взрослый. Отец. Самка. Три особи прайда.
Он не знает слова «выжигание». Он знает слово «выжигать» из одного раза в жизни: в две тысячи третьем в секторе «Б» горела подстилка, и пришли люди с пеной, и потом двое суток весь зоопарк пах горелым.
Пять существ.
Марти пересчитывает. Самец. Самка. Три. Пять.
Он смотрит на четвертую строку и читает ее вслух, потому что молчать больше не получается:
— Ресурс. Второй квартал.
За спиной у него меняется воздух.
Мейсон перестал вертеть бейдж.
Шкипер, стоявший у патч-панелей, сделал полшага к терминалу и остановился.
Фил не двигается вообще.
Марти наклоняется ближе к экрану.
Внизу таблицы, на полях распечатки, которая лежит в лотке принтера, идет строка от руки, шариковой ручкой, неразборчивым почерком:
Полевое руководство, изд. 4-е, раздел 12: актив, знающий свое имя, подлежит немедленной утилизации.Марти читает ее дважды.
Он читает медленно, и на втором чтении у него начинает чесаться затылок.
— Это его, — говорит Марти.
Никто не отвечает.
— Это имя Алекса, — говорит он громче.
— Я слышал, как он его кричит. Каждую неделю. Я думал, это от стейка.
Фил поворачивается.
Впервые за вечер.
Он смотрит на Марти, и у него дергается кадык под шрамом, и глаза у него такие, что Марти отступает на полшага и упирается задом в стойку.
Фил поднимает правую руку и делает жест: два пальца поперек горла.
Потом ладонь вниз.
Мейсон переводит:
— Не в этот раз. И закрой тему.
Фил отворачивается к экрану.
Его кисти начинают двигаться быстрее, чем двигались до этого, и Марти смотрит, как курсор уходит на строку АЛАКАЙ и как строка исчезает.
Без следа.
Экран продолжает листать индекс, и на нем идут партии тысяча девятьсот девяносто четвертого года, и в них нет ни одного слова, которое Марти только что прочитал.
Он стоит и держит это слово в голове.
Он держит его так же, как два часа назад держал в зубах хромированный степлер: крепко, неудобно, мешая себе дышать.
— Нам пора, — говорит Мейсон тихо.
Шкипер делает шаг к выходу.
Марти не двигается.
— Полосатый, — говорит Шкипер.
— Я запомнил, — говорит Марти.
Фил за терминалом закрывает глаза на одну секунду.
Потом открывает, и печатает дальше, и больше не оборачивается.
Рико подходит к Марти сбоку и протягивает ему гаечный ключ на семнадцать — как единственный доступный ему способ помочь.
Марти берет ключ зубами.
Они выходят в вентиляционную шахту, и Марти идет последним, и на четвертом шаге оборачивается на терминал.
Экран пуст.
Слово, которого на нем больше нет, весит столько же, сколько весило.
[Строка архива, удалена в 23:33]:
ПОДГЛАВА 5. «ГОРОДСКОЙ СТАЛКЕР»
«Если знаешь противника и знаешь себя, сражайся хоть сто раз, опасности не будет».— Сунь-цзы, «Искусство войны», 3
23:24 → 23:36. Подворотня за театральным кварталом, выход из вентиляционной шахты. POV: Шкипер.
В подворотне пахнет мочой, гниющими овощами и жареным маслом.
Над служебным входом одна лампа. Неоновая вывеска напротив мигает, и в луже под ней лежит перевернутая розовая буква, у которой нет второй половины.
Джакс приходит за сорок секунд до того, как я его вижу.
Я знаю это, потому что Ковальски трет имплант за правым глазом, а он трет его только тогда, когда не может поймать контур.
Потом из темноты между мусорными баками выходит енот.
Он меньше меня в полтора раза по массе и вдвое больше по наглости. Левое ухо оборвано до половины. На шее ожерелье из семи ключей, и они звенят каждый раз, когда он переводит вес с лапы на лапу. Правая задняя не держит нагрузку: он ставит ее на внешнее ребро.
В тепловизоре правая лапа у него холоднее левой на два градуса.
— Перья, — говорит Джакс.
— Полосатый.
Он смотрит на Марти и говорит о нем в третьем лице, стоя в двух метрах.
— Он слышит, — говорю я.
— Пусть слышит. Мне все равно.
Джакс садится на бордюр так, чтобы между ним и нами оставался мусорный бак, и так, чтобы за спиной у него были три пути: водосток, пожарная лестница и щель между баками.
Он держит все три в поле зрения и ни разу не поворачивается к ним спиной.
— Товар, — говорю я.
Ковальски выкладывает на бак десять блистеров амоксициллина.
Джакс смотрит на них четыре секунды.
Потом берет один, переворачивает и читает срок.
— Два просрочены, — говорит он.
— Я знаю.
— Скидка.
— Скидка.
Он пересчитывает блистеры. Дважды. Хвост у него прижат, уши развернуты в нашу сторону наполовину — вторая половина слушает улицу.
Потом он говорит то, ради чего я сюда пришел, и говорит быстро, как будто боится, что его перебьют:
— Две машины на Лексингтоне и Сорок второй. Одна на развязке. Дрон на привязи над Брайант-парком, хвост ноль-семь, у него винт битый, ходит кругом и отстает от звена на одиннадцать секунд.
Ковальски поднимает голову.
— Одиннадцать, — говорит он.
— Одиннадцать, — подтверждает Джакс.
— Я его три ночи считаю. Он хороший парень, этот ноль-семь. Просто кривой.
— Откуда у тебя позиции.
— Я живу там, где они ездят, — говорит Джакс.
— Вы живете там, где они ходят. Это разные города, перья.
Он сгребает блистеры в один карман — у енотов нет карманов, и он делает себе карман из собственного живота, затолкав блистеры под шерсть.
Потом он смотрит на Марти.
Марти стоит у стены и не мигает. В зубах у него гаечный ключ на семнадцать.
— Этот откуда, — говорит Джакс.
— Не твоя позиция, — говорю я.
— Мой город.
— Твой город, — соглашаюсь я.
— Не твоя позиция.
Джакс переводит вес с лапы на лапу. Ключи звенят.
— Я продаю вам не потому, что вы мне нравитесь, перья, — говорит он.
— Я продаю вам потому, что после вас цена пойдет вверх.
— Поясни.
— После вас каждый белый халат в этом городе будет знать, что зверье уходит. И каждый зверь в этом городе будет знать, что можно. Я торгую информацией, перья. А информация дорожает от паники с обеих сторон.
Он слезает с бордюра.
И делает то, за что не просил денег.
— И вот еще. Бесплатно. Потому что мне это дорого обойдется.
Я не двигаюсь.
— Тихих не возят обратно в клетки, — говорит Джакс.
— Тихих возят в порт. Ангар «Омега». Оттуда не возвращался никто.
Ковальски трет имплант.
— Никто, — говорит Джакс, — у кого семь ключей на шее.
Он разворачивается и уходит между баками.
Ключи звенят все тише.
Через девять секунд звона нет.
— Шкипер, — говорит Ковальски.
— Говори.
— Ангар «Омега». Я видел этот идентификатор в трафике сектора «Юг» четыре часа назад.
Он шел как точка назначения, а не как склад.
— Точка назначения для чего.
Ковальски молчит.
— Для биоматериала, — говорит он.
Я смотрю в конец квартала.
Там, в сорока метрах, стоит черный фургон с выключенным двигателем.
Номер совпадает с тем, что я зафиксировал у люка на Пятой авеню двадцать девять минут назад.
Между ними четыре километра.
— Ковальски.
— Да.
— Сорок минут назад он был в другом районе.
— Я знаю.
— Значит, он не следит за нами.
— Нет.
— Значит, он едет туда, куда едем мы.
Ковальски трет имплант три раза подряд.
— Гранд-Централ, — говорит он.
Я достаю из-под левого крыла пластину GT-DOCKS и проверяю, на месте ли она.
Она на месте.
— Идем к Мейсону, — говорю я.
— Мне нужна станция City Hall.
※ ※ ※
23:41 → 23:52. Заброшенная станция «City Hall», вестибюль 1904 года. POV: Марти.
Сорок одна ступень.
Марти считает их, потому что больше считать нечего, и потому что счет — единственное, что у него получается ровно.
На сорок первой ступени копыто скользит по стертой плитке, и он падает на колени. Плитка холодная. Он стоит на коленях две секунды и слышит, как этот стук уходит вверх, в свод, и возвращается через шесть и две десятых.
Шесть и две десятых.
Он поднимает голову.
Свод уходит выше, чем любой потолок в его жизни.
Плитка на нем уложена волнами, ряд за рядом, и каждый ряд чуть темнее предыдущего, и в центре свода — фонари, закрытые решетками, в которых нет ламп. По плитке идут слои надписей: свежие поверх старых, старые поверх совсем старых, и самые нижние уже не читаются.
Чугунные колонны. Изогнутая платформа. Мертвый третий рельс в ржавчине.
Билетная касса с латунной решеткой.
Марти подходит к кассе и опускает морду к латунной табличке.
INTERBOROUGH RAPID TRANSIT / CITY HALL / 1904
Поверх таблички, процарапано гвоздем:
тут был конец линииОн читает это четыре раза.
Он не знает, что такое конец линии. Он знает, что такое конец вольера: пятьдесят шагов до стены.
— Станцию закрыли в сорок пятом, — говорит Мейсон позади.
Марти оборачивается.
Мейсон стоит на платформе с фонарем, опущенным в пол, и свет идет снизу вверх, и от этого морда у него становится другой.
— Поезда стали длиннее, — говорит Мейсон.
— Платформа изогнутая, и состав из десяти вагонов не вставал так, чтобы все двери открывались на платформу. Три двери висели над стеной. Им проще было закрыть станцию, чем выпрямить ее.
Марти смотрит на платформу.
Она изогнута.
— Ее не сломали, — говорит Мейсон.
— Ее переросли.
Он гасит фонарь.
В темноте остается свет из шахты киоска наверху, на сорока одной ступени, и в этом свете видно пыль, стоящую в воздухе.
Рико издает короткий звук в свод.
Секунда. Две. Три.
Звук возвращается на четвертой и уходит на шестой.
Рико делает это еще раз.
И еще.
И еще.
На пятый раз Марти смеется.
Смех уходит в свод и возвращается к нему через шесть секунд, и он слышит собственный смех со стороны — впервые в жизни, — и от этого смеется второй раз, и второй смех возвращается поверх первого, и в станции на восемь секунд становится два Марти.
Шкипер не делает замечания.
Он стоит у края платформы и слушает не эхо.
— Ковальски.
— Две машины сняты с Пятой авеню, — говорит Ковальски.
— Идут к Гранд-Централу. Прибудут к нуль-нуль-ноль-четырем.
Мейсон поднимает голову.
— К нуль-нуль-четырем, — повторяет он.
— Ты знал, — говорит Шкипер.
— Я знал, что они придут, — говорит Мейсон.
— Я не знал, что так быстро.
Он достает из-за патч-панели — у него здесь своя панель, своя ниша, свой город — сложенную бумажную карту и разворачивает ее на платформе.
Ковальски придавливает углы: один — ключом на семнадцать, который забирает у Марти из зубов, три других — порциями термита.
Марти ложится на платформу, чтобы видеть карту целиком.
Впервые за четыре часа он принимает позу, в которой можно не стоять.
— Смотри, — говорит Мейсон и стучит по карте пальцем.
— Вот ты здесь. Вот вокзал. Между вами четыреста метров поверху и двести девяносто низом. Низом — семь минут. Поверху — четыре.
— Я знаю, что быстрее, — говорит Марти.
— Ты не знаешь, почему, — говорит Мейсон.
Он ставит палец на перекрестье.
— Поверху тебя видит дрон. Низом — никто. Но низом ты не успеваешь.
— До чего.
Мейсон смотрит на Шкипера.
Шкипер не отвечает.
— До нуля часов четырех минут, — говорит Мейсон.
— После этого на подходах к вокзалу будут две машины. До этого — ни одной.
Он поднимает палец и ставит на карте крестик у вокзала.
— И вот еще. Тихого не везут в зоопарк.
Марти перестает дышать.
— Тихого везут в порт, — говорит Мейсон.
— Ангар «Омега». Там его грузят по накладной. И в накладной пишут не «зебра». Пишут «биоматериал категории D».
В своде над ними эхо держит шесть и две десятых.
Марти считает их. Все шесть.
Потом он говорит:
— Джакс сказал то же самое.
— Джакс всегда говорит правду, — отвечает Мейсон.
— Поэтому с ним никто не торгуется дважды.
Марти поднимает голову от карты.
На платформе вокруг карты стоят шестеро: четыре птицы и две обезьяны.
Он стоит в кругу.
Впервые за десять лет он стоит в кругу из живых существ, и круг этот держится не потому, что так положено по расписанию, а потому что все шестеро смотрят в одну точку карты.
Марти опускает голову обратно и запоминает маршрут.
Четыреста метров. Двести девяносто. Четыре минуты. Ноль часов четыре минуты.
Он запоминает все четыре числа.
Последнее из них он запомнит лучше всех.
ПОДГЛАВА 6. «ТОЧКА ПЕРЕДАЧИ»
Притча о привратнике, который говорит человеку из деревни, что этот вход предназначен только для него, — и закрывает его.— по мотивам «Перед законом» Ф. Кафки
23:52 → 23:55. Платформа станции «City Hall», у билетной кассы. POV: Шкипер.
Я сокращаю дистанцию до двадцати сантиметров.
Это ближе, чем я подхожу к кому-либо из своих. Ближе подходить не нужно: актив должен видеть, что я не боюсь его массы, и должен слышать меня без эха.
Эхо здесь шесть и две десятых. Я делаю паузы длиннее, чем привык, чтобы не перебивать самого себя.
Актив лежит. Передние ноги подобраны под себя, задние вытянуты, голова на уровне моего клюва. Пульс у него восемьдесят восемь — я считаю по артерии на шее, она видна через тонкую шерсть.
Восемьдесят восемь. Самый низкий показатель за вечер.
Это плохо.
Животное, которое перестало бояться, начинает решать.
— Полосатый.
— Да.
— Три правила. Повторишь в конце.
Он не двигается. Только уши поворачиваются ко мне, и одно из них дергается — фантом в затылке, он чешется изнутри, и актив об этом не знает.
— Правило первое, — говорю я.
— Идешь в моем темпе или не идешь вообще.
— Понял.
— Правило второе. Звук громче моего голоса — ты стоишь, а не бежишь. Бег в городе работает против тебя: на бегу тебя видит любой, кто стоит.
— Понял.
— Правило третье. Если меня нет рядом, ты делаешь то, что сделал бы я.
Актив молчит четыре секунды.
— Ты бы ушел, — говорит он.
— Да.
— Без меня.
— Да.
Он не отводит глаз.
У него зрачки расширены, и в них отражается фонарь Прапора, и он смотрит не в фонарь.
— Тогда я сделаю так, — говорит актив.
— Как.
— Уйду без тебя.
Прапор рядом со мной издает короткий звук и тут же его глотает.
Я смотрю на актива три секунды.
За десять лет службы я научился распознавать четыре типа подчиненных: тех, кто выполняет, тех, кто выполняет и думает, тех, кто думает и не выполняет, и тех, кто перестал думать от страха.
Актив — второй тип, и он стал им четыре минуты назад.
— Повтори правила, — говорю я.
— Иду в твоем темпе. На громком стою. Если тебя нет — делаю как ты.
— Верно.
Я отхожу на метр.
— Прапор, — говорю я.
— Да.
— Ты отвечаешь за него.
У Прапора дрожит хвост.
Это одновременно понижение и повышение, и он это знает: до сегодняшней ночи за него отвечали, а с сегодняшней ночи отвечает он.
— Есть, — говорит Прапор.
Актив поднимается.
Триста сорок килограммов встают с платформы без единого лишнего звука, и я фиксирую это отдельно: за четыре часа он научился управлять своей массой.
— Шкипер, — говорит он.
— Говори.
— Почему третье правило.
— Потому что я могу не дойти.
— А ты можешь?
— Могу.
Он смотрит на меня еще две секунды и уходит к Мейсону, который уже разворачивает на платформе бумажную карту.
Я остаюсь стоять у кассы.
У меня в левом крыле, под оперением, лежит сложенная вчетверо бумажка с вариантом отхода без актива.
Я не доставал ее за весь вечер.
Я знаю ее наизусть.
※ ※ ※
23:55 → 23:58. Та же платформа. POV: Шкипер.
Мейсон раскладывает карту на полу платформы и придавливает углы.
Один угол он придавливает ключом на семнадцать, который забирает у актива из зубов. Актив отдает ключ сам и не просит обратно.
Я фиксирую это как изменение: четыре часа назад он держал в пасти все, что мог удержать.
— Смотри, — говорит Мейсон.
Он водит пальцем по карте, и палец у него длинный, с черным ногтем, и ноготь этот оставляет на бумаге след.
— Мы здесь. Вокзал здесь. Поверху четыреста метров, низом двести девяносто. Поверху четыре минуты, низом семь.
— Дрон, — говорю я.
— Дрон над Брайант-парком и еще один на подлете к Лексингтону, — говорит Мейсон.
— Поверху тебя видит хотя бы один из них в семидесяти процентах случаев. Низом не видит никто.
— Значит, низом.
— Значит, не успеваешь, — говорит Мейсон.
Он ставит палец на перекрестье и стучит три раза.
— Ноль часов четыре минуты. До этого на подходах к вокзалу ни одной машины. После — две.
— Источник.
— Мой, — говорит Мейсон.
— Твой источник — апрельское расписание.
— Мой источник — человек, который работает в диспетчерской третью смену и который ленивее расписания, — говорит Мейсон.
— Он не меняет порядок машин, потому что за изменение порядка ему нужно заполнить форму. Он его не заполнял с февраля.
Ковальски поднимает голову от планшета.
— Совпадает, — говорит он.
— Перехват дает то же окно. Машины идут к нуль-нуль-четырем.
Мейсон смотрит на меня.
— Я тебе дал четыре минуты, перья. Больше у меня нет ничего.
— Есть, — говорю я.
— Что.
— Куда везут тихих.
Мейсон молчит шесть секунд.
Фил за его спиной складывает руки на груди и не двигается.
— Ты это уже знаешь, — говорит Мейсон.
— Знаю от енота. Хочу от тебя.
— Енот тебе сказал правду, — говорит Мейсон.
— Я скажу подробности. И подробности тебе не понравятся больше, чем правда.
Он опускается на корточки, и от этого становится ниже актива, и говорит, глядя в карту:
— Тихого не везут в зоопарк. Зоопарк — это витрина, а тихий уже не витрина. Тихого везут в порт, ангар «Омега», сектор семь. Там его держат не в клетке, а в транспортном боксе, и бокс этот деревянный, из сосны, потому что сосна дешевая и не отражает ультразвук.
Актив перестает жевать воздух.
— Дальше, — говорю я.
— Дальше его грузят по накладной. В накладной графа «груз», и в графе пишут «биоматериал категории D». Судно уходит в течение сорока восьми часов. Куда — я не знаю. Никто в городе не знает, кроме тех, кто подписывает накладную.
— Ты знаешь того, кто подписывает.
— Я знаю того, кто читает, — говорит Мейсон.
— Это разные люди. Читающий сидит в отделе архивного хранения, и у него бейдж со сроком до тридцать первого декабря.
Он поднимает голову и смотрит на Фила.
Фил не двигается.
— Я не торгую своими, — говорит Мейсон.
— Я просто говорю, что знаю, где он сидит.
Я кладу на карту пластину GT-DOCKS.
Мейсон смотрит на гравировку: GT-DOCKS / MASTER-04.
— Это с портовых доков, — говорит он.
— Это мастер-ключ.
— Ты идешь в порт.
— Я иду в порт, — говорю я.
— Тогда тебе не нужен вокзал.
— Мне нужен вокзал, — говорю я.
— Порт я возьму позже. На вокзале я возьму то, без чего в порт не пускают.
Мейсон смотрит на меня долго.
Потом сворачивает карту и отдает ее мне.
— Шкипер, — говорит он.
— Говори.
— Узел я сегодня закрываю. Совсем.
— Знаю.
— Ты знал.
— Ты держал карту за патч-панелью, — говорю я.
— Так держат то, что берут с собой.
Мейсон встает.
Фил подходит к нему и делает жест: три удара ладонью по бедру.
Мейсон переводит — для актива, не для меня:
— Он говорит, что ему жаль зебру.
Актив молчит.
У него в пасти снова появляется ключ на семнадцать; Рико положил его туда сам, пока все смотрели на карту.
— Идем, — говорю я.
Фил гасит фонарь Прапора ладонью.
В темноте станции остается только свет из шахты киоска на сорока одной ступени.
И шесть и две десятых эха на каждый шаг.
※ ※ ※
23:58 → 00:00. Тоннель от станции City Hall к служебной перемычке на 42-ю. POV: Шкипер.
Тоннель сухой.
Щебень в мазуте, шпалы креозотные, третий рельс под напряжением шестьсот двадцать пять вольт. Мы идем по служебному проходу слева, гуськом, и я задаю темп один и восемь метра в секунду.
Актив идет ровно.
Он держит темп уже двести метров подряд, и я понимаю, что он делает это не потому, что может, а потому, что боится отстать.
Над головой проходит поезд.
Вибрация приходит по рельсу за двадцать две секунды до звука.
— Ниша, — говорю я.
Ниша два на полтора, в копоти от тормозных колодок. Мы входим в нее вшестером: Ковальски, я, Прапор, Рико, актив. Актив занимает половину объема, и его дыхание идет на оперение Прапора.
Поезд проходит над нами.
Сто четыре децибела. Воздушная волна бьет актива в бок и прижимает к стене, и он держится — не за стену, а за то, что рядом: он упирается мордой в плечо Прапора.
Прапор не отстраняется.
Поезд уходит за восемнадцать секунд.
— Ковальски. Вероятность перехвата на переходе.
— Одиннадцать процентов, — говорит Ковальски.
Он трет имплант за правым глазом. Красное свечение корпуса мигает.
— Одиннадцать, — повторяю я.
— Пересчитал, — говорит он. — Девятнадцать.
— Почему выросла.
— Потому что фургон, — говорит Ковальски.
Он разворачивает планшет ко мне.
На экране — перехваченный трафик службы безопасности, выведенный как есть, без разбора:
GT-SEC / MIDTOWN CORDON 02:44 — units 3, 7 at 43rd & Lex 02:51 — UAV Vulture-4 (tail 07) rotor damaged, orbit offset +11s 02:58 — subject 04 signature lost, sector A 03:02 — ORDER: tranquilize on sight, transport OMEGA
— Одиннадцать секунд, — говорю я.
— Одиннадцать секунд, — подтверждает Ковальски.
— Енот сказал то же самое. Два источника.
— Два источника — это один источник, рассказанный дважды, — говорю я.
— Или два разных. Проверим на месте.
Актив смотрит на экран.
Он не читает — у него нет причины читать служебный трафик, и я знаю, что он не понимает ни слова. Но он смотрит на строку, в которой стоит его номер, и у него начинает ходить кожа на крупе.
— Полосатый, — говорю я.
— Там мой номер.
— Там твой идентификатор.
— Это одно и то же.
Я не отвечаю.
Это первое, что актив сказал правильно за весь вечер, и мне нечего к этому добавить.
Перемычка в конце тоннеля закрыта на ржавый засов.
Я достаю пластину GT-DOCKS, вставляю ее в паз и работаю как рычагом. Засов идет с щелчком, и за перемычкой оказывается решетка ливневки, а за решеткой — желтый свет Сорок второй улицы.
Ковальски смотрит на часы.
— Ноль-ноль-ноль-ноль, — говорит он. — Четыре минуты до окон.
— Идем верхом, — говорю я.
— Девятнадцать процентов, — говорит Ковальски.
— Низом семь минут. Мы не успеваем.
— Шкипер.
— Идем верхом.
Я выхожу первым.
Актив выходит за мной, и на последнем шаге он оборачивается назад, в темный тоннель, и стоит так две секунды.
— Что, — говорю я.
— Там эхо держит шесть, — говорит он.
— Здесь не будет.
— Здесь будет громче.
— Я не про громкость.
Он выходит на Сорок вторую улицу.
Дождь идет ему в морду, и он не жмурится.
Я иду впереди, и у меня в левом крыле лежит сложенная вчетверо бумажка, и я знаю ее наизусть, и я не достаю ее.
Пока.
ПОДГЛАВА 7. «СОРОК ВТОРАЯ»
«Быстрота — это ветер».— Сунь-цзы, «Искусство войны», 7
00:00 → 00:02. 42-я улица, пересечение с Лексингтоном. POV: Марти.
※ ※ ※
Сорок вторая улица бьет Марти в уши сразу со всех сторон.
Здесь громче, чем на Пятой авеню, потому что здесь уже не поток, а узел: сигналы, открытые двери бара, вентиляция ресторана, генератор у строительной будки, и поверх всего — ровный высокий свист, которого Марти не знает.
Он поднимает уши.
Свист идет сверху и справа, и он движется.
— Хвост ноль-семь, — говорит Ковальски.
— Захват. Одиннадцать секунд до второго захода.
Марти не знает, что такое хвост ноль-семь.
Он знает, что свист приближается.
— Полосатый, — говорит Шкипер.
— Иди так, как ты идешь. Не меняй шаг.
Марти идет.
Под копытами мокрый асфальт, и на асфальте белые полосы пешеходного перехода — восемь полос, стертых на треть, и Марти ставит переднюю ногу на первую белую, как ставил на
Пятой авеню.
Вторая.
Третья.
На четвертой полосе он перестает думать о том, куда ставит ногу, и просто идет — и оказывается, что идет он ровно, в такт полосам, и шаг у него получается один и тот же, потому что полосы одинаковые.
Свист сверху становится громче.
Марти не поднимает голову.
Он помнит правило второе: звук громче голоса Шкипера — стоять, а не бежать. Он не стоит и не бежит. Он идет.
Слева, в витрине магазина одежды, идет его собственное отражение.
В отражении — полосы.
Черные по белому. И белые по черному: под отражением идут полосы разметки, и обе сетки накладываются друг на друга, и на четыре шага в стекле движется не одна зебра, а узор, в котором нельзя разобрать, где животное, а где город.
Марти останавливается.
— Полосатый.
— Они совпадают, — говорит Марти.
Шкипер поднимает голову к небу на полсекунды и опускает.
— Совпадают, — говорит он.
— Иди.
Марти идет.
Свист проходит над перекрестком, уходит влево, разворачивается.
Из открытых дверей бара на четыре секунды вылетает музыка.
С днем рождения те...
Двери закрываются.
Марти не останавливается второй раз. Он только переступает через окурок так, чтобы не наступить на белое, и Шкипер, идущий впереди, говорит не оборачиваясь:
— Вот теперь ты зебра.
Марти не понимает этой фразы.
Он запоминает ее.
Ковальски идет замыкающим и держит планшет развернутым к себе, и экран освещает ему подклювье зеленым.
— Восемь секунд, — говорит он.
— Семь, — говорит Шкипер.
— Семь, — соглашается Ковальски.
— Он уходит на второй заход с креном, его сносит на ноль и восемь вправо.
Марти доходит до последней белой полосы.
За ней бордюр, и за бордюром в тридцати метрах — решетка ливневки, и у решетки стоит черный фургон.
Тот же.
Марти узнает его не по номеру. Он узнает его по тому, как с задней дверцы стекает дождь: ровной пленкой, без брызг, потому что на дверце нет ни одной ручки и ни одной надписи.
Фургон включает габариты.
И не трогается.
— Шкипер, — говорит Марти.
— Вижу.
— Он нас ждет.
— Он ждет не нас, — говорит Шкипер.
— Он ждет, кто из нас дойдет.
※ ※ ※00:02 → 00:03. Тот же перекресток. POV: Шкипер.
Дрон идет на высоте два и четыре, по дуге захода, с креном вправо.
В тепловизоре он — холодная точка с горячим ядром: двигатель шестьдесят один градус, корпус двенадцать. Биение несущего винта двадцать два герца, и биение это слышно ухом — поврежденная лопасть дает двойной тон, по которому я могу вести машину, не глядя.
Я смотрю в планшет Ковальски.
VULTURE-4 / TAIL 07 TARGET: SUBJECT 04, THERMAL LOCK 97% PAYLOAD: 8mm, CARFENTANIL, 3/6 ROTOR FAULT — ORBIT OFFSET +11s ABORT?
Он спрашивает разрешения прервать охоту.
Никто не отвечает ему «нет».
— Ковальски. Окно.
— Одна и одна десятая, — говорит Ковальски.
— Рико.
Рико уже стоит на бордюре.
Он открыл клюв, и в подклювном мешке у него розовеет порция термитной смеси: тридцать девять и четыре, до активации шесть десятых градуса. Он держит ее так двенадцать секунд — ровно столько, сколько я считал про себя, — и смесь начинает светиться.
Баллистика: одиннадцать метров, цель два и четыре метра над асфальтом, смещение ноль и восемь вправо, ветер три метра в секунду встречный.
— Рико. Правее на двадцать.
Рико поворачивает голову на двадцать градусов.
Дрон входит в окно.
— Теперь.
Рико бросает головой.
Порция уходит по дуге, и я слежу за ней не глазами, а расчетом: она должна пересечь траекторию дрона в точке, где поврежденный винт уже не даст машине уйти в сторону.
Смесь попадает в узел несущего винта.
Дрон издает звук, которого у него быть не должно, — короткий высокий вой, как у животного.
Подъемная сила уходит.
Машина идет вниз по пологой дуге одиннадцать метров, и на восьмом метре из барабана начинает выходить игла — восемь миллиметров, три из шести израсходованы, четвертая пошла, — и она не успевает.
Корпус падает в лоток с едой у края тротуара.
Масло вспыхивает.
Владелец лотка выбегает с огнетушителем, видит на переходе зебру и возвращается обратно, закрыв за собой дверцу лотка.
Я фиксирую это как полезное наблюдение: человек в этом городе предпочитает потерять лоток, но не объяснять полиции, что именно он видел.
Дым идет вверх и стелется по перекрестку.
Дым жирный, от масла, и он закрывает нас от второй машины лучше, чем любое укрытие.
— Ковальски. Канал.
Ковальски поднимает планшет.
Из динамика идет женский голос. Ровный. Без интонаций. Такой голос бывает у людей, которые отключили себе реакцию химией.
— Хвост ноль-семь не отвечает, — говорит голос.
— Перенести кордон на сорок третью и Лексингтон. Пешим порядком.
— Это она, — говорит Ковальски очень тихо.
— Кто.
— Та, которая подписывает заявки на выжигание. Я видел подпись в трафике сектора «А» четыре часа назад. Вейн.
Я не отвечаю.
У меня в левом крыле лежит сложенная вчетверо бумажка.
Я знаю ее наизусть: три точки отхода, два тайминга, один вариант без актива.
Я достаю ее.
Разворачиваю в клюве.
Держу четыре секунды под дождем.
Бумага намокает за две.
Я роняю ее в лужу и иду дальше.
— Прапор, — говорю я.
— Актив. За мной. Ковальски, Рико — порт. По плану.
— Шкипер, — говорит Ковальски.
— Говори.
— Вероятность его изъятия на этом участке девятнадцать процентов.
— Знаю.
— Она выросла, — говорит Ковальски.
— После того, как она услышала про ноль-семь. Она теперь знает, с кем имеет дело.
— Знаю, — говорю я.
— Иди.
Ковальски разворачивается и уходит в сторону портового коллектора.
Рико идет за ним.
На третьем шаге Рико останавливается, возвращается и кладет активу в зубы гаечный ключ на семнадцать.
Актив уже держит его.
Рико смотрит на свой пустой подклювный мешок две секунды и уходит.
Я остаюсь с Прапором и с активом, и нас трое, и у нас тридцать метров до решетки.
Дым от лотка идет между нами и черным фургоном.
Фургон трогается.
※ ※ ※
00:03 → 00:06. 42-я улица, переход и решетка коллектора. POV: Марти.
Фургон идет наперерез.
Марти слышит, как у него включается передача, раньше, чем его видят птицы: звук коробки идет по мокрому асфальту и приходит Марти в копыта.
— Решетка, — говорит Шкипер.
Решетка в тридцати метрах.
Марти делает четыре шага и понимает, что не успевает: фургон выезжает на перекресток справа, и между ними сорок метров, и сорок метров для машины — это шесть секунд, а для зебры с дрожащими ногами — девять.
— Прапор, вниз, — говорит Шкипер.
Прапор бьет по решетке крыльями. Решетка не сдвигается.
— Ржавая, — говорит Прапор.
Шкипер вынимает из-под левого крыла стальную пластину, вставляет ее в паз и работает как рычагом.
Решетка идет вверх.
Двадцать два килограмма. Шкипер держит их крыльями и опускает внутрь, и Марти слышит, как она падает в воду.
Второй машины слышно не было. Она появляется с другой стороны перекрестка, разворачиваясь через две сплошные, и у нее включен синий проблесковый маячок без сирены.
Тихий режим.
— Вниз, — говорит Шкипер.
Прапор прыгает первым.
Марти прыгает вторым.
На середине прыжка он оборачивается — правило второе говорит стоять, а не оборачиваться, и он нарушает оба, — и видит:
Фургон останавливается ровно на том месте, где он стоял четыре секунды назад.
Из фургона выходят двое.
Один держит в руке предмет, похожий на пистолет с коротким стволом и барабаном.
Марти уходит вниз, в темноту, и в темноте его встречает вода по щиколотку и лапа Прапора, которая ловит его за бабку.
Сверху падает свет.
Решетку накрывает тень.
Марти поднимает голову.
Над решеткой стоит человек в темном комбинезоне без единой надписи, и дождь идет по его плечам, и он не поднимает оружие.
Он смотрит вниз шесть секунд.
Потом отходит.
— Ковальски, — говорит Шкипер сверху, в решетки уже нет, есть только отверстие, и голос идет из отверстия.
— Сколько до вокзала низом.
— Двести девяносто метров, — отвечает голос из планшета.
— Три минуты сорок секунд.
— Окно.
— Окно закрыто, — говорит голос.
— Мы опаздываем на пять минут.
Шкипер спрыгивает вниз.
Вода расходится от его лап волнами.
Он поворачивается к Марти и говорит то, чего Марти от него не ждал:
— Правило третье.
— Что?
— Меня рядом может не быть, — говорит Шкипер.
— Дальше идешь сам. Вестибюль, вентиляционная решетка слева от информационного бюро, ход к тоннелям. Сорок одна минута пешком для тебя, восемь для меня.
— Ты идешь со мной.
— Я иду, — говорит Шкипер.
— Но ты идешь сам.
Марти смотрит на него.
У него в зубах гаечный ключ на семнадцать, и ключ этот тяжелый, и он мешает дышать, и Марти не выплевывает его, потому что не знает, зачем тогда ему пасть.
Наверху заводится двигатель фургона.
— Идем, — говорит Шкипер.
Они идут по коллектору двести девяносто метров, и Марти идет в темпе Шкипера, и темп этот один и восемь метра в секунду, и он держит его.
На двести пятидесятом метре он говорит:
— Шкипер.
— Говори.
— Алекс кричит по ночам одно слово.
— Какое.
Марти не отвечает.
Он держит слово в голове рядом с ключом, и оба они тяжелые, и оба он донесет.
ПОДГЛАВА 8. «ВЕКТОР ВОКЗАЛА»
«Нет ничего сокровенного, что не открылось бы, и тайного, чего не узнали бы».— Евангелие от Луки, 12:2
00:06 → 00:09. Коллектор под 43-й улицей, выход к служебному входу вокзала. POV: Шкипер.
Гул вокзала идет через перекрытия.
Не звук — давление: тысяча с лишним человек над головой двигаются одновременно, и их движение приходит в коллектор как ровный низкий фон, по которому я могу определить, сколько сейчас людей в главном зале.
Сейчас их немного. Ноль-ноль-ноль-шесть. Ночное расписание.
Прапор держит наушник. Дужка у наушника перемотана изолентой, и изолента эта моя — я перематывал ее сам в Датском филиале, девять лет назад.
— Шкипер, — говорит Прапор.
— Говори.
Он держит наушник двумя крыльями, как будто боится уронить, и читает вслух то, что слышит, слово в слово:
— Ноль-ноль-ноль-семь. Периметр сектора А вскрыт. Щит Б заклинило, ручное управление не отвечает.
Я не двигаюсь.
— Ноль-ноль-ноль-восемь, — продолжает Прапор.
— Три актива вне сети. Ноль-один, ноль-два, ноль-три.
Актив позади меня перестает дышать.
Я знаю это, потому что фон в наушнике меняется: у него дыхание слышно даже сквозь перехват, он дышит ртом, и я слышал его четыре часа.
— Ноль-ноль-ноль-девять, — говорит Прапор.
— Вейн: перебросить группы три и семь на подходы к Гранд-Централу.
— Дальше, — говорю я.
— Ноль-ноль-ноль-девять. Приказ: ноль-один — усыпить, приоритет один.
Тишина.
Гул вокзала сверху держится ровным фоном.
Актив делает шаг вперед и встает рядом со мной, вплотную, так что вода от его шерсти идет мне на оперение.
— Их тоже ищут? — говорит он.
— Их ищут первыми.
— Всех троих?
— Льва хотят живым, — говорю я.
— Тебя как получится.
Он молчит четыре секунды.
У него начинает ходить кожа на крупе, и я вижу, как под шерстью идет волна от холки к бедру и обратно.
— Шкипер.
— Говори.
— Они идут сюда.
— Откуда ты знаешь.
— Алекс всегда приходит первым на любой звук, — говорит актив.
— Я говорил тебе.
Я смотрю на него.
За четыре часа он ни разу не сказал ничего, что помогло бы мне выполнить задачу. Это первое.
— Ковальски бы сказал, что вероятность совпадения мала, — говорю я.
— Ковальски ушел в порт.
— Ушел.
Актив наклоняет голову и смотрит наверх, туда, где перекрытие, а за перекрытием мрамор, и за мрамором — лев.
— Сколько до решетки, — говорит он.
— Шесть метров.
— Идем.
Он проходит мимо меня первым.
Я стою две секунды и фиксирую это как изменение в иерархии: актив пошел вперед, не дожидаясь приказа, и приказ при этом не нарушил — он идет в моем темпе, потому что темп задает он сам, а я за ним.
Прапор смотрит на меня.
— Идем, — говорю я.
Решетка служебного хода закрывается пластиной GT-DOCKS и открывается ею же.
Наверху — желтый свет и дождь.
Я выталкиваю актив на поверхность первым, потому что так положено по уставу, которого у меня больше нет, и потому что у меня еще осталась одна привычка из тех, что я забрал с собой из Датского филиала.
Актив выходит под дождь и поднимает морду к небу.
Настоящему.
Без швов.
※ ※ ※
00:09 → 00:11. Служебный вход Гранд-Централа, вестибюль. POV: Шкипер.
Вестибюль пуст на три четверти.
Мрамор, латунь, теплый свет люстр на четверть мощности. Дежурное освещение делает зал желтым, и в этом желтом свете золотые часы над информационным бюро — единственный предмет, который выглядит дороже, чем стоит.
Часы тикают.
Механически. Слышно в пустом зале.
Я сканирую помещение за четыре секунды: четыре камеры, две из которых смотрят в нужную мне точку; двое охраны в восточном крыле, один спит стоя; информационное бюро закрыто, на латунной табличке отлито GRAND CENTRAL TERMINAL / INFORMATION / ASK ME.
Спрашивать некого. Ноль часов девять минут.
Вентиляционная решетка — слева от бюро, два на три, крепление на четырех винтах, винты под крестовую отвертку.
У меня нет отвертки.
У Рико была бы.
Рико в порту.
— Прапор. Пластина.
Прапор подает пластину, и я работаю ею как отверткой: первый винт идет легко, второй с прихватом, третий закис.
Актив стоит у меня за спиной.
Он смотрит не на решетку.
Он смотрит на главные двери.
— Полосатый, — говорю я.
— К стене.
Он не двигается.
— Полосатый.
— Там дождь, — говорит он.
Я оборачиваюсь.
Главные двери с Сорок второй улицы открыты наполовину, и в проеме идет дождь, и в дожде стоят три фигуры.
Лев.
Гиппопотам.
Жираф.
Лев входит первым.
Он идет не так, как ходят животные в вольерах: он идет на трех лапах, четвертую держит на весу, и на мраморе под ним остаются следы — темные, короткие, через шаг.
Я перевожу тепловизор на контур.
Два передних когтя на правой передней лапе отсутствуют. Подушечка вскрыта. Температура поверхности тридцать девять и восемь. Пульс — я считаю по артерии на шее — двести четыре.
Гиппопотам идет вторым и придерживает жирафа.
Жираф не держится на ногах сам.
Теперь в зале пахнет мокрой шерстью, кровью и тем специфическим сладковатым, что дает гиппопотам в перегрузе.
Сорок один метр мраморного пола между львом и активом.
Я держу пластину в крыле и не двигаюсь.
Третий винт не докручен.
Лев останавливается на середине зала.
Он поднимает голову, и у него в затылке, под гривой, что-то мигает синим — раз, два, три, — и он не обращает на это внимания, потому что у него в затылке сейчас нет ни тепла, ни иглы: я вижу это по зрачкам, они не реагируют на свет люстр.
Он смотрит на актива.
Актив смотрит на него.
Эхо в зале три и одна десятая.
Лев открывает пасть и произносит одно слово.
— Марти!
Слово уходит в свод и возвращается трижды.
Первый возврат — на третьей десятых. Второй — на шести. Третий — на девяти, и он уже тише, и в нем срывается голос.
За десять лет службы я видел, как встречаются отряды. Я знаю, как это выглядит: короткое подтверждение контакта, обмен позициями, движение дальше.
Это не похоже ни на одно из них.
Актив делает шаг вперед.
Копыто скользит по полированному мрамору.
Воздух рядом с его шеей издает короткий сухой щелчок.
Я знаю этот щелчок.
Я слышал его один раз в жизни — в Датском филиале, в две тысячи первом, когда усыпляли мою группу, и я был единственным, у кого тогда не сработал имплант.
— Вниз, — говорю я.
Актив не слышит.
Он делает второй шаг.
※ ※ ※00:11 → 00:14. Вестибюль Гранд-Централа, затем служебный вход снаружи. POV: Марти.
Игла входит в шею справа, чуть ниже челюсти.
Восемь миллиметров.
Марти не успевает понять, больно ли: сначала приходит холод — тонкий, как проволока, — и идет по шее вниз, к лопатке, и там разветвляется.
Первыми отпускают мышцы шеи.
Голова становится тяжелой и уходит вперед, и Марти видит мрамор под собой очень близко и очень ясно: в мраморе есть жилки, и в жилках есть темные точки, и точек этих больше, чем он успевает сосчитать.
Потом отпускают задние ноги.
Он садится.
Мрамор холодный и скользкий, и он разъезжается под ним, и кто-то ловит его за бабку — маленькое крыло, сухое, дрожащее.
— Дыши, — говорит голос.
— Медленно. Это карфентанил. Дыши медленно.
Марти дышит.
Вдох — четыре. Выдох — шесть.
Зрение начинает уходить с краев.
Сначала пропадает восточное крыло. Потом лестница. Потом золотые часы — они гаснут не сразу, а как гаснет угли: желтое пятно держится еще две секунды после того, как форма часов уже неразличима.
Цвета уходят вторыми.
Мрамор становится серым. Кровь на нем — черной. Дождь в дверном проеме — белым.
Свет уходит последним.
Слух остается.
Слух остается дольше всего, и в нем, с нарастающей задержкой, идет все, что происходит в зале:
Шаги. Тяжелые, скользящие, на трех лапах. Кто-то бежит по мрамору и не может зацепиться, и когти стучат по камню, как гаечный ключ по трубе.
Голос.
— Марти. Марти. Марти.
Голос сорван. В нем нет ни одной театральной ноты, и Марти узнает его только по тембру, и узнавание это приходит с задержкой в полторы секунды.
Второй голос, женский, ровный, в трех метрах, в рацию:
— Субъект ноль-четыре. Взят. Транспорт «Омега», борт два.
Пауза.
— Льва не трогать. Он приоритет один. Его берут живым и берут завтра.
Третий голос — низкий, на восемнадцати герцах, идет не через уши, а через грудину:
— Отдай. Его.
— Назад, — говорит женский голос.
Щелчок. Еще щелчок. Два затвора.
Звук, от которого у Марти под кожей на крупе идет волна, хотя кожа уже ничего не чувствует.
Четвертый голос, очень близко, в ухо, торопливо и тихо:
— Полосатый. Слушай меня.
Марти слушает.
— Он кричит по ночам слово, — говорит первый голос, тот, сорванный.
— Я слышал. Я не знаю, что оно значит. Скажи ему. Скажи ему сейчас.
Марти пробует.
Гортань не слушается. Язык лежит.
Он собирает воздух и выталкивает из себя три звука, и звуки эти не складываются в слово, потому что слово на два слога, а у него получилось полтора.
— Ала...
Первый голос замирает.
— Что?
Марти пробует второй раз.
Воздуха хватает только на шепот, и шепот уходит не туда: в ухо ему входит дождь и шум фургона, и собственный пульс, шесть в минуту.
Женский голос говорит сверху, очень близко:
— Он что-то сказал.
— Ничего он не сказал, — говорит второй мужской голос, глухой, из-за респиратора.
— Грузим.
Марти поднимают.
Небо уходит вниз, пол уходит вверх, и на две секунды в поле зрения попадает латунная табличка информационного бюро: ASK ME.
Потом она уходит тоже.
Запах.
Стерильность и металл. Так пахла женщина в темном комбинезоне четыре часа назад в служебном коридоре, и Марти не знает этого, но тело знает: тело запоминает запах того, кто
тебя забирает.
Дверца фургона закрывается с глухим пневматическим ударом.
Дождь по крыше.
Он остается.
Когда все остальное уходит, дождь по крыше остается, и Марти слушает его шесть, и восемь, и девять секунд, и на десятой перестает считать.
Я стою у вентиляционной решетки и держу Прапора крылом.
Прапор рвется.
Он рвется молча, без звука, и это хуже всего: у него дрожит хвост и он извиняется, и извиняется он на этот раз тому, кому нужно.
Расчетное окно возврата — три минуты двадцать секунд.
Конвой выходит на маршрут через четыре.
Я держу Прапора еще сорок секунд, потому что сорок секунд ничего не меняют, а раньше срока отпускать нельзя: он пойдет и его возьмут тоже, и тогда операция «Ледокол» потеряет двоих за одну ночь.
На сорок первой секунде Прапор перестает рваться.
Фургон трогается.
Он идет по мокрой брусчатке служебного проезда, поворачивает на Сорок третью и уходит на восток, к порту.
Я отпускаю Прапора.
Он садится на мрамор и не двигается.
Лев стоит в центре зала на трех лапах.
Гиппопотам держит жирафа, и жираф висит у нее на шее, и она не дает ему упасть уже четыре минуты подряд.
Двое охранников держат льва на прицеле и не стреляют: в зале четыре камеры и один спящий свидетель, и никому не нужен инцидент на записи два дня подряд.
Лев поворачивает голову и смотрит на меня.
Через весь зал, сорок один метр, сквозь дождь в дверном проеме.
Я не знаю, видит ли он меня.
Я знаю, что он смотрит в мою сторону четыре секунды, и на пятой из его горла выходит низкий звук, и звук этот идет мне в грудную клетку.
Я поднимаю левое крыло к клюву и нажимаю на передачу.
— Узел Альфа взломан, — говорю я.
— Пакеты ушли на Юг. Начинаем операцию «Ледокол».
В наушнике молчат две секунды.
— Принято, — говорит Ковальски.
— Ты где.
— Там же.
— Без актива.
— Без актива, — говорю я.
Я опускаю крыло и смотрю на лужу у своих лап.
В луже лежит гаечный ключ на семнадцать.
Он выпал из пасти актива на первом шаге, и никто его не поднял, и вода идет по нему и уносит в ливневый сток.
Я не двигаюсь, пока он не уходит целиком.
ВОСЕМЬ МИЛЛИМЕТРОВ. ТРИ СЕКУНДЫ. ПЯТНАДЦАТЬ МИНУТ ДО ПОРТА.
Популярное
VKontakte
WhatsApp
Telegram
Отключить рекламу