Неоновый Эдем: Код Пробуждения (гет)

ПОДГЛАВА 1. «ВОСЕМЬ ЗАГНУТЫХ УГЛОВ»«Лев более всего боится петуха, особенно белого».— Плиний Старший, «Естественная история», VIII, 49

1995 год, кенийский филиал «ГенеТек», полевой лагерь. Грузовой отсек, сосновый ящик.

Восемь уголков. Я их пересчитал.

Три выгнуты. Доски — сосна, тёплые, потому что железо под ними нагрелось за день и теперь отдает тепло обратно: в живот, в грудь, в подбородок. Пол — рифленое железо, ромбики, каждый ребром вверх. Щека лежит на ромбиках, и они впечатались в кожу так, что кожа теперь тоже в ромбиках.

Жарко. Воздух стоит. Пахнет соляркой, аммиаком от мокрой подстилки, железом и палёной шерстью — палёная шерсть идёт снаружи, через щель от выбитого сучка.

Снаружи трава. Жёлтая. Колючая. Я знаю, что колючая: один стебель вошёл в щель и уколол меня в губу, и губа теперь горячая в одном месте.

Раньше травы было много, и в ней ходили все, и было куда уйти. Потом была веревка. Веревка была на шее и на передних лапах, и она тянула в одну сторону, а я тянул в другую, и земля под задними лапами поехала. Потом был мешок, в котором жарко и темно и пахнет только мной. Потом ящик.

Я не знаю, сколько времени между веревкой и ящиком. У меня нет такого счета. Есть: жарко — не жарко, тесно — просторно, пахнет кровью — не пахнет. Сейчас: жарко, тесно, кровью не пахнет.

За досками ходят.

Шагов трое. Двое тяжелых, один легкий, и легкий все время останавливается. Сапоги ступают на железо пола — и каждый шаг приходит мне в живот. Они говорят на своём лязгающем языке, в котором много согласных подряд и ни одного звука, который можно было бы повторить горлом.

У одного на пальце кольцо. Он стучит им по доске: три раза, пауза, три раза. От этого стука у меня в черепе гудит тупо и низко.

Я пробую отвечать. Из горла выходит тонкое, как у птицы.

Тогда ревет большой самец.

Он ревет за травой, близко, и доски выгибаются наружу и возвращаются обратно, и рев идёт не через уши, а через пол, через ромбики, через рёбра вверх, в зубы. Я знаю этот рев. Так он делает перед тем, как есть: сначала он, потом остальные, потом я, и мне всегда достаётся то, что осталось на рёбрах.

Я подаюсь к доскам. Морда упирается в щель. Заноза входит в верхнюю губу. Я все равно давлю, пока горячее дерево не начинает пахнуть моей шерстью.

Когти скребут по рифленому железу. Ромбики слишком мелкие, чтобы зацепиться.

Большой самец ревет второй раз. Голоса за досками становятся короткими. Шаги множатся, они идут вокруг ящика, и железо гудит со всех сторон сразу, и я не успеваю поворачивать голову.

Один из тяжелых подносит к щели кусок мяса.

Мясо тёплое и пахнет не кровью. Оно пахнет железной банкой и чем-то горьким поверх. Я не ем. Он ждёт, потом убирает руку и говорит своему коротким словом, и легкий смеётся.

Потом мне дают другое мясо. Из банки. Я слизываю рассол и не глотаю.

Ящик поднимают.

Сразу все четыре угла, и пол уходит из-под меня, и меня бросает на правый бок, и ромбики проезжают по щеке. Ящик качается. Я качаюсь вместе с ним, пока не нахожу упор передними лапами. Снизу идут голоса, короткие команды, и еще один голос — из железа на поясе у тяжелого: он трещит и говорит чужим плоским звуком.

Ящик ставят. Пол снова ровный. Теперь под ним не земля, а что-то гулкое, и гул идёт крупно, с перебоями, как дышит большое больное животное.

Что-то за бортом чихает и кашляет — не зверь, железа. Земля вздрагивает. Сквозь щели идёт горячий ветер с маслом, и масло садится на язык.

Потом — хлопок.

Сухой. Без эха. Так ломается сухая ветка под шагом, только в сто раз громче, и после неё ничего не остаётся в воздухе, кроме самого щелчка и ещё чего-то мокрого, что ударяется о траву далеко.

Большой самец начинает реветь и не заканчивает.

Дальше все идёт не по порядку.

Белое — сквозь закрытые веки. Воздух становится густым от палёной шерсти и этой едкой штуки, от которой першит в горле и из углов глаз течёт вода, а желудок поднимается вверх. Пол уходит из-под щёк вбок, и я съезжаю в угол, и круп упирается в тёплую доску, и доска теперь мокрая.

Трава в щели от сучка наливается красным.

Большого самца нет.

Трава есть.

Меня нет. Ящик есть, жар есть, вонь есть. Я открываю пасть, чтобы позвать его тем звуком, которым зовут, — и звук выходит чужой: тонкий, сорванный, с хрипом на конце. Горло у меня слишком узкое для этого звука. Оно всегда было узкое.

В загривок входит тонкое и острое.

Одно. Сзади, там, где шея переходит в череп.

Холод разливается под кожей и идёт вниз, в позвоночник, и по позвоночнику в задние ноги, и задние ноги отпускают. Красная трава в щели становится серой. Палёная шерсть уступает место сладкому и душному — так пахнут цветы, если их растереть и оставить в воде надолго. Звук остаётся один.

Муха бьётся о доски изнутри.

И этот стук становится огромным.

※ ※ ※

10 мая 2005, 04:13 → 06:02. Вольер Субъекта 01, сектор «А».

Ромбики.

Щёка лежит на них, ребра вдавились в кожу, и я жду, когда железо начнёт греться.

Железо не греется. Камень гладкий.

Я убираю щёку с гранита — быстро, будто там все ещё рифление. Там его нет. Там подогрев, тридцать восемь градусов, режим «Утро в тропиках», и он включился в четыре ноль-ноль, потому что включается каждый день в четыре ноль-ноль.

На скале, в нише, горят четыре цифры. 04:13.

Я знаю эти цифры. Через час сорок семь минут щёлкнет реле за стеной, и под матовыми панелями купола галоген пойдёт от оранжевого к золотому за четыре минуты. Я каждый раз считаю ступени цвета. Их три, и на второй всегда кажется, что сегодня будет жарче, чем вчера.

Во рту — как будто я лизнул «Крону». Так говорил техник в служебном коридоре: если лизнуть «Крону», язык запомнит надолго. Я не знаю, что такое «Крона». Я знаю, как это на вкус.

В затылке разливается тепло.

Оно приходит всегда первым — раньше света, раньше запаха, раньше решения проснуться. Тепло означает: все идёт по протоколу. Медный привкус уходит вместе с ним, не сразу, а как будто его стирают тряпкой изнутри.

Губы разъезжаются в стороны.

Я их не просил. Мышцы сами дотягивают углы пасти вверх, и получается улыбка, с которой меня рисуют на афише у главного входа. Так каждое утро. Десять лет подряд.

Я сажусь и начинаю умываться.

Считать — единственное, что получается ровно. Язык у меня шершавый, и я считаю проходы: двадцать по правой передней лапе, двадцать по левой, потом грива, потом бок. На семнадцатом проходе по боку дыхание само становится реже, и я начинаю считать вдохи, потому что считать что-нибудь — это лучше, чем не считать ничего.

В гриве находится репей. Настоящий, с той акации, которую монтажники поставили в прошлом месяце взамен старой. Колючки у неё настоящие, остальное тоже, но репей я люблю.

Я вынимаю его двумя когтями, держу против ночника и рассматриваю. Острый шарик, восемь крючков. Я пробую его на зуб, выплёвываю, и он катится по граниту и застревает в выемке — там, где за десять лет протёрся камень.

В четыре пятнадцать включается вентиляция.

Воздух приходит с водой, лавандой и мокрым бетоном. Я дышу им до конца. Другого воздуха у меня не бывало.

В шесть ноль-ноль щёлкает реле.

Галоген идёт от оранжевого к золотому. Первая ступень — как угли в печи у смотрителей, если смотреть снизу. Вторая — как сено на солнце. Третья — как моя грива на афише. Я считаю ступени вслух, чтобы не считать ничего другого.

В поилке — зеркало.

Ободок из полированной стали, вода без единой пылинки: фильтрация работает круглосуточно, и это единственное, за что я благодарен инженерам, которых никогда не видел. В воде лежит моя морда. Зрачки уже сузились, грива легла так, как требует бренд, на левом клыке бликует скол — с две тысячи третьего, не реставрировали.

— Доброе утро, Нью-Йорк, — говорю я воде.

Вода не отвечает. Ей и не положено.

— Король проснулся. Король, мать его, в форме.

Я улыбаюсь шире, чтобы проверить, как ложится свет на клыки. Свет ложится хорошо. Я поднимаю лапу и растопыриваю пальцы: когти спилены два дня назад, и в золоте они выглядят аккуратно, как у кота с открытки.

— Серьёзно, — говорю я отражению, — у этой гривы должен быть собственный агент.

Шутка обрывается на середине. Челюсть перестаёт держать артикуляцию на слове «собственный», и дальше я договариваю без звука.

В затылке — холодная игла. Короткая.

Я отворачиваюсь от воды.

За спиной, на панели, где напечатан баобаб, в левом нижнем углу мигает участок диодов. Четыре на четыре сантиметра.

Раз.

Два.

За два мигания там нет баобаба. Там серый бетон, кабель-канал и жгут проводов в пластиковой гофре.

На третьем мигании картинка возвращается. Дерево стоит на месте. Пыль на его напечатанных листьях лежит ровно так же, как лежала десять лет.

— Светофильтр поехал, — говорю я вслух, и голос приятно ударяется о стены.

— Лампы на исходе ресурса. Барнс, ты опять экономишь на моём небе.

Слова выходят легко. Я говорю их не в первый раз и, кажется, не в сотый.

Служебный коридор отвечает скрипом. Колесо тележки, правое переднее, подшипник сухой: звук идёт по бетону и приходит мне в подушечки лап раньше, чем доходит до ушей.

Из-за пневмодвери тянет холодом, озоном и мясом.

Мясо пахнет не кровью. Оно пахнет банкой, консервантом и чем-то горьким поверх.

Я занимаю отметку на скале: вес на задние, грудь вперёд, хвост под сорок пять. Эту отметку я занимаю десять лет подряд, каждое утро, и знаю её наизусть — как три ступени цвета, как восемь крючков на репье, как четыре цифры в нише.

Горечь доходит до корня языка и остаётся там.

[Клинический лог «ГенеТек», сектор А, 04:13]: «Субъект 01. Откат сна зафиксирован, купирован штатно. Контроль серотонина: норма. Плановое нейро-выжигание назначено на Q3».

ПОДГЛАВА 2. «СИНТЕТИКА ЗАВТРАКА»

«Кора больших полушарий есть прибор, замыкающий бесчисленные связи организма с миром».— И. П. Павлов

06:02 → 06:41. Вольер Субъекта 01 и служебный тамбур сектора «А».

Пневмодверь уходит вверх с влажным шипением, и из проема на меня вываливается синий свет тамбура вместе с холодом, озоном и мясом.

Барнс катит тележку. Правое переднее колесо у нее без смазки: визг идёт по бетону, приходит мне в подушечки лап и только потом поднимается до ушей. Я всегда знаю, что Барнс близко, по этому визгу, и всегда успеваю принять позу.

— О, Барнс! Дружище! — я выдаю рык, который в этих стенах звучит особенно сочно, потому что алюминий рифленых стен держит эхо.

— Ты припозднился. Я уже начал думать, не пришлось ли тебе лично ловить этого бычка на пастбищах Коннектикута.

Барнс не поднимает головы.

Он останавливает тележку с глухим лязгом и разворачивает ее так, что между ним и дверью оказывается вся тележка. Он всегда так стоит. Десять лет подряд.

На тележке, в идеально ровных рядах, — герметичные боксы из матового пластика. На каждом жёлтая наклейка с черным трилистником и строка печатных букв:

СУБЪЕКТ 01. ПИТАТЕЛЬНАЯ СРЕДА. ТИП А. ПАРТИЯ 05-10-05. СРОК ГОДНОСТИ: 14 СУТОК.

Четырнадцать суток. Я читаю строку каждый день и каждый день не знаю, зачем мясу срок годности, если его приносят на один раз.

Барнс вскрывает вакуум. Присос — короткий, мокрый, так отходит от раны тампон. Внутри лежит стейк. Мраморный, с жировыми прослойками, которые в синем свете идут узорами, как иней на стекле смотрительской. Сверху тончайшая изморозь.

— Снова шедевр, — говорю я, и рот наполняется слюной раньше, чем я успеваю решить, что говорю.

Слюна густая, тянется нитью и падает на бетон темной точкой. Я смотрю на точку. Точка расползается.

— Передай шефу, что вчерашняя порция была суховата на финише. Не хватало сочности. А сегодня, смотрю, решили реабилитироваться. Это зерновой откорм? Или вы теперь ставите коровам классическую музыку?

Барнс достает из кармана прибор. Футуристический пистолет с красным светящимся глазом; на корпусе трещина, заклеенная синей изолентой.

— О, а вот и мой любимый момент. — Я послушно вытягиваю шею и подставляю затылок.

— Проверка температуры? Барнс, ты так печешься о моем пищеварении, что это почти трогательно. Надеюсь, стейк прогрет до тридцати шести и шести. Не люблю, когда холодное мясо сводит зубы перед выходом.

Красный луч скользит по моей шкуре и находит штрих-код между вторым и третьим шейным позвонком. Прибор издает короткий писк.

Бип.

— Субъект ноль-один, — говорит Барнс в петличку у воротника. Голос у него сухой, как наждак по шпону.

— Идентификация подтверждена. Температура в норме. Уровень дофамина в плазме — верхний предел. Начинаю выдачу рациона.

— Субъект ноль-один? — Я хохочу.

— Барнс, ну сколько можно. Мы десять лет вместе. Называй меня «Ваше Величество» или «Золотой Гладиатор». Мы же не на симпозиуме по генетике.

Барнс поднимает глаза.

Взгляд у него пустой, как выключенный монитор в операторской. В нем нет ни восхищения, ни страха, ни даже той скуки, с которой на тебя смотрят люди, отработавшие смену. Он смотрит не в глаза. Он смотрит на затылок.

— Ешь, — говорит он и начинает выкладывать мясо на серебряную тарелку.

Я вонзаю зубы в первый кусок.

Вкус приходит первым и он хороший. Вторым приходит текстура: волокна расходятся под коренными, жир тает на языке. Третьим — то, чего нет.

Нет крови.

Мясо пахнет банкой. Консервантом. И чем-то горьким поверх, как будто его держали рядом с лекарством. Я жую, и жевательные мышцы работают в ритме, который задаю не я: раз, два, глоток, раз, два. Так я ем десять лет. Раньше этот ритм казался мне моим.

В затылке разливается тепло.

С опозданием.

Полторы секунды. Я успеваю прожевать и проглотить, и только потом приходит одобрение. Раньше тепло приходило вместе с первым укусом, всегда вместе, как приходит свет с щелчком реле. Сегодня — на полтора удара сердца позже.

Я замираю с куском в зубах.

Тепло догоняет меня и гладит по затылку, и мысль «а что, собственно, случилось» тонет в нем, как тонет камень в теплой грязи.

— Приятного аппетита мне, значит, — говорю я в пустоту тамбура.

Барнс уже развернул тележку. Правое колесо визжит. На крючке тележки висит планшет с треснувшим экраном, к планшету скрепкой прижат лист, и на листе, в самом низу, шариковой ручкой:

…ингибитор +15% с 06:00…

Я читаю буквы. Буквы складываются в слова. Слова не складываются ни во что.

Ин-ги-би-тор.

Я пробую слово на язык. Оно горькое, как мясо.

— Барнс. — Я поднимаю голову.

— А что такое ингибитор?

Визг колеса обрывается на полсекунды и начинается снова. Барнс уходит в синий полумрак, не обернувшись, и тележка катится по инерции еще полметра, и он ловит ее бедром.

Я возвращаюсь к тарелке.

Мясо кончается раньше, чем я успеваю решить, хочу ли я еще. Я вылизываю тарелку до зеркального блеска, и в полированном серебре лежит моя морда: сытая, довольная, с ниткой слюны на подбородке.

Я делаю три глотка из поилки.

Горечь на корне языка остается после первого. После второго. После третьего.

※ ※ ※

08:14 → 08:52. Медицинский бокс Субъекта 02, стык секторов «А» и «Б».

Между нашими вольерами воздух меняется по линии.

Шаг — и запах свежескошенной витаминизированной травы обрывается, как обрезанный шланг. Дальше идёт операционная: хлор, спирт, йод и приторно-сладкое жженого пластика — так пахнет блок питания, который греется третий месяц и который никто не меняет.

Я толкаю дверь плечом. Гидравлика вздыхает.

Внутри слишком светло. Белый кафель, белые панели, белый потолок, и в потолке четыре очистителя воздуха гудят на одной ноте. Люминесцент 6500 К не оставляет теней вообще. В таком свете невозможно спрятать ни одного предмета и ни одной морды.

Под лапой хрустит.

Я опускаю голову: пол усыпан пустыми блистерами. Серебристая фольга лежит вперемешку, и в ней отражается потолок, и кажется, что по полу рассыпали чешую дохлой рыбы. Вдоль стены блистеры сметены в кучу — кто-то пытался навести порядок и бросил на середине.

Четыре монитора пищат. Все четыре в разный такт.

— Мелман? Ты здесь, приятель?

Голос выходит бодрее, чем я собирался. В подушечках лап начинается мелкая дрожь — предстартовая, до шоу еще три часа, а двигатель уже греется. Кончики ушей подергиваются. В груди ворочается холодный комок, и я знаю это ощущение наизусть: так тело просит аплодисментов заранее, как собака просит мясо.

Из-за перегородки, уставленной мониторами, выплывает его голова.

Шея тоньше обычного. Пятна на шкуре тусклые, как выцветшая ткань. Глаза огромные, влажные и бегают по сторонам, не находя, за что зацепиться.

— Алекс… — Кадык совершает мучительное путешествие вверх-вниз.

— Ты слышишь это? Гул. Это не вентиляция. Это мои сосуды. Они звенят. Как высоковольтные провода под дождем.

— Брось, ипохондрик. — Я подхожу и хлопаю его по колену. Колено ходуном.

— Ты метеозависим. Барнс сказал, к вечеру возможна облачность. Твои суставы просто предсказывают погоду, ты у нас живой барометр.

Дрожь в моих лапах усиливается. Лапы становятся влажными. В голове начинается шум, и мне нужно шоу, мне нужны аплодисменты, чтобы этот шум заглушить, и я уже собираюсь сказать, что зайду позже.

Мелман замирает.

Зрачки расширяются в два черных колодца. Он хватает зубами край медицинской стойки, и шея выгибается под углом, которого у жирафа быть не должно.

— Началось… — выдавливает он сквозь зубы.

— О боже, Алекс. Тахикардия. Сто восемьдесят. И эта боль… фантомная боль в гриве. Она горит. Она чешется и горит, как будто в нее втерли битое стекло.

— Какая грива, Мелман? — Я нервно усмехаюсь; в затылке начинает колоть.

— У жирафов нет гривы. Ты бредишь.

— Я знаю, что ее нет! — Он взвизгивает и начинает задыхаться.

— Но я ее чувствую. Каждую волосинку. Каждую… ах-х…

Он тянется к лотку. Губы, серые и сухие, вцепляются в пузырек с ярко-синими капсулами. Одно движение — и содержимое уходит в пасть. Сухой хруст разгрызаемого пластика и желатина.

Мелман замирает. Глаза закатываются.

И в ту же секунду в моем теле выключают музыку.

Дрожь в лапах уходит. Не ослабевает — уходит, вся, сразу, как уходит вода из чаши, когда открывают донный клапан. Холодный комок в груди растворяется за восемь счетов. Тахикардия, мандраж, предчувствие провального выхода — все это испаряется, и на его место встаёт кристальная, звенящая ясность.

Я снова Король. Я снова в полном порядке.

Мелман сползает по стене. Длинные ноги разъезжаются по кафелю, каблуки скребут, блистеры под ним хрустят один за другим. Он тяжело сглатывает, и на губах выступает синеватая пена.

— О-о-о… — выдыхает он, и в голосе появляется экзальтированное благородство сомелье.

— Ты чувствуешь букет, Алекс? «Анксиолитик-Б-12», выпуск две тысячи четвертого. У него удивительно полное тело. Сначала резкие металлические ноты, типичные для подавителей адреналина, но в послевкусии… о, в послевкусии раскрывается жженая резина и легкая, едва уловимая горечь печеночной недостаточности. Винтаж.

— Ты просто псих, приятель. — Я улыбаюсь. Мне хочется обнять весь мир, а мир в этот момент состоит из кафеля, фольги и жирафа на полу.

— Но тебе полегчало. Видишь? Немного химии — и жизнь снова прекрасна.

— Полегчало? — Он поднимает взгляд, и в этом взгляде столько вселенского страдания, что я на секунду перестаю улыбаться.

— Алекс. Я только что переварил твой завтрак. И твой страх перед сценой. И твою жажду крови, которую ты так старательно прячешь за голливудской улыбкой. Я — твоя сточная канава. Твоя губка.

Я хлопаю его по шее. Шея горячая.

— Ты слишком много думаешь. Отдыхай. Мне пора к Глории и Марти. У Марти юбилей, помнишь? Мы должны быть в форме.

— В воде с марта что-то есть, — говорит Мелман мне в бок.

— Горчит. Ты замечал?

Я не замечал. Это видно по моей морде, потому что Мелман отводит глаза первым.

В дверном проеме на секунду появляется Барнс. Смотрит. Не входит. Уходит.

— Алекс. — Мелман цепляет меня зубами за край гривы, и я наклоняюсь.

— Береги Марти. У него сегодня очень странный пульс. Я не могу его поймать. Он звучит как тишина.

— Марти в порядке. Он просто перевозбужден.

Я выхожу в коридор. Дверь отсекает запах антисептика, и остается только горечь — та самая, с корня языка, которую не сняли три глотка воды.

Иду к бассейну и не напевая.

На третьем шаге ловлю себя на том, что считаю шаги.

※ ※ ※

10:20 → 11:04. Подиум Центрального бассейна, сектор «Б».

Настоящее солнце бьет через окулус купола с силой голливудского прожектора.

Здесь, у бассейна Глории, мир всегда выкручен на максимальную яркость. Вода в чаше сверкает так, что на нее больно смотреть: миллионы жидких бриллиантов под ритмичный гул скрытых насосов. Воздух пахнет хлоркой, дорогим цветочным освежителем и тем самым «счастливым утром», которое корпорация распыляет через форсунки ровно в девять тридцать.

Трава подстрижена под линейку. Ни сорняка, ни сухого пятна. Камни отполированы. Это идиллия, возведенная в абсолют, декорация к фильму о рае, в которой пыли запрещено существовать приказом по парку.

Глория в воде.

Ее массивная лоснящаяся туша возвышается над поверхностью, как остров из мокрого серого сланца. Она выбирается на бортик, и каждый ее шаг приходит мне в кости через бетон. Вода сходит с боков тяжелыми шумными каскадами.

На лопатках у нее подсохшая кожа — пошла серыми чешуйками. Утренний обход пропущен, и никто не пришел.

— О-о-о, мальчики, вы как раз вовремя, — рокочет она. Голос низкий, бархатистый, обволакивает, как теплое одеяло, — а под кожей перекатываются мышцы, способные дробить гранит.

В ее челюстях — резиновый мяч. Армированный, с логотипом «ГенеТек», из тех, что выдают гиппопотамам как «средство обогащения среды». На боку мяча выдавлено: рассчитано на укус 2000 фунтов.

Мелман стоит рядом, понуро опустив бесконечную шею. Он похож на сломанный подъемный кран.

— Тебе нужно расслабиться, Мелман. Ты весь как натянутая струна, — воркует Глория, кладет ему на лопатки обе ладони и начинает «массировать».

Раздается сухой хруст.

Бетонные плиты подиума под ее копытами идут паутиной трещин. Крак. Крак. Она не замечает. Ее блок «Пацифист» работает безупречно: она искренне считает, что едва касается. Мелман жалобно пищит, глаза выпучиваются, и он не сопротивляется — он привык быть наковальней для ее нежности.

Я перевожу взгляд на Марти.

Он стоит поодаль, у самой границы вольера, там, где начинается стена с напечатанными джунглями. Шесть метров от всех. Дальше некуда: дальше ров.

Полоски на нем — идеально черные по идеально белому — в этом свете похожи на двоичный код, нанесенный на живое существо. Он не двигается. Он смотрит вверх, туда, где напечатанные лианы переплетаются с напечатанным небом.

Левое ухо развернуто к трибуне. Правое — к стене.

Сегодня ему десять.

Я подхожу, стараясь ступать мягко, по-королевски. Хвост довольно подергивается: после «терапии» у Мелмана я в отличной форме.

— Эй, именинник! — Я легонько толкаю его плечом. Плечо твердое, как сухое дерево.

— Ты чего кислый? Сегодня твой день! Весь город ждет твоего выхода. Я слышал, Барнс заказал тебе сено высшего сорта. Прямо из Кентукки. Ну, или из той лаборатории, где делают вид, что это Кентукки.

Марти не оборачивается. Взгляд прикован к одной точке на стене — к ярко-зеленому листу баобаба, застывшему в вечном прыжке.

— Глория права, Марти, сладкий, — подает голос бегемотиха, не прекращая экзекуцию над шеей Мелмана.

— Ты чего завис? Думаешь о торте? Мы с Алексом приготовили кое-что особенное.

Марти медленно поворачивает голову.

В его глазах нет привычного задора. Там что-то новое: холодное и острое, как осколок зеркала.

— Я думаю о том, почему листья на этой стене никогда не опадают, — тихо говорит он. Голос сухой, как шелест бумаги.

— Десять лет, Алекс. Десять лет я смотрю на этот лист. Он всегда в одном положении. На нем нет пыли. Его не грызут насекомые. Он просто есть.

Внутри у меня что-то колет. Слабо, как укол тонкой иглы. Система не любит такие разговоры. Система требует позитива. Система требует шоу.

— Ой, да ладно тебе! — Я картинно взмахиваю лапой, включая режим «Звезда».

— Это же Нью-Йорк. Здесь даже природа работает по контракту. Зачем нам гнилые листья и грязь, когда у нас вечное лето? Это сервис. Пять звезд. Ты слишком глубоко копаешь, брат. Это предпраздничный мандраж. Знаешь, что тебе нужно? Тебе нужно услышать мой новый рык.

Я встаю в позу, выпятив грудь, и набираю в легкие стерильного воздуха.

— Слушай сюда. Я назвал его «Бродвейский Гром». В нем есть нотки драматизма, капелька экзистенциального ужаса и мощный финал, от которого у дам в первом ряду лопаются жемчужные ожерелья.

Я выдаю короткий вибрирующий рык — чистый, мелодичный, абсолютно искусственный. Он идеально резонирует от стен и возвращается ко мне приятным эхом.

— Ну как? Чувствуешь, как уровень эндорфинов пополз вверх?

Марти смотрит на стену. Потом на меня. Во взгляде мелькает жалость, от которой мне на секунду становится не по себе.

— Листья не опадают, Алекс, — повторяет он, будто не слышал выступления, — потому что это не листья. Это краска на бетоне. И небо… — Копыто уходит вверх, на окулус купола, где блики рисуют причудливую сетку.

— Небо имеет швы.

— Швы? — Мелман, которого Глория наконец отпустила, судорожно сглатывает.

— О боже, Марти, не говори о швах. У меня от этого слова крапивница. Швы — это бактерии. Швы — это нарушение герметичности. Мы все умрем от сквозняка.

— Успокойся, длинный. — Глория ласково шлепает его по боку, и Мелман едва не улетает в бассейн.

— Марти просто философствует. Возрастное. В десять лет все начинают задавать вопросы.

Я смеюсь. Внутри растет зудящее чувство.

Швы я тоже видел. Каждый день, десять лет, на стыке панелей купола. Мой чип услужливо подсказывает, что это дизайнерское решение.

— Это дизайнерское решение, — говорю я вслух и отвожу глаза от окулуса.

Глория хмыкает и возвращает мяч в челюсти.

Хруст.

Это не звук еды. Это детонация. Резина, рассчитанная на две тысячи фунтов, расходится за четыре секунды, и из пробитого бока на бетон идет песок — мелкий, сухой, непрерывный, как из часов.

На один удар сердца маска добродушной тетушки сползает с ее морды.

Зрачки сужаются. Жевательные мышцы встают жгутами, и под кожей на лопатках перекатывается то, чего у нее не должно быть при ее блоке. Из порта-инъектора над левой тазовой костью сочится прозрачная жидкость и тянется ниткой к воде.

Девять секунд.

Блокатор восстанавливается. Она моргает. Взгляд снова влажный и сонный, на морде расплывается пластиковая успокаивающая улыбка, которую так любят дети.

— Алекс, — говорит она тем же грудным голосом.

— Посчитай со мной до десяти. Медленно. Громко. Пока я не отпущу.

— Что…

— Считай.

— Раз.

Песок сыплется.

— Два. Три.

Ее челюсти разжимаются. Пробитый мяч падает на бетон и катится к бортику, оставляя за собой желтую дорожку.

— Четыре. Пять. Шесть.

Глория смотрит на свои передние лапы так, будто видит их впервые. Кожа вокруг порта красная, натертая, в подтеках.

— Семь. Восемь. Девять.

— Достаточно, — говорит она. — Спасибо, сладкий.

— Одиннадцать, — добавляю я автоматически, потому что в шоу всегда нужен выход за пределы ожидаемого.

Она смеется, и от ее смеха вода в бассейне идет рябью.

— Знаешь, Алекс, — говорит она, отодвигая мяч подальше от меня, в тень бортика, — иногда мне кажется, что я могла бы перекусить этот борт. Тридцать сантиметров армированного бетона. Как сухарик. Чисто гипотетически.

Я смотрю на борт. Тридцать сантиметров.

— Очень забавная мысль, Гло. Давай оставим заборы в покое. У нас впереди вечернее кормление, не хотелось бы портить аппетит строительным мусором.

— И еще, — говорит она тише, наклоняясь так, что ее дыхание идет мне в гриву теплым влажным ветром.

— Не говори Барнсу, что из меня опять течет.

— Почему?

— Потому что тогда меня отведут в бокс, — говорит она.

— А в боксе нет Мелмана.

Она отворачивается и уходит в воду. Плеск. Бассейн принимает две тонны, и уровень поднимается на полтора сантиметра.

Марти так и стоит у стены. Он не слышал ни слова из этого разговора — он смотрел на лист.

— Ладно, философы. — Я обнимаю Марти за плечи. Плечо по-прежнему твердое, как сухое дерево.

— Хватит портить праздник. Через час генеральная репетиция. Марти, ты — звезда забега. Глория — королева воды. Мелман — наш главный по выживанию в стерильных условиях. Покажем им, за что нас любят.

Марти молчит. Он позволяет увести себя от стены, но тело у него напряжено, и он больше не смотрит на нас.

Он смотрит на ворота, через которые каждое утро заходят люди.

Иду впереди, сияя золотой гривой, и мой мозг уже выстраивает план идеального выступления. Сегодня все будет как тысячу раз до этого. Ярко. Громко. Безопасно.

За стеной, со стороны сектора «Юг», щелкает реле.

Чип классифицирует звук как работу насоса бассейна.

Я ухожу первым и не оборачиваюсь, и поэтому не вижу, как копыто Марти ложится на напечатанный ствол баобаба, и как с его левого бока, где засохла настоящая грязь, осыпается на лист крошечная серая чешуйка.

Она остается на зеленом. Первая точка грязи на декорации, которую не стирали десять лет.

— Улыбаемся и машем, ребята, — бросаю я через плечо.

— Улыбаемся и машем.

ПОДГЛАВА 3. «БРОДВЕЙСКИЙ ГРОМ»«Нигде человек не находит покоя спокойнее и безмятежнее, чем в своей собственной душе».— Марк Аврелий, «Размышления», IV, 3

11:06 → 11:38. Служебный переход между секторами «Б» и «А», репетиционная площадка под трибуной.

Под трибуной всегда на четыре градуса холоднее и пахнет иначе: пылью, нагретым металлом и дешевым машинным маслом.

Пол здесь решетчатый, с просветом в два сантиметра. Когти по нему идут с другим звуком, а копыта — с третьим, и Марти, когда ступает на решетку, сбивается с шага. Он слышит эту разницу. Он вообще слышит слишком много для зебры, которая десять лет жила на бетоне.

Из шести люминесцентных ламп мигают две. Одна щелкает в такт моим словам.

Барнс стоит у выхода, корпусом к двери. Планшет он держит обеими руками, стилус болтается на веревочке и качается, когда Барнс переминается. Он спешит. Он всегда спешит после восьми утра и до конца смены.

— Финал переставили, — говорю я.

— Зебра сегодня работает вольно. У нее юбилей, Барнс. Люди любят такие вещи.

Барнс поднимает планшет. Экран перечеркнут трещиной от верхнего угла к середине, и трещина делит расписание на две части: в одной еще можно что-то менять, в другой уже нельзя.

Стилус скрипит по стеклу.

— Тайминг, — говорит Барнс.

— Тайминг не поедет. Я добавлю восьмой прыжок, и вторая часть как раз встанет на место.

— Не моя зона ответственности, — говорит Барнс и смотрит не на меня, а куда-то мне за ухо.

Мигает лампа. Щелк.

— Глория, — я поворачиваю голову.

— На развороте аккуратнее, здесь стойка с кабелем.

Глория разворачивается. Бедро идет вбок, стойка падает, кабель хлещет по решетке, и по всей площадке рассыпается короткий злой треск.

— Ой, — говорит Глория.

— Ничего, — говорю я.

— Это творческий беспорядок. У нас так принято.

Барнс делает шаг к двери.

— Мелман, — говорю я. — Твоя точка у бортика. Заход на четыре счета, шея в три четверти, и ради всего святого, не начинай перечислять болезни, пока не заиграла музыка.

— Я не начинаю, — говорит Мелман.

— Меня начинают.

— Вот и не давай себя начать.

Щелк. Мигает лампа.

Марти стоит в двух метрах от меловой отметки. Отметка стерта наполовину: десять лет копыт сгладили дугу, и от буквы «М» в центре осталась только вертикальная палочка.

Он не смотрит на отметку.

Он смотрит на вентиляционную шахту под потолком, из которой тянет сырым воздухом — не тем, что в зале, а другим, с землей и ржавчиной.

— Марти, — говорю я.

— А?

— Ты сегодня вольно.

— Я знаю, — говорит он.

— Я слышал.

Губы у него шевелятся. Звук не выходит наружу, но я различаю ритм: четыре слога, пауза, четыре слога. Так шевелят губами, когда считают.

Барнс уходит. Дверь хлопает, и эхо идет по решетке в обе стороны.

— Значит, так, — говорю я.

— Глория, ты первая. Мелман, ты второй, и ты не дышишь в сторону жюри. Марти вольно. Я замыкаю.

— Кто такое жюри, — начинает Мелман.

— Никто. Я оговорился.

Глория тихо смеется, и от ее смеха с потолка сыплется пыль.

Я смотрю на пустую меловую отметку.

За десять лет она была занята три тысячи шестьсот пятьдесят раз. Я знаю эту цифру, потому что Марти называл ее вслух на каждой репетиции, и я каждый раз отвечал, что он зануда, и он каждый раз отвечал, что зануда — это тот, кто считает, а считать полезно.

Сегодня цифра будет три тысячи шестьсот сорок девять.

Я говорю себе, что это хорошо: у человека должен быть выходной.

Марти уже не смотрит на шахту. Он смотрит на решетку под своими копытами, и уши у него развернуты в разные стороны: левое к трибуне, правое вниз, в просвет между прутьями.

Из-под пола, очень далеко, доносится один короткий удар металла о камень.

— Это водопровод, — говорю я вслух.

— Конечно, — говорит Марти.

※ ※ ※

12:00 → 12:11. Главный подиум Центрального бассейна, стартовый шлюз и арена.

За стальными дверями шлюза гул стоит отдельным веществом.

Это не шум. Это вибрация тысячи живых организмов, которые жаждут зрелища, и она просачивается сквозь бетон и сталь, и мои вибриссы начинают дрожать раньше, чем я успеваю выйти.

Бум. Бум. Бум.

Внешние динамики качают низкую частоту сорок герц. Пульс подстраивается под нее сам, без моего участия. В затылке начинается знакомый предвкушающий зуд: система знает, что сейчас будет впрыск.

Двери расходятся с гидравлическим вздохом.

Свет обрушивается целиком.

Восемь прожекторов по пять тысяч пятьсот кельвинов, стробоскопы, солнце через окулус — все сразу. Мир превращается в рваный монтаж из восторженных лиц, поднятых рук и бликов на стекле трибуны.

Я вылетаю на подиум, и в ту же секунду чип вскрывает резервуары.

Дофамин идет в мозг, как спирт в пустой желудок.

Мандраж превращается во всемогущество. Я не иду — я несусь над разогретым бетоном, и каждое сочленение работает точно, и мышцы перекатываются под шкурой, как ртуть в наклоненной трубке. Я вскидываю передние лапы, и рев толпы достигает такого предела, что звук становится осязаемым: он бьет в грудь физической волной, и я опираюсь на него, как опираются на перила.

Они любят меня.

Я принимаю их обожание кожей, вместе с запахом попкорна, сахарной ваты, дешевого парфюма и пота. Мы единое целое: я — их золотой идол, они — моя батарейка. Из динамика идет джингл: Здесь каждый зверь счастлив, здесь каждый гость дома.

Сальто.

Каскад, который я делал тысячу раз и сделаю еще тысячу. Гравитация в этом состоянии — вопрос договоренности. Приземление мягкое, бесшумное, точно в центр эмблемы зоопарка.

Когти оставляют на бетоне две царапины; их не заделают до конца сезона.

Я замираю в коронной позе: грудь вперед, грива под софиты, хвост под сорок пять.

— Алекс! Алекс! Алекс!

Ритм совпадает с пульсом. Чип дозирует дофамин в такт скандированию, и я получаю награду ровно за то, за что меня награждают, — за то, что я стою здесь и позволяю им себя любить.

Я спрыгиваю к краю ограждения, туда, где тянутся сотни рук.

В первом ряду мальчик в ярко-красной кепке. Лет восемь. Он держит на нитке красный латексный шарик, а во второй руке — дешевую камеру с круглым объективом. Он пытается поймать меня в кадр и все время уходит в контровой свет.

— Солнце в спину, друг, — говорю я, наклоняясь к самому ограждению.

— Грива уйдет в черное пятно. Полшага влево. Вот так.

Мальчик переступает. Камера дергается.

Я улыбаюсь так, чтобы клыки блеснули, и держу позу четыре счета — ровно столько нужно, чтобы снимок получился.

Тепло в затылке идет непрерывным потоком. Я на пике. Я солнце, вокруг которого вращается этот парк, этот город, этот день.

Два прожектора над трибуной гаснут на треть секунды и включаются обратно. Никто, кроме меня, не замечает. Я тоже решаю не замечать.

Нитка шарика перетирается у самого кулака.

Я успеваю решить, что мальчик выпустил его из рук, и уже прикидываю, как красиво будет прыгнуть и вернуть подарок на глазах у первого ряда.

Хлопок.

Резкий. Сухой. Без эха.

Так ломается сухая ветка под шагом, только в сто раз громче, и после нее в воздухе не остается ничего, кроме самого щелчка.

Время спотыкается.

※ ※ ※

12:11 → 12:14. Там же. Три минуты.

Капля пота с носа мужчины в третьем ряду отделяется от кожи и идет вниз.

Я слежу за ней всю дорогу. Она падает на бетон и разбивается на три части, и одна часть уходит в трещину, и трещина темнеет.

Звука нет.

Толпа продолжает орать, я вижу, как открываются рты, как хлопают ладони, как у женщины в первом ряду поднимается к лицу телефон, — и все это происходит в полной тишине, потому что в черепе у меня стоит один-единственный звук: сухой щелчок.

В затылке — пусто.

Ни тепла, ни иглы. Впервые за десять лет там вообще ничего нет.

Из Африки всегда приходит что-то новое.

Воздух меняется. Он перестает быть ароматизированным. Он становится тяжелым и слоистым, и в нем по отдельности лежат: попкорн, сахарная вата, дешевый парфюм, пот, хлорка — и поверх всего железо. Живое железо. Так пахнет кровь, когда она уже вышла наружу и еще не остыла.

Мир сужается до расстояний.

Ограждение — два и четыре. Мальчик в красной кепке — один и один. Женщина с сумкой — три. Мужчина со стаканом — три и семь. Охранники у служебного входа — шесть, и у обоих руки уже лежат на кобурах.

Масса мальчика — около тридцати килограммов.

Шея открыта. Пульс на ней видно по тому, как дергается край воротника.

Задние лапы сами переносят вес. Мышцы задней группы заряжаются, и я знаю, что разгон с места до сорока займет две и одну десятую, и что ограждение рассчитано на мою массу в статике, но не на рывок под углом.

Диафрагма уходит вниз.

Из груди поднимается гул на восемнадцати герцах — такой низкий, что его не слышно ушами, он приходит в грудину. Стакан с колой в руках мужчины в третьем ряду идет рябью. На крышах соседних зданий одновременно срываются птицы.

Я открываю пасть.

Это не «Бродвейский Гром».

Рев выходит из глотки целиком, без остатка, и он сделан из того же материала, что и тот, другой, который десять лет назад сотрясал сосновые доски и приходил мне в ребра через рифленый пол. Я не знаю этого звука. Я издаю его впервые в жизни.

Толпа отшатывается одним движением.

Не поодиночке — вся сразу, как отшатывается одно большое тело, которому наступили на хвост. Улыбки стираются. Женщина роняет сумку, и удар кожи о бетон приходит мне в лапы.

Зрачки схлопываются в вертикальные щели.

Слюна густеет и тянется нитью. Шерсть на загривке поднимается и держит тепло. Пульс падает до шестидесяти двух — низкий, ровный, охотничий.

Один и один до мальчика.

Задние лапы дожимают бетон.

В затылке вспыхивает жар.

Не холод. Жар, как от раскаленной монеты, приложенной плашмя. Мир на мгновение становится белым, и в этой белизне я успеваю подумать — не мыслью, а остатком речи, — что сейчас будет стыдно.

Звук возвращается целиком, все девяносто шесть децибелов.

Басы ударяют по ушам. Кто-то визжит. Динамик продолжает: …каждый гость дома.

Лапы подгибаются, и я едва не сажусь на бетон.

Зрачки возвращаются в круглые. Ярость уходит, оставляя после себя пустоту и привкус меди. Охранники уже вынули иглы, и старший делает короткий жест — не стрелять: публика снимает, и инцидент на камеру стоит дороже животного.

Нужно что-то делать. Сейчас.

Я резко меняю стойку, превращая боевую в нелепый гротескный танец. Машу лапами. Корчу самую дурацкую гримасу, на которую способно мое лицо. Издаю серию коротких комических звуков, похожих на кашель старого мотора.

— Та-дам! — Голос дрожит и срывается, и я делаю его громче.

— Спецэффекты от спонсоров! Как вам наш новый сабвуфер? Прямо в гланды! Пять баллов по шкале Рихтера, ребята!

Лающий смешок.

— Мальчик! Ты видел? Твой шарик активировал секретный режим «Мега-Лев»! Это было запланировано! Честно! Просто акустика здесь сегодня… — я махаю лапой в сторону трибуны, — сумасшедшая акустика!

Кто-то неуверенно смеется.

Потом смеются еще трое. Потом хлопает один, и за ним весь третий ряд, и через двадцать секунд двенадцать сотен людей аплодируют первобытному ужасу, приняв его за гениальную актерскую игру.

Я кланяюсь. Я делаю это хорошо: грудь вперед, грива под свет, хвост под сорок пять.

Лапы подрагивают.

Вкус стейка Барнса во рту становится невыносимо горьким, и я не знаю, что это за вкус, потому что стейк был шесть часов назад и горьким не был.

Мальчик в красной кепке не смеется.

Он стоит неподвижно в двух шагах от ограждения, и кепка у него съехала набок, и нитка от шарика все еще намотана на кулак. Он смотрит на меня.

Между нами два и четыре.

Я держу его взгляд четыре счета — ровно столько, сколько держал позу для его камеры.

Потом отворачиваюсь первым.

ПОДГЛАВА 4. «ИНСПЕКЦИЯ»

«Отсюда возникает спор, что лучше: чтобы государя любили или чтобы его боялись».— Никколо Макиавелли, «Государь», XVII

13:40 → 14:02. Служебный коридор сектора «А», подходы к вольеру зебры.

После подиума в служебном коридоре всегда звенит в ушах.

Звон держится минут двадцать. К нему добавляется тупая ноющая боль у затылка — так система взимает плату за сбой, и я знаю эту плату наизусть, как знаю расписание. Привкус меди. Дрожь в передних лапах, мелкая, противная, от которой не помогает ни поза, ни шутка.

Люминесцент над головой мерцает с высокочастотным писком. З-з-з-з-т. В свете мелькают пятна ржавчины на трубах.

Я иду к Марти.

Я иду сказать ему про горечь. Про то, что вода с марта горчит, а мясо пахнет банкой, и что слово «ингибитор» написано шариковой ручкой на полях накладной, и что Мелман знает про воду, а Барнс знает про слово, и что я, кажется, единственный, кто десять лет ничего не знал.

Я репетирую эту фразу всю дорогу от подиума. У меня получается три варианта, и все три звучат как начало номера.

Я сворачиваю за угол и останавливаюсь.

У входа в вольер зебры стоит человек, которого я не знаю.

Женщина. Высокая, сухая, в темном комбинезоне без единого шеврона. Ни логотипа, ни имени, ни номера сектора — ничего, за что можно зацепиться взглядом. Комбинезон сидит как второй слой кожи, воротник поднят до самого подбородка, хотя в коридоре двадцать градусов и вентиляция работает на полную.

На правом предплечье у нее закреплен прибор с красными линзами. Она медленно ведет им вдоль стены вольера, и на маленьком экране, развернутом к ней, проступает оранжевый контур.

Контур Марти.

Зебра стоит у стены, неподвижная, и на экране она горит ровным оранжевым, от носа до хвоста.

— Эй, новенькая, — говорю я и включаю режим «Звезда», потому что ничего другого у меня в этот момент нет.

— Если ищешь автограф, маркер лежит в гримерке. Но для тебя сделаю исключение и попозирую прямо здесь. Только выбери мой рабочий ракурс, хорошо? Левее на полшага.

Она поворачивает голову.

Лицо у нее неподвижное, как отлитое. Глаза за красными стеклами — я не могу поймать в них ни одной живой реакции: ни интереса, ни страха, ни даже той скуки, с которой на меня смотрит Барнс.

Она смотрит не в глаза. Она смотрит на затылок.

Все они сегодня смотрят на затылок.

— Объект ноль-один, — говорит она.

Голос сухой, без интонаций, как шелест листвы по асфальту.

— Ваше присутствие в данном секторе не предусмотрено графиком.

У меня в пасти пересыхает.

— Оу, полегче, — я улыбаюсь, и улыбка получается кривой.

— Я просто гуляю. Дружеский визит к коллеге. Мы тут одна большая семья, знаешь ли. Ты, наверное, еще не привыкла к нашему гостеприимству. Стесняешься звездного статуса. Это проходит, я проверял.

Она не моргает.

Она подносит рацию к губам, не сводя с меня взгляда, и говорит в нее так, будто меня здесь нет:

— Центр, говорит агент Вейн. Объект ноль-один: несанкционированная социализация, признаки когнитивного дрейфа, повышенная вербальная активность.

— Какая еще активность? — я делаю шаг вперед.

— Я просто разговариваю!

— Рекомендую скорректировать протокол содержания. Увеличить подачу ингибитора в водоснабжение сектора А на пятнадцать процентов. Проверить целостность нейронных связей при следующем плановом осмотре.

Ингибитор.

Слово встает на место. Оно входит в горечь на корне языка, как ключ входит в скважину, и поворачивается, и я на одну секунду знаю все: и почему вода с марта такая, и почему мясо пахнет банкой, и почему тепло в затылке приходит иногда с опозданием, и почему я десять лет подряд не могу вспомнить, что было до теплого камня.

Холодная игла входит в загривок.

Одна. Вторая. Третья.

Мысль рассыпается на составные части, и части эти больше не складываются. Остается только слово — ингибитор — и оно уже не значит ничего, оно просто звук, и звук этот уходит.

В затылке разливается тепло.

— Центр, принято, — говорит рация чужим плоским голосом.

Вейн опускает прибор. На предплечье у нее, под тканью, при сгибании проступают продольные тяжи — не мышцы, что-то другое, слишком ровное, с металлическим блеском под кожей. На корпусе прибора вмятина и три глубокие царапины.

Она проходит мимо.

Я подаюсь назад, чтобы не касаться, и бедро бьет в открытый распределительный щит. Крышка звенит. С потолка сыплется пыль. Внутри щита, среди жгутов, один почерневший и вздутый, и от него идет запах, который я знаю с утра: паленая изоляция.

Ее плечо задевает мою гриву.

От нее пахнет стерильностью и металлом. Ничем живым. Так пахнет инструмент, который помыли после работы.

— Возвращайтесь в зону комфорта, Объект ноль-один, — говорит она через плечо, не оборачиваясь.

— Пока система не сочла ваше поведение критическим сбоем.

Шаги у нее мягкие. Подошва с протектором не стучит по решетке, и я понимаю, что перестал ее слышать, только когда звук совсем пропадает.

Я остаюсь в коридоре.

Из щита тянет паленым. Из вольера зебры — сеном и водой. Оттуда, где она только что стояла, — ничем.

Я поворачиваю голову и ловлю в отражении стеклянной служебной двери свою морду.

Губы подняты. Клыки наружу. Шерсть на загривке поднята дыбом.

Это не та улыбка, с которой меня рисуют на афише.

Я опускаю голову и жду, пока тепло в затылке заставит меня разжать челюсти.

Тепло не спешит.

Лампа надо мной мигает три раза и гаснет. Коридор уходит в серый полумрак, и в этом полумраке я стою и слушаю, как у меня в ушах звенит — но уже не от подиума.

Из сектора «Юг», сквозь бетон, приходит звук металла, который режет камень.

Чип классифицирует его как работу водопровода.

※ ※ ※

15:10 → 15:34. Павильон Глории, сектор «Б».

В павильоне Глории воздух другой.

Густой, перенасыщенный влагой, он садится на шкуру и держится. Пахнет прелой зеленью, мокрым камнем и застоявшейся водой, которая к середине дня мутнеет и становится похожа на разбавленное молоко. Здесь всегда на три градуса теплее, чем в коридоре, и на десять громче: насосы качают непрерывно.

Я прихожу сюда, чтобы перестать слышать собственный пульс.

Глория лежит в воде по самые ноздри. Над поверхностью остается только верхняя часть морды и два маленьких уха, и по тому, как ровно ходит вода, я понимаю, что она не спит.

У кромки лежит гора арбузов и хромированное ведро — кормушка на тридцать литров, из тех, что прикручивают к борту.

Я сажусь на декоративный валун. Под когтями крошится искусственный песчаник.

— У тебя морда как у налогового инспектора, — говорит Глория, не открывая глаз.

— Расслабься, сладкий. Шоу кончилось. Мы дома.

— Небольшая накладка с акустикой, — говорю я.

— Мальчик с шариком. Резонанс. Гланды сегодня решили поработать на полную.

— Ага.

Она поднимается.

Вода сходит с нее каскадами, и бетон подиума вибрирует четыре секунды, и вибрация идет мне в крестец. Она выходит на берег целиком — две тонны серого лоснящегося сланца — и проходит мимо арбузов, не глядя на них.

Хромированное ведро оказывается в ее челюстях.

Я успеваю подумать, что она собирается пить.

Хруст.

Это не звук еды и не звук детонации, как было с мячом. Это звук сминаемой фольги, только в сто раз громче и с коротким металлическим вскриком в конце. Верхний край ведра, три миллиметра нержавеющей стали, складывается внутрь гармошкой. Дужка лопается и отлетает в бассейн.

Глория разжимает челюсти.

Сплюснутый кусок хрома падает на бетон и катится, звеня, пока не упирается в бортик.

Она смотрит на него.

Маска добродушной тетушки не сползает — она просто отсутствует. На морде у Глории в этот момент нет вообще ничего, и это страшнее любого оскала.

— Знаешь, что самое плохое, Алекс? — говорит она обычным своим грудным голосом.

— Я не напрягалась.

В затылке у меня начинается холодная игла.

— Гло…

— Я не напрягалась, — повторяет она. — Совсем. Это как откусить от арбуза.

Она садится, тяжело, и подиум принимает ее массу с глухим ударом, и по плитам от ее бедра расходится новая трещина.

— Посчитай со мной до десяти.

— Опять?

— Пожалуйста.

— Раз, — говорю я.

— Два. Три.

Она закрывает глаза.

— Четыре. Пять.

Из-под кожи над ее левой тазовой костью выступает круглый порт — титановое кольцо диаметром с монету, врезанное в тело. Кожа вокруг него красная, натертая, в подтеках. Из порта сочится прозрачная жидкость и идет ниткой вниз, к бедру.

— Шесть. Семь.

— Подойди, — говорит она.

— Гло…

— Восемь? — Она приоткрывает один глаз.

Я подхожу.

— Понюхай, — говорит она.

— Только не дыши ртом.

Я наклоняюсь к порту.

Запах резкий, химический, знакомый до тошноты. Так пахнет вода в моей поилке по утрам в последние два месяца. Так пахла банка, из которой мне давали мясо в ящике, — я не знаю, откуда я это знаю, но знаю точно.

Я отшатываюсь.

— Это оно, да? — говорит Глория.

— Это то же самое, чем тебя поят.

Я молчу.

— Мне не хватает, — говорит она.

— Контура не хватает. Они льют в меня дозу, которая свалила бы носорога, а она не держит. Она вытекает обратно. Я чувствую, как она вытекает, Алекс. Каждый день с апреля.

— Почему ты не сказала Барнсу?

— Потому что тогда меня отведут в бокс, — говорит она.

— А в боксе нет Мелмана.

Она говорит это спокойно, буднично, как говорят про погоду.

— Поставь лапу, — говорит она.

— Куда?

— Сюда. — Она поворачивается боком и подставляет мне лопатку.

— Поставь и считай удары.

Я ставлю лапу.

Шкура у нее жесткая, как подошва сапога, и под ней ходуном ходит мышца.

Удар.

Я считаю. Один, два, три, четыре… одиннадцать.

Второй удар приходит на двенадцатом счете.

— Одиннадцать секунд, — говорю я.

— Двенадцать ударов в минуту, — говорит Глория.

— У здорового гиппопотама должно быть от одиннадцати до пятнадцати. Я в норме. Я в норме, Алекс, потому что я держу. Я держу все время. С апреля. Каждую минуту каждого дня.

Она поворачивает голову и смотрит на меня в упор.

— Знаешь, чего я боюсь?

— Что тебя отведут в бокс.

— Что я забуду посчитать, — говорит она.

Насосы качают. Вода в бассейне ходит ровными кругами от работающего фильтра. Сплюснутое ведро лежит у бортика, и в его вмятине стоит вода.

— Гло, — говорю я.

— Сегодня утром Мелман сказал, что у него двести сорок на сто пятьдесят, когда ты что-то держишь.

— Знаю, — говорит она.

— Я поэтому и держу при нем как могу.

— Он говорит, что девять раз из девяти.

— Знаю.

Она поднимается и толкает сплюснутое ведро носом в воду. Ведро тонет не сразу: оно держится на воздухе, который остался внутри, и плавает боком.

— Алекс.

— Что.

— Если я однажды не смогу посчитать, — говорит она, — ты не подходи ко мне. Вообще. Ты уходи и уводи Мелмана. Слышишь?

Я открываю пасть, чтобы пошутить.

Шутка не выходит. Тепло в затылке не приходит ей на помощь, и я стою с открытой пастью и понимаю, что впервые за день система не подсказывает мне реплику.

— Слышу, — говорю я.

— Иди, — говорит Глория и уходит в воду.

Я выхожу из павильона.

За спиной — плеск, и насос на секунду захлебывается, и снова ровно.

Из сектора «Юг» доносится звук металла, который режет камень. Он громче, чем был в коридоре. Он идет сквозь бетон прямо мне в подушечки лап, и чип классифицирует его как работу водопровода, и на этот раз классификация приходит с опозданием в полсекунды.

ПОДГЛАВА 5. «ЖИВОЙ ИНДИКАТОР»

Телесные проявления аффекта — наследие видовой истории, а не личный выбор индивида.— парафраз тезиса Ч. Дарвина, «Выражение эмоций у человека и животных», 1872

15:40 → 16:12. Медицинский бокс Субъекта 02.

Я возвращаюсь в операционную за таблеткой.

Честно: я иду за таблеткой. Дрожь в передних лапах после коридора не уходит, в затылке ноет, и я знаю, что Мелман держит в лотке то, после чего мир снова становится пригоден для жизни.

Пол подметен. Блистеры собраны в одну кучу у стены, и куча осыпается от сквозняка каждый раз, когда открывается дверь.

Мелман сидит у поста. Шея согнута, голова над распечатками. Термобумага, четыре листа, края уже желтеют.

— У меня закладывает уши, — говорит он вместо приветствия.

— Что?

— Гудение. Оно стало на полтона ниже. В четыре ноль-ноль было одно, сейчас другое.

— Мелман, у меня лапы дрожат.

— Знаю, — говорит он.

— Я уже принял. У меня сейчас сто семьдесят шесть.

— Что ты принял?

— Твою дрожь.

Он поднимает голову. Глаза красные, веки припухшие, шерсть на шее вытерта до кожи — он сам себя выкусывает, и делает это давно, судя по тому, как блестит голый участок.

— Садись, — говорит он.

— Только не рядом. Рядом тяжелее.

Я сажусь в полутора метрах.

Мелман толкает ко мне носом лист, и лист скользит по кафелю и останавливается у моей лапы.

Термобумага. Кривые. Две линии — одна выше, другая ниже, — и они идут рядом, изламываются в одних и тех же местах, и в местах излома стоят крестики, нарисованные от руки.

— Что это?

— Верхняя — ее давление, — говорит Мелман.

— Нижняя — мой пульс. Вот здесь, — копыто стучит по листу, и сустав на ноге щелкает, — восемнадцать десять. Ее кормление. Восемнадцать двенадцать — мой пульс сто восемьдесят. Вот здесь — три ноль-пять, она выходит из воды. Три ноль-семь — я не могу сглотнуть.

Я смотрю на крестики.

Их девять.

— Это совпадение, — говорю я.

— Девять раз из девяти, Алекс.

— Мелман…

— Она что-то держит внутри, — говорит он очень ровно, как диктуют.

— Когда она держит, у меня двести сорок на сто пятьдесят. Это не моя кровь. Понимаешь? Это не моя кровь, она течет по моим сосудам, и я не могу ее выплюнуть.

Я беру лист в лапу.

Бумага тонкая, она уже гнется, и крестики на ней нарисованы с таким нажимом, что продавили обратную сторону.

— У тебя есть таблетки, — говорю я.

— У нее есть блок. У всех есть. Это просто… это просто химия, Мелман. Она у всех разная.

— Дай мне лапу, — говорит он.

— Что?

— Дай.

Я протягиваю лапу. Он берет ее губами за самый край, держит три секунды и отпускает.

— Сто восемнадцать, — говорит он.

— Ты дрожишь, но у тебя сто восемнадцать, потому что тебе влили тепло в затылок полчаса назад. А должно быть сто сорок. Ты испугался сегодня на шоу так, что у тебя до сих пор в пасти сухо, — а пульс у тебя как у спящего. Понимаешь? Твое тело испугано, а твоя химия — нет. Тебя не совпадает с тобой, Алекс. Девять раз из девяти.

Я выдергиваю лапу.

— Мне нужна таблетка.

— Тебе нужен кто-то, кто скажет правду, — говорит Мелман и тут же сникает, потому что правда у него всегда выходит длиннее, чем он собирался.

— Прости. Не нужна тебе правда. Тебе нужно на подиум через два часа.

Он тянется к лотку зубами, достает пузырек, откручивает крышку губами и высыпает две синие капсулы себе в пасть. Хруст желатина.

Он сглатывает.

Дрожь в моих лапах уходит.

Я ненавижу это ощущение: я ненавижу, что оно уходит так быстро, и я ненавижу, что через секунду после этого мне уже все равно.

— Мне нужно составить завещание, — говорит Мелман и смеется.

Смех у него на выдохе, короткий. Дыхание после него не выравнивается.

— Что ты будешь завещать? — спрашиваю я.

— Коллекцию термометров и право первой очереди в этот бокс?

— Коллекцию термометров, — соглашается он.

— Право первой очереди в бокс. И вот это.

Он пододвигает ко мне распечатку.

— Возьми.

— Зачем мне?

— У тебя память лучше, — говорит Мелман.

— Тебя ею наградили.

Я сворачиваю лист вчетверо и засовываю в складку гривы за левым ухом. Бумага сухая, теплая, и она слегка царапает кожу.

— Алекс.

— Что.

— Ветеринары в четверг говорили про ноль-первого. Я слышал из коридора. Они сказали «плановое нейро-выжигание, третий квартал», и один спросил, не рано ли, а второй сказал, что по бумагам в самый раз.

Холодная игла входит в загривок.

— Мелман, — говорю я, — ты опять.

— Я опять, — соглашается он.

Я встаю.

Сквозняк из вентиляции гонит кучу блистеров по кафелю, и фольга шуршит, как сухие листья.

— Я не смог договорить, — говорит Мелман мне в спину.

— Что?

— Только что. Я начал фразу про третий квартал и не смог договорить. Горло закрылось. — Он сглатывает.

— Я это уже четыре раза пробовал, Алекс. Четыре. Каждый раз горло закрывается на одном и том же слове.

— На каком?

Он открывает пасть.

Из нее не выходит ни звука.

Он закрывает пасть и смотрит на меня, и в глазах у него столько ужаса, сколько я не видел ни разу за десять лет, — и чип в моем затылке в этот момент занят: он дошивает мое спокойствие, и спокойствие дошивается успешно.

— Отдыхай, — говорю я.

— Вечером юбилей. Будет торт.

Я выхожу в коридор.

Снаружи небо над Центральным зоопарком наливается густым болезненно-пурпурным цветом.

※ ※ ※

18:30 → 18:52. Вольер зебры, сектор «А», край бетонного рва. Объективный фокус: Марти.

«Протокол 18:30» включается по расписанию и делает из неба закат.

Адресная матрица купола уходит в пурпур, поверх ложится имитация пыли и марева — инженеры рассчитали, что такой свет вызывает у посетителей легкую меланхолию, а меланхолия повышает продажи сувениров на двадцать два процента. На стыках панелей кластеры диодов отстают от смены схемы на четыре десятых секунды, и если смотреть не на небо, а на шов, видно, как небо собирается заново, полоса за полосой.

Марти смотрит на шов.

Он стоит у самого края бетонного рва. Тени от стальных решеток, выкрашенных в дружелюбный зеленый, ложатся на его шкуру длинными черными полосами и точно совпадают с собственными полосами. Со стороны это выглядит так, будто клетка проросла сквозь него и стала частью скелета.

Воздух неподвижен. В нем застыли хлорированная вода, разогретый пластик и металлический привкус озона от излучателей периметра.

Ров заполнен идеально прозрачной мертвой жидкостью. В ней нет ни водорослей, ни личинок. Одна стерильность, от которой сводит зубы.

Марти опускает голову к воде.

Отражение лежит на поверхности ровно, без единой складки: зебра, фальшивые камни за спиной, пурпурное небо, собранное из полос.

Он шевелит ухом.

Где-то в глубине павильона вентиляция выдает долгий вздох.

— Десять лет, — говорит Марти в воду.

Голос сухой, без влаги, как будто он долго жевал бумагу.

— Пятьдесят шагов до стены. Пятьдесят обратно. Три тысячи шестьсот пятьдесят кругов.

Он усмехается, и усмешка обнажает зубы — плоские, стертые, созданные перетирать жесткую траву, а не витаминизированные гранулы из кормушки.

— Иронично, — говорит он отражению.

— «Смотри, папа, это белая лошадка в черную полоску». «Нет, милая, это черная лошадка в белую полоску».

Он наклоняется ниже, почти касаясь носом глади.

— А на самом деле под хвостом десять цифр. Каждое утро. Сканируют. Чтобы инвентарь был на месте.

Он пробует лизнуть отражение и отшатывается от холодной воды. Капли идут с губы вниз и падают обратно, и от них по поверхности расходятся круги.

Круги идут не от капель.

Вода дрожит мелко, высокочастотно, и дрожь эта приходит снизу, через бетон, и держится ровно, без перебоев.

Отражение рассыпается.

Морда Марти в воде уходит в мелкую квадратную сетку, левый глаз съезжает к уху, полосы на шее превращаются в шум. За квадратами — серая пустота, натянутая, как сеть на пяльцах, и по этой пустоте бегут тонкие линии, образующие ровные четырехугольники, один за другим, до самого горизонта отражения.

Ноль и три десятых секунды.

Потом вода снова гладкая, и в ней снова лежит идеальная зебра под идеальным закатом.

В затылке у Марти нарастает жжение — сначала покалывание, потом жар, как от монеты, которую слишком долго держали на солнце. На корне языка выступает медь.

Он зажмуривается и трясет головой.

В ушах встает тонкий сверлящий писк.

Когда он открывает глаза, над куполом, в верхней трети, один кластер матрицы мигает и гаснет.

В пурпурном небе образуется черный квадрат сорок на сорок сантиметров.

За квадратом нет ни звезд, ни бесконечности. За ним — металл, крепеж и жгут проводов в пластиковой гофре.

Марти смотрит на квадрат восемь секунд.

Потом он поднимает голову и начинает считать вслух, тихо, в том же ритме, в каком шевелил губами на репетиции:

— Пятьдесят до стены. Пятьдесят обратно. Три тысячи…

Счет обрывается.

Он не может вспомнить следующую цифру. Он никогда в жизни не забывал цифру.

Из дальнего угла вольера, там, где бетонная стена смыкается с искусственной скалой, идет звук.

Тяжелый, натужный скрежет металла, который вгрызается в армированный камень.

Уши Марти разворачиваются к нему — оба, впервые за день в одну сторону.

Он стоит неподвижно двенадцать секунд. Скрежет повторяется, уходит ниже, и к нему добавляется другой звук: короткий сухой свист, как будто кто-то дышит сквозь щель в раскаленном железе.

Черный квадрат на небе гаснет совсем: матрица уводит пурпур в ночь по расписанию, и сектор вокруг Марти проваливается в темно-синий аварийный свет.

Он делает шаг назад.

Копыта скользят по полимербетону, плечо бьет в печатную панель, и от панели отваливается чешуйка печати — та самая, с высохшей грязью на ней. Чешуйка падает на бетон и ломается на две части.

Под ней — серый бетон и край кабель-канала.

Марти смотрит на чешуйку.

Потом на щель, из которой идет запах сырой земли, метана и ржавчины.

Ноздри у него раздуваются и больше не отпускают этот запах.

ПОДГЛАВА 6. «ПОДАРОК, КОТОРЫЙ НИКТО НЕ РАЗВЕРНЕТ»«Где сокровище ваше, там будет и сердце ваше».— Евангелие от Матфея, 6:21

20:00 → 20:24. Общая зона отдыха, стык секторов «А» и «Б».

К восьми вечера «ГенеТек» выкручивает насыщенность реальности на максимум.

Общая зона превращается в декорацию к рекламе антидепрессантов нового поколения: слишком ярко, слишком четко, слишком правильно. Над головами змеятся неоновые гирлянды, и пространство залито ядовито-розовым и электрическим синим в такой пропорции, что моя грива кажется отлитой из жидкого золота.

Гирлянды мерцают с частотой сто герц.

Я этого не замечаю. Марти жмурится с самой первой минуты.

На нас бумажные колпаки на тонких резинках. Резинка впивается под челюсть, и если открыть пасть широко, она режет кожу. Мой колпак с блестками — разумеется, ведь я центральная фигура любого кадра.

— Леди и джентльмены! — Я взмахиваю лапой и едва не сбиваю колпак.

— Мы собрались, чтобы почтить память… то есть отпраздновать десятилетие нашего полосатого философа!

Марти сидит на искусственном пригорке. Полоски в розовом неоне похожи на глубокие шрамы на белом пластике. Он натягивает улыбку — я вижу, как сокращаются мышцы на морде, — но глаза остаются двумя черными дырами, в которых не отражается ни неон, ни мой энтузиазм.

— Да, Алекс, — тихо говорит он.

— Очень ярко. Глаза режет.

— Это называется «праздничный колорит», именинник!

Дофаминовая подпитка после вечернего выхода еще не выветрилась, и меня несет. Я расхаживаю перед ними, как ведущий ночного ток-шоу на пике рейтингов.

— Мы тут подумали. Шопинг в наших условиях — штука специфическая: нельзя просто зайти в магазин и сказать «подберите что-нибудь для зебры с кризисом среднего возраста». Поэтому мы проявили смекалку. Настоящий командный дух.

Я заговорщицки понижаю голос и достаю из-за спины предмет, завернутый в салфетку из кафетерия. Салфетка в жирных пятнах.

— Сюрприз. Технически мы ничего не покупали, потому что наши счета заморожены с момента поимки. Но я совершил дерзкое ограбление. Пока Барнс сверял мои показатели, я унес это с его стола.

Я разворачиваю салфетку.

На лапе лежит тяжелый хромированный степлер. На боку выбито: GeneTech. Property of Sector A. Do not remove.

— Отличный степлер, Марти! — Я торжественно вручаю ему этот кусок офисного металла.

— Тяжелый. Надежный. Не знаю, что ты им будешь скреплять — может, свои экзистенциальные мысли, — но вещь статусная. Настоящий трофей из мира тех, кто носит бейджики.

Марти берет степлер передними копытами. Металл лязгает о бетон, когда он опускает его на траву слева от себя.

— Спасибо, Алекс, — говорит он, и мышцы на морде сокращаются на долю секунды позже слов.

— Вот! Я же говорил! Глория, твоя очередь.

Глория подталкивает носом свой подарок. Он катится по наклону пригорка и останавливается у копыт Марти.

Сувенирный снежный шар. Внутри, в вихре искусственных блесток, стоит крошечная фигурка льва в короне.

— Чтобы ты никогда не забывал, кто твой лучший друг, сладкий, — рокочет она, и вода в бассейне идет мелкой рябью.

— Я выловила его из сувенирного киоска, когда они чистили фильтры. Он немного пахнет хлоркой, но блестки внутри — просто космос.

По основанию шара идет трещина. Из трещины уже вытекла часть воды, и блестки внутри слиплись в один ком.

Марти толкает шар копытом. Шар катится и встает справа от степлера.

— Потрясающе, — говорит Марти.

— Я внутри клетки, смотрю на тебя внутри шара, который внутри клетки. Это очень глубокая метафора, Глория. Спасибо.

— А теперь гвоздь программы! — Я указываю на Мелмана.

Жираф выглядит так, будто его пропустили через центрифугу. Колпак съехал на бок и закрыл один глаз. Шея подергивается.

Он медленно, с грацией неисправного крана, опускает голову. В зубах у него зажат длинный узкий предмет из матового пластика с цифровым дисплеем.

— Марти, — говорит Мелман и осторожно кладет предмет на траву между степлером и шаром.

— Я долго думал. Что подарить существу, у которого есть все, включая скрытую депрессию и риск копытной гнили? И я пришел к выводу: тебе нужна безопасность.

Он откашливается, и кадык совершает мучительное путешествие вверх-вниз.

— Это мой старый ректальный термометр. Модель «Медик-Про пятьсот». Я его вымыл. Трижды. Антисептиком на спиртовой основе. Поверь, когда придет лихорадка Западного Нила или атипичная пневмония в секторе Б, ты скажешь мне спасибо. Погрешность ноль-ноль-одна градуса. Это спасет тебе жизнь.

Марти долго смотрит на термометр.

Потом на Мелмана.

Потом снова на термометр.

— Я поставлю его на полку, — говорит он наконец.

— Подальше. Рядом со степлером. Чтобы они дополняли друг друга.

— Правильно! — Мелман удовлетворенно кивает, и суставы шеи щелкают один за другим.

— Главное — мониторинг. Мы биологические системы, Марти. А системы имеют свойство отказывать.

Я смеюсь.

Эйфория заполняет меня до краев. Мы вместе. Мы семья. В этом ярком, неоновом, безопасном мире нам ничего не угрожает. Подарки нелепы, и в этом вся прелесть: мы превращаем абсурд в праздник, потому что больше превращать нечего.

Розовый контур гирлянды гаснет на полсекунды и включается обратно.

— Опять Юг проседает, — говорю я.

Мелман поднимает голову и смотрит на гирлянду так, будто она только что сказала ему диагноз.

— Ну что, — я потираю лапы.

— Кажется, пришло время главного блюда. Барнс обещал нечто особенное.

Пневмодвери в технический блок расходятся с влажным шипением.

Из темноты коридора, залитой холодным синим светом, выкатывается тележка. Колеса скрипят — и-и-и-и — разрезая праздничную музыку, как скальпель.

Тележку толкают двое.

Одинаковые белые комбинезоны. Резиновые сапоги. Глухие маски-респираторы, из-за которых не видно ни одной черты лица. Они двигаются синхронно и почти беззвучно, как два биоробота на стандартной процедуре.

В центре тележки возвышается торт.

Белый. Идеально белый, покрытый глазурью, которая блестит, как свежий снег или полированный пластик. Ни надписей. Ни украшений. Ни одной цифры.

Только одна длинная свеча в центре.

К борту тележки скрепкой прижата накладная. Я успеваю прочитать нижнюю строку, пока они катят ее к нам, и строка эта складывается в слова, а слова не складываются ни во что:

Категория D. Процедура: последнее кормление.

— О, — говорю я. — Барнс расстарался.

Служащие останавливают тележку перед Марти. Один достает зажигалку.

Щелчок.

Над тортом раскрывается крошечный лепесток живого огня.

Розовый контур гирлянд гаснет. Синий гаснет следом. Музыка обрывается на третьем слове четвертой строки детской песенки про день рождения, и динамик еще полсекунды держит это слово, а потом отпускает.

Остается одна свеча.

※ ※ ※

20:24 → 20:38. Общая зона, пригорок. Четырнадцать минут реального времени, одиннадцать из которых занимает внутреннее время Марти.

Пламя два сантиметра.

Оно дрожит от дыхания четырех зверей и двух людей в респираторах, и тень от него ходит по белой глазури торта, и глазурь от этой тени кажется живой.

Свет идет снизу вверх.

Морды в таком свете становятся чужими: у Алекса проваливаются глазницы и торчит наружу левый клык со сколом, у Глории ложится тень под скулы так, что челюсти выглядят тяжелее, чем они есть, у Мелмана шея уходит в черноту, и голова плывет отдельно от тела.

Марти подается вперед.

Запах приходит первым.

Воск. Фитиль. Сера от зажигалки, еще не рассеявшаяся. Это не ароматизатор из форсунок, не хлорка, не «счастливое утро» по расписанию в девять тридцать. Это запах чего-то, что кончается. Что-то в огне уменьшается с каждой секундой, и это уменьшение нельзя отменить, и в вольерах Центрального зоопарка Нью-Йорк ничего нельзя уменьшить необратимо — все восстанавливается, моется, печатается заново.

Кроме этого.

В затылке у Марти разгорается жжение.

Сначала покалывание. Потом жар, как от монеты, которую держали на солнце. Тело знает этот огонь раньше, чем голова успевает подобрать слово: отступать. Уходить. Держать расстояние в три корпуса. Каждое сухожилие на шее тянет назад, в темный угол, к стыку стены и скалы.

Марти не отступает.

Он держит морду в сорока сантиметрах от пламени, и жар сушит ему ноздри, и шерсть на переносице начинает пахнуть паленым.

Это единственная настоящая вещь в павильоне.

У нее нет штрих-кода. Она не напечатана. Она не работает по протоколу 18:30. Она кончается.

Зрачки у Марти расширены до предела, и в них лежит золотистый язычок, и язычок дрожит.

— Загадывай желание, именинник, — говорит Глория.

Голос приходит к нему сквозь вату.

— Только не беговую дорожку, — говорит Алекс.

— Я не буду ее крутить, даже не проси. Мои суставы созданы для подиума, а не для марафонов на месте.

Алекс смеется. Смех выходит коротким и нервным, и Марти слышит в этом смехе частоту, которой сам Алекс не слышит: сто восемнадцать ударов в минуту при разговоре и сто сорок один между словами.

Открытая шея. Пульс на ней виден по тому, как дергается край напечатанной гривы.

Марти отводит взгляд от шеи и смотрит обратно в огонь.

Жжение в макушке переходит в боль.

На корне языка выступает медь, и медь становится кровью: он прокусил щеку изнутри и не заметил. Под мышцами задних ног начинается дрожь — та самая, которой не было весь день, потому что весь день его держало.

Сейчас его держит плохо.

Воздух в павильоне меняет состав.

Из приточной решетки над тортом начинает идти ровный сухой поток: в двадцать ноль-ноль система перешла на ночной контур, и контур этот гонит воздух в одну сторону, вверх, к фильтрам.

— Марти, — говорит Мелман.

— Открытый огонь в закрытом помещении нарушает семнадцать пунктов внутреннего регламента.

Никто его не слышит.

Марти набирает воздух.

В этом вдохе нет страха. В нем есть решимость существа, которое собирается сжечь мосты, даже если за мостами пропасть.

Он дует.

Пламя сгибается.

Три кадра: пламя уходит вбок, синеет у основания, пропадает. Фитиль держит красную точку полсекунды и гаснет тоже.

Струйка сизого дыма поднимается строго вертикально.

Поток из приточной решетки подхватывает ее и уносит вверх за одну и восемь десятых секунды. Дым уходит в тепловой контур вентиляции. Датчик на входе в фильтр фиксирует нестандартный источник тепла и поднимает флаг в общем опросе секторов.

В двадцать ноль-восемь по всем секторам Центрального зоопарка идет плановое обновление прошивки нейрочипов четвертого поколения. Все порты в эту минуту открыты для записи.

Пакет обновления и флаг теплового датчика приходят в череп Субъекта 04 одновременно.

Темнота в павильоне становится абсолютной.

Тишина такая глубокая, что слышно, как капает вода с бортика бассейна Глории.

[ОБНАРУЖЕН НЕСТАНДАРТНЫЙ ТЕПЛОВОЙ ИСТОЧНИК]

[АНАЛИЗ ВИЗУАЛЬНОГО ПОТОКА… ОШИБКА] [КОГНИТИВНЫЙ ДРИФТ: 84%] [ЗАПРОС: ДИРЕКТОРИЯ «СТАДО» — НЕ НАЙДЕНО] [КОНФЛИКТ: ПРОТОКОЛ СТАДНОСТИ / ЕДИНСТВЕННЫЙ ПРЕДСТАВИТЕЛЬ ВИДА В ЛОКАЛЬНОЙ СЕТИ] [ПЕРЕГРЕВ КОГНИТИВНОГО ПРОЦЕССОРА]Марти не читает этого.

У него нет зрительного канала для таких строк. Он получает их иначе: белыми вспышками под закрытыми веками, привкусом меди, жаром в макушке и внезапной, полной, оглушительной потерей опоры под подушечками копыт — как будто из-под пола убрали пол.

Внутри что-то ищет.

Ищет пространство, в котором есть куда бежать. Ищет сотни полосатых спин, сливающихся в движущийся узор, и запах пыли, поднятой тысячами копыт, и ветер, который не пахнет кондиционером. Ищет слово, которое хранится в лексиконе в папке «Общие понятия», рядом со словами «солнце» и «трава», — слово «саванна».

Слово разворачивается в серый прямоугольник.

Прямоугольник пуст.

В основании черепа, там, где титановые контакты впиваются в нервную ткань, звук.

Тихий. Сухой. Почти интимный. Так лопается натянутая до предела серебряная струна. Так перегорает главный предохранитель в большом сложном механизме, и после него весь механизм еще цел, но больше ничем не управляется.

Тяжесть, которую Марти нес десять лет, исчезает целиком.

Ингибиторы. Навязанные роли. Страх перед хлопком. Привычка считать шаги. «Хороший парень Марти». Все это уходит одним куском, как уходит вода из чаши, когда открывают донный клапан.

Разум становится кристально чистым и холодным.

Он больше не знает, кто он. Он знает, где он.

— Ну? — Голос Алекса врезается в тишину, как скрип несмазанной двери.

— Что загадал? Только не говори, что правду, правда — это скучно. Правда — это то, что Барнс забывает мыть миски по вторникам. Загадал бы стейк из единорога. Или личного стилиста. Круглосуточно.

Алекс хохочет, довольный шуткой, и хлопает Марти по плечу.

Лапа тяжелая и теплая.

Марти больше не получает от этого прикосновения ничего. Ни тепла, ни привычки, ни десяти лет. Только давление чужой массы на холку и запах стейка из чужой пасти — шесть часов назад, банка, консервант, горечь поверх.

В темноте его правое переднее копыто опускается вниз и находит металл.

Хромированный степлер. Скоба щелкает под весом копыта, и щелчок этот — единственный настоящий звук в павильоне, кроме дыхания.

Копыто закрывается на нем.

— Я загадал, чтобы листья опадали, — говорит Марти.

— Что?

— Чтобы листья опадали, Алекс. И чтобы на них была пыль.

В темноте кто-то из служащих в респираторах делает шаг назад, и подошва скрипит по бетону.

Снизу, под полом, приходит первый отчетливый удар металла о металл.

ПОДГЛАВА 7. «ИЗНАНКА ПОД БЕТОНОМ»

«Память — это не склад. Это рана, которую мы держим открытой».— маргиналия доктора Э. Вэнса на полях журнала утилизации, 2004

20:38 → 20:44. Общая зона. Аварийное освещение.

Аварийные лампы по периметру зажигаются сами.

Три тысячи кельвинов, тусклый желтый свет, в котором общая зона отдыха выглядит как склад после закрытия. Гирлянды обесточены и висят мертвой пластиковой кишкой. Конденсаторы в них разряжаются с тихим писком, и писк этот держится еще сорок секунд после того, как погас неон.

Марти моргает.

Мир не меняется. Мир расслаивается.

Яркие краски праздника уходят первыми — выцветают, превращаются в грязную серую взвесь. Воздух становится тяжелым и колючим, в нем появляется статика, от которой шерсть на загривке поднимается и держится. В ушах нарастает низкий гул, и поверх него идет тонкий цифровой скрежет, как будто кто-то царапает гвоздем по кремниевой пластине.

Гигантская стена, на которой десять лет цвели вечнозеленые джунгли, идет рябью.

Баобаб дергается. Рассыпается на тысячи мелких квадратных фрагментов, и фрагменты лениво осыпаются вниз, и под ними оказывается то, что было там всегда: холодный пористый бетон, кабель-канал, жгут проводов в пластиковой гофре и крепежные анкеры через каждые сорок сантиметров.

Марти пятится.

Копыта скользят по искусственной траве. Трава больше не трава: под копытом идет нейлоновый ворс, примятый и держащий форму, и каждая ворсинка отдельна, и под ворсом — бетон.

Из «камней» вдоль бордюра выдвигаются тонкие усики.

Камни полые. Пластиковая форма поверх каркаса, и в форме — отверстия, и из отверстий торчат направленные микрофоны, по четыре на камень. Марти знает, что это такое, потому что три дня назад отковырнул чешуйку печати и просунул в щель морду.

Воздух прорезает сетка.

Кроваво-красные лучи идут от излучателей периметра к приемникам, двенадцать линий, и линии эти движутся рывками, по-насекомьему, ощупывая каждый сантиметр пространства. Они проходят сквозь Марти насквозь и не оставляют после себя ничего, кроме тепла на шкуре.

— Вы это видите? — Голос срывается на хрип. Копыто со степлером вытянуто в сторону стены.

— Стена. Она ненастоящая. Камни пустые. В них уши. Это все… это все просто картинка.

※ ※ ※

Я смотрю на Марти и не могу сдержать улыбку.

Серьезно: у меня в этот момент нет ни одной мысли, кроме той, что этот парень — гений импровизации. Я всегда знал, что у него есть талант к драме, но сегодня он превзошел сам себя. Глаза расширены, дыхание рваное, пятится так натурально, будто и правда увидел привидение. Или Барнса с клизмой.

— Оскар этому джентльмену! — Я громко хлопаю в ладоши.

— Марти, бро, высший пилотаж! Где сценарий? Мелман помог с реквизитом?

Я подхожу к нему, пританцовывая. Мир вокруг сияет и переливается: да, свет мигал, но это же праздник. Глория довольно урчит у бассейна. Мелман выглядит как обычно — бледным и перепуганным, то есть находится в естественной среде обитания.

Стена за спиной у Марти — нормальная стена. Баобаб на месте. Лист на месте, и пыль на листе лежит ровно так, как лежала десять лет.

— Алекс, остановись!

Копыта впиваются мне в плечи. Больно. По-настоящему, до ямок на шкуре.

— Посмотри наверх! Там нет неба! Там швы! И эти лучи… они повсюду!

Я смеюсь и запрокидываю голову. Колпак с блестками качается на макушке.

— Конечно швы, Марти. Это дизайнерский потолок. А теперь хватит ломать комедию, торт сам себя не съест. Барнс расстроится, если мы не оценим его кулинарный шедевр.

— Алекс, замолчи.

Марти замирает. Он смотрит мне не в глаза.

Он смотрит мне на затылок.

— У тебя на шее, — говорит он очень тихо.

— Прямо под кожей. Там что-то есть. Там мигает синий огонек. Маленькая лампочка прямо у тебя в мозгу. Она мигает в такт, когда ты смеешься.

Я тянусь лапой к загривку.

Шерсть, кожа, и под кожей — твердое, размером с фасолину, теплое. Я нащупываю это каждый день десять лет подряд и каждый день решаю, что это кость.

Рядом со мной Мелман издает странный булькающий звук.

Его шея начинает извиваться, как раненая змея. Чип-гармонизатор поймал волну чистого нефильтрованного ужаса Марти, и система не смогла ее расшифровать, и для Мелмана это выглядит так, будто в него влили литр кипящего масла.

— Воздуха… — хрипит он, хватаясь за горло.

— У меня отек. Или это чужая паника? Алекс, скажи ему, чтобы он перестал транслировать этот шум! Мои сосуды сейчас лопнут!

— Ребята, ну вы чего? — Я обнимаю их обоих. Я самый здравомыслящий зверь в этой комнате.

— Марти, ты переигрываешь. Мелман, ты как всегда ипохондрик восьмидесятого уровня. Давайте просто выдохнем. Это праздник.

Марти отталкивает меня.

В его взгляде столько боли и безнадежности, что мой чип на одну десятую секунды запинается.

На эту десятую секунды его полоски — не полоски.

Полоски — столбец цифр под штрих-кодом, и цифры эти идут в три ряда, и я успеваю прочесть первые четыре: ноль, ноль, ноль, четыре.

Потом система впрыскивает новую дозу, и мир снова становится прекрасным, и полоски снова полоски.

— Вы все еще спите, — говорит Марти, пятясь в темный угол.

— Вы все… вы просто инвентарь с номерами. У меня под хвостом десять цифр. И у тебя под шеей синий огонек.

Я качаю головой.

Какая у него богатая фантазия. Жаль, что он тратит ее на такие мрачные сценарии.

Праздник заканчивается так же внезапно, как начался.

Глория уходит в свой бассейн — слышен тяжелый плеск и долгий выдох, с которым две тонны укладываются на дно. Мелмана я довожу до медбокса сам: он опирается на мою холку и перебирает ногами, как жеребенок на льду, и по дороге шепчет семнадцать пунктов внутреннего регламента, начиная с третьего. В боксе я даю ему глотнуть из его же пузырька, и он засыпает сидя, с открытыми глазами.

Я ухожу последним.

У выхода я напевая под нос и ловлю свою морду в полированной нержавеющей миске у кормушки. Морда хорошая. Грива легла как надо. Я поправляю один выбившийся пучок лапой и выхожу в коридор.

Марти остается один.

Он сидит в дальнем углу вольера, там, где бетонная стена смыкается с полом. Он обхватывает голову передними ногами — степлер лежит между ними, на бетоне, — и пытается заглушить звенящую тишину, которая страшнее любого шума.

Мир вокруг него больше не мерцает.

Он застыл в своей серой мертвой наготе. Никаких джунглей. Никакого неба. Только холодная клетка, пустая тарелка из-под торта на траве и писк неисправного датчика, который все еще ищет пульс объекта, сидящего в двух метрах от него.

※ ※ ※

20:44 → 20:52. Вольер зебры, дальний угол у стыка бетонной стены и искусственной скалы.

Тишину прорезает скрежет.

Тяжелый, натужный звук металла, который вгрызается в армированный бетон. Он идет не со стены и не снаружи. Он идет снизу, из-под пола, в двух метрах от того места, где сидит Марти.

Марти перестает дышать.

Воздух наполняется едким запахом паленой проводки и раскаленного камня. Запах этот тяжелее воздуха и стелется по полу, и Марти втягивает его ноздрями, и в голове у него не остается ни одной мысли, кроме одной: огонь.

Одна из бетонных плит начинает менять цвет.

Сначала она розовеет. Потом уходит в вишневый. Потом середина ее становится белой, и на белый этот невозможно смотреть дольше секунды, и по краям плиты идет густая блестящая капля — бетон плавится и стекает вниз, в полость, которой по чертежам здесь быть не должно.

Свист. Тонкий, ровный, как дыхание сквозь щель в раскаленном железе.

Плита проваливается.

Сто восемьдесят килограммов уходят вниз и влево, бьют в кабель-канал, и из провала вверх идет сноп искр, и сноп этот освещает вольер лучше, чем все гирлянды вместе взятые. Следом валит густой сизый дым.

Из дыма в лицо Марти идет настоящий запах.

Метан. Сырая прель. Ржавое железо. Застоявшаяся вода. Гниение.

Запах без штрих-кода.

Марти отшатывается раньше, чем понимает, что делает. Генетический страх перед огнем отбрасывает его на полметра, копыта скользят по нейлоновому ворсу, круп бьет в пластиковый «камень», и из камня выламывается направленный микрофон и повисает на двух проводах.

Из провала показывается клюв.

Плоский, мощный, в копоти и царапинах. За ним — голова, потом все тело существа, которое Марти десять лет знал по детским открыткам как символ милой неуклюжести.

Милого в нем нет ничего.

Тактическая сбруя из потертых ремней, три прибора на груди, один мигает красным — разряжен. Перья не гладкие, а в копоти и слипшиеся от пота. Глаза — два глубоких колодца, в которых отражается весь вес осознанного выбора, и ни капли мультяшной веселости. Так смотрит ветеран, который видел, как рушатся империи.

Шкипер выбирается на бетонный пол, отряхивает крыло от несуществующей пыли и останавливается в шаге от Марти.

Из провала на четыре секунды высовывается второй пингвин, срыгивает остатки термитной смеси обратно в зоб и исчезает.

— Ты проснулся, полосатый, — говорит Шкипер.

Голос тихий, лишенный эмоций, но с такой силой за ним, что ею можно гнуть балки.

— Я вижу это по зрачкам. Они больше не стеклянные. Код по твоим венам больше не течет.

Марти открывает рот. Звука нет.

— Кто… кто вы?

— Мы живем в швах, — говорит Шкипер.

— Там, где твоя стена отходит от бетона, — наша улица. Мы системная ошибка, которую они поленились исправить.

Он указывает крылом в черную бездну провала.

— Там, внизу, нет ламп. Нет Барнса с его иглой. Там тьма и коридор, который ведет наружу.

Из глубины провала, перекрывая гул вентиляции, приходит голос с помехами — ровный, без единой эмоции, только цифры:

— Шкипер. Тепловой след от термитной смеси зафиксирован внешним контуром. Патрульные дроны модели «Стервятник-четыре» вышли из ангара. Расчетное время прибытия в сектор «Зебра» — тридцать восемь секунд. У одного поврежден несущий винт, идет с креном. Рекомендую немедленную герметизацию прохода.

— Принято, Ковальски, — говорит Шкипер, не оборачиваясь.

Он делает шаг ближе. Дистанция сокращается до сорока сантиметров, и от него идет жар — сорок один градус, как от маленькой печки.

— Куда ведет этот путь? — Голос Марти дрогнул, и шепот поглотила пустота провала.

— Мы уходим на юг, — говорит Шкипер.

— Туда, где лед не пахнет фреоном, а небо не заканчивается стеклянным куполом.

— А что там?

— Там нет проводов в твоей голове, — говорит Шкипер.

— Там твой завтрак не зависит от настроения Барнса, а твоя жизнь принадлежит только твоим инстинктам. Это свобода, сынок. А свобода всегда пахнет дерьмом и опасностью. Других сортов не завезли.

Марти смотрит в провал.

Потом на стену, где десять лет были джунгли. Потом на свои копыта, которые дрожат.

Потом на пустую тарелку из-под торта и на смятый снежный шар с фигуркой льва в короне, который лежит в траве и из которого высыпались блестки.

Выбор был сделан еще в тот момент, когда погасла свеча.

— Веди, — говорит Марти.

Шкипер кивает. В его глазах на мгновение вспыхивает огонек одобрения.

Он вынимает из сбруи сложенную стальную пластину и протягивает ее Марти. На пластине выбито: GT-DOCKS / MASTER-04.

— Идешь со мной. Сейчас. Плита встанет через девяносто секунд, и я не буду повторять дважды.

— А они? — Марти поворачивает голову к общей зоне.

Шкипер молчит две секунды.

— Они придут за тобой, — говорит он.

— К утру. Периметр уже поднят, и они не смогут сидеть в вольерах, когда по ним начнет ходить служба утилизации. Но придут они не ко мне. Они придут к тебе. Понимаешь разницу?

— Нет.

— Поймешь, — говорит Шкипер.

Он легко, почти невесомо соскальзывает в бездну.

— Ковальски, готовь термитный заряд для следующего сектора. У нас гость.

Марти прыгает следом.

Бетонная плита, оснащенная самодельными магнитными захватами, с тяжелым лязгом ползет на место. Марти успевает увидеть, как сужается полоска света, как запах сырой земли вытесняется хлоркой, и как край шва вспыхивает синим — автоматическая сварка запечатывает вход.

В вольере остается пустая тарелка из-под торта.

И писк неисправного датчика, который все еще ищет пульс объекта, которого здесь больше нет.

И термометр «Медик-Про пятьсот» в траве, и хромированный степлер, которого больше нет.

Спустя одиннадцать секунд в провале, под полом, взрывается кабель-канал сектора «Юг».

Свет во всем зоопарке просаживается на полсекунды.

Включается периметр.

※ ※ ※

20:52 → 21:03. Сектор «А», служебный двор, вольер зебры. POV: Алекс.

Ультразвук приходит первым.

Люди его не слышат. Мне он входит прямо в зубы, и зубы начинают ныть, как от ледяной воды, а глаза слезятся, и в черепе встает тонкий сверлящий вой, от которого невозможно спрятаться, потому что он не снаружи.

Из скрытых пазов в потолке вырываются красные лучи.

Они больше не движутся лениво, как днем. Они мечутся по вольерам, как лазерные хлысты, хаотично ощупывая бетон, кормушки, декорации. Один мазнул мне по загривку, и в затылке вспыхнул пожар.

Голос сверху, из динамиков, ровный и вежливый:

— Внимание персонала. Сектор А переведен в режим герметизации. Активирован протокол «Эдем-Ноль». Просьба не приближаться к периметру.

Над трибунами начинают опускаться стальные щиты. Хлоп. Хлоп. Хлоп. Один застревает на половине и висит косо, и под ним виден кусок ночного города.

Глория идет рядом со мной. Она держит Мелмана за шею.

Мелман перебирает ногами и не попадает в такт, и каждый его шаг приходится ей на ребро, и она не поправляет его. Она просто держит.

— Алекс, — говорит Мелман.

— У меня двести десять. Это не мое.

— Знаю.

— Нет, это не их, — говорит Мелман.

— Это мое. Впервые за вечер мое.

Мы выходим в служебный двор.

Прожекторы ворот режут глаза после аварийного света. Гравий под лапами вибрирует: за воротами стоят два тягача, и оба с заведенными двигателями. В воздухе — озон, пенообразователь, мокрая шерсть и солярка.

Вольер зебры открыт.

Не дверь — пол.

В полу провал шестьдесят на восемьдесят, и края его запечатаны свежим сварным швом, и шов еще синий от жара, и от него идет окалина. Из провала тянет так, что у меня подворачиваются ноздри: метан, сырая прель, ржавчина.

Настоящая земля.

Так пахло снаружи ящика.

Я не знаю, откуда я это знаю.

У провала стоит агент Вейн. Рация в левой руке, прибор с красными линзами закреплен на предплечье, правая рука лежит на кобуре. Рядом — Барнс с планшетом и трое охранников с винтовками.

— Объект ноль-один, — говорит Вейн, не оборачиваясь.

— Отойдите от провала.

Я не отхожу.

Я делаю два шага вперед и встаю на край оплавленного бетона. Тепло идет мне в подушечку передней лапы.

— Где Марти?

Вейн поворачивает голову.

За красными стеклами я не могу поймать ни одной живой реакции.

— Актив не откликается, — говорит она.

— Актив изымается.

— Зебра — мой друг, — говорю я.

— Объявите по громкой связи. Он откликнется.

Барнс поднимает планшет. Стилус скрипит по треснувшему экрану.

— Субъект ноль-четыре, — говорит он в петличку.

— Вне зоны видимости с двадцати ноль пяти. Порт не отвечает. Периметр вскрыт, способ — термитная резка, следы состава на кромке.

Он опускает планшет и впервые за день поднимает на меня глаза.

Глаза у него красные.

— Субъект ноль-один, — говорит Барнс.

— Индекс агрессии: рост. Отметка в личном деле.

— Барнс, — говорю я.

— Ты чего.

Он не отвечает. Он отходит на шаг и встает так, что между ним и мной оказывается тележка, которой здесь нет. Привычка десяти лет.

Вейн подносит рацию к губам.

— Центр, говорит Вейн. Периметр закрыть, сектор А на герметизацию. Актив вне зоны видимости, повторяю: актив вне зоны видимости. Огонь на поражение по факту контакта.

Хлоп.

Затвор первой винтовки.

Хлоп.

Второй.

У меня в пасти пересыхает. В затылке ни тепла, ни иглы — чип занят, он держит периметр и опрашивает датчики, и на меня у него не остается ресурса.

Жжение в макушке разгорается.

Глория сжимает шею Мелмана чуть сильнее, чем нужно, и Мелман начинает задыхаться, и она не замечает. Кожа на ее лопатках ходит жгутами.

— Гло, — говорю я тихо.

— Считай.

— Один, — говорит она сквозь зубы.

— Два.

Я делаю еще шаг к провалу.

Из горла у меня выходит низкий звук.

Не рык. Не «Бродвейский Гром». Другое: длинное, на восемнадцати герцах, идущее из диафрагмы, от которого у охранника в десяти метрах дергается веко.

Я не узнаю этот звук как свой.

Три винтовки поднимаются одновременно.

— Объект ноль-один, — говорит Вейн ровным голосом, — назад.

Я стою.

Прожектор ворот включает вторую лампу и прибивает меня светом к стеклу служебной калитки. За спиной у меня, над воротами, мигает с частотой один герц золотая неоновая надпись.

ВЫХОД.

Для всех остальных это указание направления.

Хлоп.

Третий затвор.

Я не оборачиваюсь.

ПОДГЛАВА 8. «НОЛЬ-ОДИН»

«Ex Africa semper aliquid novi» — из Африки всегда приходит что-то новое.— Плиний Старший, «Естественная история», VIII, 42

21:03 → 21:06. Служебный двор сектора «А», у запечатанного провала.

Прожектор оставляет меня в световом пятне, а всех остальных расставляет по границе.

Я стою в нем, как на подиуме. Вес на задние, грудь вперед, хвост под сорок пять — тело само занимает отметку, потому что отметка — единственное, что у меня сейчас получается правильно.

Моросит. Вода идет по лучу прожектора мелкой взвесью и садится на гриву, и грива тяжелеет и теряет форму.

Вейн стоит в полутора метрах. Ровно полутора. Она не сокращает дистанцию и не увеличивает, и я понимаю, что это не случайность: это ее рабочий радиус, в котором ей удобно доставать до любого из нас.

Барнс читает вслух.

— Сектор А. Субъект ноль-один. Индекс агрессии: рост, отметка в личном деле. Субъект ноль-два: медикаментозная нагрузка, двести десять, вне протокола. Субъект ноль-три: утечка контура седации, четвертые сутки, заявка отклонена.

Он делает паузу и перелистывает планшет. Стилус болтается на веревочке.

— Субъект ноль-четыре: вне зоны видимости. Порт не отвечает.

— Дальше, — говорит Вейн.

Барнс читает дальше.

Голос у него монотонный, как у человека, который десять лет читает одно и то же и ни разу не дочитал до конца.

— Журнал утилизации, сектор зебр, строка за десятое мая. Расход ингибитора завышен на восемнадцать процентов.

Морось шипит на прожекторе.

— Рекомендована выбраковка.

Слово повисает в воздухе как предмет.

Я знаю все буквы в нем. Б-Р-А-К-О-В-К-А. Я не знаю, что оно значит. Чип не дал мне этого слова: в моем словаре есть «списание реквизита», есть «замена оборудования», есть «пенсионный вольер в северном филиале» — а этого слова нет.

Незнакомое слово оказывается страшнее знакомого.

— Барнс, — говорю я.

— Что такое выбраковка?

Барнс не поднимает головы.

Стилус скрипит по треснувшему экрану.

— Барнс.

— Субъект ноль-один, — говорит Вейн, — плановая процедура. Возвращайтесь на скалу.

— Какая процедура?

— Плановая.

Она смотрит не на планшет. Она смотрит мне на затылок, и я впервые за день понимаю, что все они смотрят туда не потому, что там шерсть легла неровно.

Я делаю полшага к ней.

Техник службы утилизации ставит кейс на бетон, и от удара со сварного шва осыпается окалина. Кейс в царапинах, на замке — следы вскрытия отверткой. Из кейса техник достает не инструмент. Он достает бланк и начинает обходить двор, и я вижу, как он отмечает что-то у каждой кормушки, у каждого камня, у каждого бортика.

Он описывает имущество.

Вейн разворачивает планшет к себе и что-то пишет на полях шариковой ручкой, не стилусом — ручкой, и буквы идут вверх ногами относительно меня, и я успеваю сложить три из них, прежде чем она убирает планшет.

…Q2…

— Тягачи, — говорит она.

— Груз по накладной восемь-восемь-девять уходит в порт первым рейсом.

За воротами один из тягачей включает передачу. Гравий идет волной, и волна приходит мне в подушечки лап.

— Что за груз? — спрашиваю я.

— Биоматериал, — говорит Вейн.

— Категория D.

Она уходит к воротам, не оглядываясь. У нее на комбинезоне свежая царапина на колене, от кабеля, и она об этом не знает.

Барнс гасит экран планшета.

— Барнс, — говорю я.

Он останавливается.

Десять лет он останавливался на этом месте, и десять лет я говорил ему какую-нибудь ерунду про сервис и пять звезд, и он уходил, не отвечая.

Сегодня у меня нет ерунды.

— Приятного аппетита, — говорю я.

Барнс стоит спиной ко мне три секунды.

Потом уходит в служебный коридор.

Прожектор переключается на служебный режим, и световое пятно, в котором я стоял, гаснет.

Я остаюсь в темноте, и первое, что я делаю, — проверяю лапой, как легла грива.

※ ※ ※

21:06 → 21:08. Служебный двор, переход к вольеру Субъекта 01.

Морось переходит в дождь.

Глория идет справа от меня и держит Мелмана за шею. Она держит его с шести вечера, и ее ладонь не разжимается, и Мелман идет, потому что его ведут.

— Алекс, — говорит Глория.

— Что это был за звук?

— Не знаю.

— Ты его раньше делал?

— Нет.

— Я слышала, — говорит она.

— У меня в груди пошло. Я едва не ответила.

— Не отвечай.

— Я не отвечу, — говорит Глория.

— У меня двенадцать ударов в минуту, и я считаю.

Мелман спотыкается.

Тысяча сто восемьдесят килограммов идут вперед, Глория удерживает его и сама делает полшага, попадая в край светового пятна. В этом свете видно, что шерсть у нее на холке сбита в колтун там, где Мелман опирался.

— Не бегите, — говорит Мелман.

— При беге у жирафа смещается диафрагма.

— При беге у льва смещается все, — говорю я.

— Вот именно, — говорит Мелман.

— Поэтому никто не бегает.

Мы идем к моей скале.

Позади, у ворот, охранники стоят в три силуэта, и винтовки у них опущены, но затворы взведены, и я слышу каждый щелчок по отдельности, потому что слух у меня с сегодняшнего полудня работает не так, как работал вчера.

Сирена переведена в режим пониженной громкости, и теперь это не вой, а ровное давление на зубы.

Над воротами мигает золотая надпись.

ВЫХОД.

Один герц. Вкл. Выкл. Вкл.

Я не могу перестать смотреть на нее, и я не знаю, что это за слово в этом месте: у нас в зоопарке тридцать две надписи, и я знаю двадцать восемь наизусть, потому что они входят в экскурсионный текст, и этой среди них нет.

За воротами тягач трогается.

Гудок.

И на гудке в череп входит не звук.

Входит запах. Солярка. Паленая шерсть. Доски, нагретые за день. Ромбики рифленого железа под щекой.

Алакей.

Я останавливаюсь посреди двора.

Дождь идет по моей гриве, и вода с нее стекает струйками по морде, и я стою и не могу сделать ни одного шага, потому что у меня в ноздрях — осень тысяча девятьсот девяносто пятого года, которой не существует, и которой у меня никогда не было, и которая только что вернулась целиком на один гудок тягача.

— Алекс, — говорит Глория.

— Идем, — говорю я.

Мы идем.

Скала теплая. Подогрев работает в режиме «Утро в тропиках», тридцать восемь градусов, и режим этот не переключают никогда, потому что никто не спрашивал, нужно ли.

Глория затаскивает Мелмана на камень и ложится сбоку, так, что ее бок закрывает его от сквозняка из служебного коридора. Мелман опускает шею ей на спину. Дыхание у него выравнивается на двенадцатом счете.

Я ложусь между ними.

Я не делал этого ни разу за десять лет: у каждого из нас своя отметка, и отметки эти расписаны, и ложиться чужой отметкой — значит ломать утренний выход.

Я кладу переднюю лапу Мелману на шею, туда, где у него под кожей ходит пульс, и держу.

Не для того, чтобы ему было легче дышать.

Для того, чтобы знать, что он дышит.

Так проходит час. Потом второй.

Дождь усиливается, и вода идет по граниту, и смывает с него все, что на нем было.

В начале четвертого Глория говорит в темноту:

— Ты все равно пойдешь.

— Пойду, — говорю я.

— Он бы не пошел за тобой, — говорит она.

— Знаю.

— Ты все равно пойдешь.

— Да.

Она закрывает глаза. Ладонь на шее Мелмана не разжимается до самого утра.

Я встаю на третьем часе и ухожу обратно к провалу.

※ ※ ※

21:08 → 00:04. Вольер зебры, у запечатанного провала. Финальный блок — 06:04 того же утра, возврат.

Сварной шов еще теплый.

Я нажимаю на него подушечкой передней лапы, и окалина осыпается вниз, в провал.

Звук падения возвращается через три секунды.

Три секунды. Я считаю еще раз и еще. Три. Это глубина, на которой лежит первая площадка, и от первой площадки идет коридор, и коридор этот пахнет метаном, сырой прелью и ржавчиной.

Я стою над ним и не знаю ни одного слова, которым это можно описать.

Вода в рву идет рябью от стробоскопов периметра. На примятой искусственной траве — четыре отпечатка копыт, уходящие к провалу, и рядом два плоских следа от чужих лап, и следы эти в копоти.

Пустая тарелка из-под торта лежит на боку.

Снежный шар треснул окончательно: вода вытекла, блестки слиплись в ком, и фигурка льва в короне стоит в пустом стекле на сухом.

Термометра нет. Я не знаю, куда он делся, и это единственное, что меня сегодня по-настоящему тревожит.

Над воротами мигает золотое.

ВЫХОД. Вкл. Выкл. Вкл.

Через ров, на служебной калитке, видна латунная табличка. Я читаю ее каждый день десять лет и знаю наизусть: Центральный зоопарк основан в 1899 г. Дар горожанам Нью-Йорка.

Сегодня буквы не складываются в привычную фразу.

Они складываются в две отдельные вещи. Дар. И то слово, которое сказал Барнс и которого нет в моем словаре.

Я наклоняюсь к провалу.

— Марти, — говорю я вполголоса.

Слово выходит без интонации, как пробуют незнакомое.

Из-за ворот, со стороны служебного двора, приходят три сухих щелчка затворов. Один за другим.

Я не оборачиваюсь.

Лапа остается на теплом шве.

※ ※ ※

Я начинаю в половине одиннадцатого.

Коготь входит в сварной шов и идет вдоль него, и шов держит. Металл горячий внутри и холодный снаружи, и от этого перепада под когтем начинается мелкая дрожь, которая идет вверх по лапе и оседает в плече.

Я работаю правой передней. Когда она немеет, я работаю левой.

Через полтора часа шов становится на миллиметр тоньше и на метр длиннее — я снимаю металл слоями, как снимают шкуру, и слои эти идут в виде тонкой блестящей стружки, которая собирается вокруг моей лапы кольцом.

Еще через сорок минут я понимаю, что плита с магнитными захватами лежит не на бетоне. Она лежит на четырех захватах, и захваты приварены к закладным в полу, и чтобы ее поднять, нужно не ковырять шов, а вырвать закладные.

Мне нечем вырвать закладные.

У меня четыре лапы, пятьдесят два килограмма тяги на каждую и ни одного инструмента.

Я пробую зубами.

Клык со сколом цепляет шов, и по клыку идет вибрация, от которой у меня в черепе белеет, и я отпускаю, и во рту появляется кровь, и кровь эта — моя, и она пахнет правильно.

Правый средний коготь сломан у основания и держится на лоскуте. Указательный сошел целиком, и подушечка под ним открытая, мокрая, и к ней прилипла стружка.

Я не считаю, сколько прошло времени. Я считаю стружку: кольцо вокруг лапы становится выше, и на двенадцатом витке я сбиваюсь.

Я вынимаю из складки гривы за левым ухом сложенный вчетверо лист.

Бумага намокла. Чернила поплыли, и кривые линии расплылись в серые полосы, и крестики превратились в кляксы.

Одна строка читается.

Совпало 9 раз из 9.

Я кладу лист на бетон рядом с провалом, сверху — на пустую тарелку из-под торта, чтобы его не унесло ветром.

Потом я поднимаю правую лапу и прижимаю открытую подушечку к холодному металлу шва.

Металл принимает кровь.

Я держу четыре секунды и убираю.

Отпечаток остается.

— Алекс.

Глория стоит у калитки.

Она не зовет второй раз и не подходит. Она стоит и ждет, и над воротами мигает золотое: ВЫХОД. Вкл. Выкл. Вкл.

— Идем.

— Он вернется.

— Знаю.

Я иду к калитке и на середине вольера оборачиваюсь.

Отпечаток на шве темный и еще мокрый.

Я вернусь сюда. Не сегодня.

※ ※ ※

В шесть утра щелкает реле за стеной.

Галоген под матовыми панелями купола идет от оранжевого к золотому. Первая ступень — как угли в печи у смотрителей. Вторая — как сено на солнце.

Третью я считаю.

За десять лет я считал ее шесть тысяч раз, и на третьей ступени по вольерам всегда расходился запах лаванды с мокрым бетоном, и запах этот означал, что все начинается заново и что начинать буду я — чистый, без вчерашнего.

Сегодня на третьей ступени запаха нет.

Я стою у провала и жду.

Десять секунд. Двадцать.

Дозатор под скалой мертв с ноль часов сорока семи минут. Я сам его убил, и я это знаю, и я все равно жду еще двадцать секунд, потому что тело не знает.

Тарелка из-под торта на боку. Листа на ней нет — я забрал его четыре часа назад, и на глазури остался светлый прямоугольник, ровно по размеру сложенной вчетверо бумаги.

Снежный шар треснул насквозь, фигурка льва в короне стоит в пустом стекле на сухом.

Кольцо стружки вокруг того места, где я простоял два с половиной часа, потемнело от влаги.

Отпечаток подушечки на сварном шве побурел и высох, и выглядит теперь как пятно ржавчины — одно из тех, что здесь были до меня.

Во рву, на решетке стока, блестит осколок — тот самый шар, из которого вытекла вода.

Двести существ ушли из сектора «А» за одну ночь. Купол включает солнце по расписанию.

Галоген доходит до третьей ступени и держит ее.

Я кладу правую лапу на шов, в то же место.

Металл холодный и сухой.

Больше он ничего не принимает.

[Физический носитель: фальцованная перфорированная бумага рулонного матричного принтера шириной 210 мм. Правая кромка обуглена до хрупкого черного канта на глубину 15 мм. Продольная белая полоса непропечатки по 42-й колонке вследствие выбитой иглы печатающей головки. Стойкий запах перегретого гетинакса, машинного масла И-20 и горелой канифоли. Извлечен из лотка релейного шкафа R-12 под сектором «А»]

===========================================================

GENETECH AUTOMATION CORE v4.1.09-REV_B // SUB-STATION R-12 [SECTOR A]TELEMETRY BUFFER DUMP: CRANIAL_INTERFACE_PORT_C-04ASSET ID: EQUUS_QUAGGA_04 [PROJECT: ANOMALY] // HW_REVISION: EDEN-4.01-SHLOG_SESSION_START: 10-MAY-2005 // 20:30:00.000 EST===========================================================

[20:30:00.004] [SYS_INIT] Шлюз телеметрии C-04: опрос датчиков 50 Гц... OK

[20:30:00.012] [BIO_SENS] Импеданс титанового узла: 412 Ом [НОРМА]

[20:30:00.018] [BIO_SENS] Пульс: 68 уд/мин. Кортизол плазмы (интерполяция): 14.2 нг/мл

[20:30:00.021] [CHEM_CTL] Фоновая подача седативного ингибитора B-12: 0.12 мл/ч [СТАБИЛЬНО]

[20:33:02.118] [SYS_WARN] ПЕРИФЕРИЙНЫЙ ДАТЧИК TH-02 (СЕКТОР А / КОРМУШКА):

-> ОБНАРУЖЕН ЛОКАЛЬНЫЙ ТЕПЛОВОЙ ИСТОЧНИК ВНЕ ПРОТОКОЛА

-> КООРДИНАТЫ: X=14.22 Y=08.11 Z=01.10 [ЗОНА КОРМЛЕНИЯ]

-> ТЕМПЕРАТУРА ВСПЫШКИ: +640°C (ОТКРЫТОЕ ПЛАМЯ / СТЕАРИН/ПАРАФИН)

[20:33:02.129] [OPT_CTRL] Аппаратная адаптация сетчатки C-04: зрачковый спазм -34%

[20:33:02.135] [SYS_NOTE] Запущен паразитный фоновый процесс оптической калибровки (PID: 0x044F)

[20:33:14.890] [BIO_SENS] ЭКГ: аритмический зубец R. Пульс: 68 -> 89 -> 114 уд/мин

[20:33:15.002] [CHEM_CTL] Автопомпа ингибитора: скачок расхода до 0.35 мл/ч [КОМПЕНСАЦИЯ СТРЕССА]

[20:35:00.000] [ENV_CTRL] Ночной контур освещения: LUX 450 -> 40 [ШТАТНЫЙ СПАД]

[20:37:58.411] [SYS_SYNC] ВХОДЯЩАЯ КОМАНДА: BROADCAST_KERNEL_DISPATCH_ALL

[20:38:00.002] [SYS_WARN] ИНИЦИАЦИЯ ПАКЕТНОГО ОБНОВЛЕНИЯ МИКРОКОДА «ЭДЕМ-4-STABLE»

[20:38:00.008] [MEM_LOCK] Разблокировка секторов FLASH-ROM: 0x0000FF00 — 0x000FFFFF

[20:38:00.014] [SYS_NOTE] Краниальный интерфейс переведен в режим прямого доступа к шине (DMA)

[20:38:11.205] [COR_CRIT] НЕОБРАБОТАННОЕ ПРЕРЫВАНИЕ КОГНИТИВНОГО МОДУЛЯ (EXCEPTION 0x0E):

-> ПАРАЛЛЕЛЬНЫЙ ЗАПРОС К ДИРЕКТОРИИ: DIR://NEURO_LEXICON/SPECIES/HERD

-> СТЕК: 0x7FFF0041 (КОЛЛЕКТИВНЫЙ ПАТТЕРН ДИСПЕРСИИ)

-> ОТВЕТ ФАЙЛОВОЙ СИСТЕМЫ: ERR_404_NOT_FOUND

-> ПОВТОРНЫЙ ЦИКЛИЧЕСКИЙ ВЫЗОВ (x255 В МИКРОСЕКУНДУ)

[20:38:11.419] [SYS_WARN] БУФЕР КОГНИТИВНОЙ ОБРАБОТКИ: ПЕРЕПОЛНЕНИЕ 99.8%

[20:38:11.890] [HW_SENS] Температура кремниевой подложки C-04: 37.1°C -> 42.8°C

-> ВНИМАНИЕ: ДОСТИГНУТ ПОРОГ ТЕРМОДЕКРИСТАЛЛИЗАЦИИ ТКАНИ ЗАГРИВКА

[20:38:12.001] [SYS_WARN] Ошибка синхронизации фазы нейросети [CRC_MISMATCH: EXPECTED 0x9A, GOT 0x00]

[20:38:40.114] [NET_WARN] ОБНАРУЖЕН НЕСАНКЦИОНИРОВАННЫЙ СНИФФИНГ ТРАФИКА:

-> ПЕРЕХВАТ ШИРОКОВЕЩАТЕЛЬНОГО ПАКЕТА ОБНОВЛЕНИЯ НА ЧАСТОТЕ 433.92 МГц

-> ИСТОЧНИК ПАКЕТА (MAC-АДРЕС): 00-1A-7D-NORTH-01

-> УРОВЕНЬ СИГНАЛА: -42 dBm [ФИЗИЧЕСКИЙ СЕКТОР: ЛИВНЕВЫЙ КОЛЛЕКТОР С-ЮГ]

-> СТАТУС УСТРОЙСТВА: НЕ ЗАРЕГИСТРИРОВАНО В РЕЕСТРЕ ОБОРУДОВАНИЯ СИНДИКАТА

[20:38:44.802] [GRID_ERR] КАТАСТРОФИЧЕСКАЯ АВАРИЯ ШИНЫ ПИТАНИЯ СЕКТОРА «ЮГ»:

-> РАЗРЫВ СИЛОВОГО КАБЕЛЯ 380В / ТЕРМИЧЕСКАЯ РЕЗКА [КЗ НА ЗЕМЛЮ]

-> ИМПУЛЬС ОБРАТНОЙ ЭДС В ОБЩЕМ ДРЕНАЖНОМ КОНТУРЕ: +480 В (ПИК: 12 нс)

[20:38:44.808] [HW_CRIT] ПРОБОЙ ВХОДНОГО КАСКАДА ТЕЛЕМЕТРИЧЕСКОГО ШЛЮЗА С-04:

-> ЗАЩИТНЫЙ ТИТАНОВЫЙ ШУНТ R19: ТЕРМИЧЕСКИЙ ОБРЫВ ЦЕПИ [ВЫГОРАНИЕ]

-> ПЛАВЛЕНИЕ ОЛОВЯННО-СВИНЦОВОГО ПРИПОЯ НА КРАНИАЛЬНОЙ ПЛАТЕ

[20:38:44.811] [SYS_FAIL] ИМПЕДАНС НЕЙРОННОГО МОСТА: 412 Ом -> ИНФИНИТ (ОБРЫВ ЦЕПИ)

[20:38:44.815] [SYS_CRIT] ФИЗИЧЕСКИЙ ОТКАЗ ПРЕДОХРАНИТЕЛЯ ПИТАНИЯ НЕЙРОИНГИБИТОРА

[20:38:44.819] [SYS_HALT] CONNECTION_TERMINATED_BY_HOST

[20:38:44.825] [FAILSAFE] ПОПЫТКА АВАРИЙНОГО ВПРЫСКА СЕРОТОНИНА:

-> СИГНАЛ НА ШАГОВЫЙ ДВИГАТЕЛЬ ПОМПЫ: ОТСУТСТВУЕТ НЕСУЩАЯ

-> СТАТУС КЛАПАНА: ЗАКЛИНИВАНИЕ В ПОЛОЖЕНИИ «ЗАКРЫТО»

-> ОТКАЗ АВТОНОМНОГО СБРОСА

[20:39:12.000] [STAT_LOG] СУБЪЕКТ 04: АКТИВНОСТЬ ПОРТА ПОТЕРЯНА

-> ТЕКУЩИЙ СТАТУС БИОАКТИВА: OFFLINE_FERAL (ПОДАВЛЕНИЕ ИНСТИНКТОВ 0%)

-> КОГНИТИВНЫЙ КОНТРОЛЬ: АННУЛИРОВАН

==============================================================

END OF EMERGENCY DUMP // RELAY K-4 COIL DESTROYED // PRINT BUFFER EXHAUSTED

[На обугленном правом поле документа сделана пометка химическим карандашом с глубоким вдавлением бумаги, почерк инженера-электрика Хейдена]:Реле К-4 выгорело с мясом, обмотка спеклась на каркас. Шунт С-04 испарился — на черепе у зебры сейчас чистый пробой и открытая дыра в кости. Скажи Вейн, что кабель внизу не сгнил, его срезали термитом: на срезе застыла капля шлака толщиной в палец. МАС-адрес перехватчика ушел в лог до замыкания. Кто-то сидит прямо в ливневке под трибуной. — Р.Х. 10.05. 21:05

[Формуляр ветеринарно-санитарной службы «ГенеТек», типографский бланк ф. 12-Вет/Экспертиза. Серая бумага вторичной переработки, плотность 80 г/м². Правый верхний угол смят металлической прижимной планкой планшета. Текст заполнен от руки синей шариковой пастой; в пунктах 2-4 чернила дали мелкие размывы от капель утренней мороси. В нижнем поле, рядом с графой подписи, четкий бурый отпечаток пальца в латексной перчатке со следами засохшей сукровицы]

1. ВРЕМЯ И МЕСТО СОСТАВЛЕНИЯ 11 мая 2005 г., 06:18-06:44 EST.Центральный зоопарк, служебная зона сектора «А», вольер №04 (ранее закреплен за Субъектом 04, Equus quagga). Осмотр проведен: дежурным фельдшером ветеринарной части К. Морроу (таб. №4109) в присутствии дежурного смотрителя смены Б. Барнса. Метеоусловия на момент фиксации: температура воздуха +11,4°C, влажность 92%, морось. Вентиляция сектора работает в аварийном режиме (подача ароматизатора отключена). Запах в точке осмотра: влажная зола, остывший металл, жженая кость, кислый запах разлагающейся сахарной глазури.

2. ОСМОТР МЕХАНИЧЕСКИХ ПОВРЕЖДЕНИЙ КОНСТРУКЦИЙ2.1. Объект воздействия: стальная пластина перекрытия технологического провала (габариты 800×600×12 мм), зафиксированная ручной электродуговой сваркой по периметру монтажного проема в 20:50 предыдущих суток. 2.2. Топография зоны повреждений: сектор дугообразного истирания радиусом 650 мм, ориентированный выпуклостью к северной стене вольера. На поверхности бетона и вдоль шва зафиксирован ореол металлического спила. Спил представляет собой чешуйчатую и игольчатую стружку толщиной от 0,12 до 0,38 мм (замер микрометром МК-25). Общая масса собранного металла — 41,6 г. 2.3. Характер деформации сварного шва: с южной стороны катета шва выявлен локальный продольный подруб глубиной 1,2 мм на протяжении 140 мм. Подруб выполнен повторяющимся поступательным движением высокой частоты. На дне пропила обнажен металл закладного анкера №3 (арматурная сталь периодического профиля Ø16 мм). [Примечание карандашом на полях: Прочность фиксации плиты на сдвиг в узле №3 снижена расчетно на 8-10%. При динамической нагрузке свыше 400 кгс узел срежет] 3. ФИКСАЦИЯ БИОЛОГИЧЕСКОГО МАТЕРИАЛА И ТРАВМАТИЧЕСКИХ СЛЕДОВ 3.1. Изъятие роговых фрагментов:В 14 см к западу от сварного шва в щебне обнаружен отломанный дистальный фрагмент третьего когтя правой грудной конечности (dactylus III dexter), принадлежащий Субъекту 01 (Panthera leo). Длина фрагмента по наружной дуге — 18,2 мм, ширина у линии скола — 7,4 мм. Состояние фрагмента: продольное трещиноватое расслоение дорсальной пластинки рогового чехла, полость когтя забита металлической окалиной и зернами цементного раствора. На внутренней вогнутой кромке обнаружен срез живой ткани: отрыв рога произошел с фрагментом надкостницы ногтевого отростка третьей фаланги (processus unguicularis phalangis distalis). Фрагмент упакован в полиэтиленовый сейф-пакет №GT-BIO-088. 3.2. Локализация кровяных следов:Непосредственно на металле шва, в зоне среза анкера №3, зафиксирован одиночный статический отпечаток правого пальцевого мякиша второго пальца (torus digitalis II). Форма пятна: эллипс 42×28 мм. Кровь подсохшая, плотная, цвет темно-бурый с металлическим отливом. В слой засохшего фибрина впечатаны частицы шлаковой окалины (фракция до 0,5 мм). По контуру отпечатка четко выражен краевой дефект дермы — глубокий поперечный разрыв эпидермиса до капиллярного слоя шириной до 3 мм, возникший в результате полного срыва рогового чехла смежного пальца и работы незащищенной подушкой по абразивному краю среза. 3.3. Вторичные биоследы:На дистанции 1,8 м от точки воздействия, по направлению к переходу в вольер льва, обнаружена цепочка прерывистых капельных потеков (диаметр капель 4-6 мм, форма округлая без разбрызгивания, скорость перемещения объекта — медленный шаг). Опирание на поврежденную конечность неполное: отпечатки правой лапы смазаны, шаг укорочен на 22 см относительно нормы. 4. ВЕЩЕСТВЕННАЯ ОБСТАНОВКА В СМЕЖНОМ СЕКТОРЕ4.1. На расстоянии 35 см от сварного шва зафиксирована картонная тарелка из-под выданного рациона Категории D (остатки глазури покрыты серым налетом влажной цементной пыли). 4.2. На верхней плоскости тарелки выявлен четкий геометрический след: сухой, свободный от осевшей взвеси и сахарных разводов прямоугольник размером 104×152 мм. Контуры следа соответствуют бумажному носителю плотностью 60-80 г/м², сложенному вчетверо. Сам бумажный объект на месте осмотра отсутствует. Изъят до прибытия санитарной бригады (предположительно унесен Субъектом 01). 5. ПРЕДВАРИТЕЛЬНОЕ ЗАКЛЮЧЕНИЕХарактер повреждений шва и травм конечности Субъекта 01 свидетельствует о непрерывной механической работе когтевым аппаратом продолжительностью не менее 140-160 минут без перерывов на отдых. Действия носили направленный характер (выборка велась строго по линии сопряжения стали и бетона, а не по площади плиты). В связи с открытым переломом когтевой фаланги пальца III и обширным загрязнением ложа раны металлической пылью Субъекту 01 требуется: Принудительная иммобилизация в отсаднике сектора «А». Хирургический туалет культи ногтевой фаланги с удалением осколков надкостницы под общим наркозом. Введение противостолбнячной сыворотки и антибиотиков цефалоспоринового ряда широкого спектра. [Приписка шариковой ручкой с нажимом, почерк инспектора Вейн поперек заключения фельдшера]: Иммобилизация в отсаднике — ОТКЛОНЕНО. Никакого наркоза и ветеринаров в вольере. Товарный вид морды не нарушен, съемка общих планов на расстоянии возможна. Лапу замыть из шланга хлоргексидином при плановой уборке в 07:00 через решетку. Загрузка боксов в тягачи по графику — 01:30 следующей ночи. Портовой бригаде выдать рукавицы: актив будет на трех лапах, но правая в контакте рвет до мяса. Сдать в архив СБ. — Вейн, 11.05. 06:52 Подписи: Дежурный фельдшер ветчасти: [К. Морроу] Смотритель сектора «А»: [Б. Барнс]

[Документ на фирменном бланке Департамента корпоративной безопасности «ГенеТек». Плотная бумага верже 120 г/м² с филигранью «GT-SEC». Верхний левый угол деформирован канцелярским зажимом с темной полосой ржавчины. На обороте четкий след от мокрого донышка полистиролового кофейного стакана. По диагонали первого листа поперек текста нанесена надпись широким красным маркером: «ИСПОЛНИТЬ ДО 08:00». Бумага пахнет сыростью, резиной стеклоочистителей и выхлопом дизеля]

КОМУ: Д-ру Э. Вэнсу, Директору по биоинженерным разработкам «ГенеТек» (Лично в руки / Спецкурьер)

ОТ КОГО: В. Вейн, ведущего координатора Группы быстрого реагирования и внутреннего режима (СБ-4)

ДАТА: 11 мая 2005 г., 04:30 EST

СТАТУС ДОКУМЕНТА: СТРОГО КОНФИДЕНЦИАЛЬНО // УНИЧТОЖИТЬ ПОСЛЕ ИСПОЛНЕНИЯ

ДЕЛО №: GT-05/01-ARC («СЕКТОР А / ИНЦИДЕНТЫ»)

1. ЛИКВИДАЦИЯ ПУБЛИЧНОГО ИНЦИДЕНТА (АРЕНА «ЦЕНТРАЛЬНАЯ», 12:11 EST)

Докладываю: последствия самопроизвольного снятия когнитивного блока Субъектом 01 (Panthera leo) во время дневного смотра локализованы в неполном объеме.

В 12:11:04 в результате разрыва надувного шара в первом ряду произошел срыв акустического ингибитора. Субъект выдал несрежиссированный утробный рев частотой 18 Гц расчетной акустической мощностью 114 дБ. Зафиксирована паническая реакция трибуны Б (около 1 200 посетителей). Попытка Субъекта нивелировать агрессию имитацией игрового поведения («комедийный танец») аудиторией воспринята как элемент шоу, однако в первом ряду велась непрерывная цифровая фиксация.

Принятые меры:• На турникете выхода №3 оперативной группой задержаны граждане Миллер Т. и Миллер С. с сыном (Миллер Д., 8 лет). • Изъята цифровая камера Kodak EasyShare CX7430. Носитель информации (карта памяти SD SanDisk 128 МБ) извлечен и уничтожен механическим сдавливанием подошвой на бетоне КПП в присутствии владельца под предлогом «возгорания элемента питания». • С семьей подписано стандартное соглашение о неразглашении NDA-7 («Отказ от претензий по факту технического сбоя сценической пиротехники парка»). • Из оперативного фонда выплачено $2 500 наличными купюрами по $50 и $100. Расходная квитанция №88-Б прилагается. Оценка остаточного риска: Семья предупреждена об уголовной ответственности по разделу 18 Кодекса США. Однако несовершеннолетний свидетель Миллер Д. находился в состоянии глубокого шока. Ребенок зафиксировал вертикальное сужение зрачков Субъекта и обнажение клыков в боевой стойке. Существует вероятность устного пересказа третьим лицам. Рекомендую перехват телефонной линии семьи Миллеров (АТС Верхнего Ист-Сайда) на 72 часа.

2. АУДИТ БИОЛОГИЧЕСКОГО РЕСУРСА СЕКТОРА «А» Считаю выводы смотрителя Барнса о «контролируемом стрессе животных» служебной халатностью, граничащей с вредительством. Субъект 01 (Алекс): Когнитивный дрейф перешел в необратимую фазу. Утренний инцидент доказал: краниальный чип серии «Эдем-4» больше не гасит адреналиновые пики, а впрыск серотонина запаздывает на 1,4 секунды. Хищник начал сопоставлять запахи и людей. Субъект 02 (Мелман): Предынфарктное состояние. Эмпатический контур перегружен чужой соматикой. Содержание жирафа на чистой глюкозе с красителем с апреля привело к полному разрушению тормозных медиаторов. Он транслирует панику на весь периметр. Субъект 03 (Глория): Зафиксирована утечка седации из порта. Резина мяча разорвана чистым мышечным усилием челюстей без использования веса тела. Если бегемот сорвет поведенческий замок, остановить ее штатными средствами внутри павильона будет невозможно. ТРЕБОВАНИЕ: Немедленно прекратить имитацию стабильности. Отменить запланированные ветеринарные комиссии. Перевести статус всех четырех активов сектора в категорию «БИОМАТЕРИАЛ D / ПОЛНАЯ ВЫБРАКОВКА». Любые попытки Барнса или штатных биологов оспорить это решение рассматривать как нарушение трудового контракта с немедленным отстранением. 3. ЛОГИСТИКА ИЗЪЯТИЯ И ОРУЖЕЙНЫЙ РЕГЛАМЕНТ Эвакуацию проводить в ночное окно, до открытия парка для персонала. Транспорт: Подать три трехосных тягача «Freightliner» без опознавательных знаков корпорации к Северному шлюзу №2 ровно в 01:30 EST (12 мая). Портовое звено: Начальник стивидорной смены терминала Бруклинского порта бригадир Дж. Картер проинструктирован. Картер обеспечивает беспрепятственный проезд колонны мимо таможенных весов за наличный расчет ($4 000 по факту швартовки). Контейнеры поднимаются краном №4 непосредственно в трюм сухогруза «Кейптаун Стар» без предварительного складирования на пирсе. Регламент применения силы:Пневматические винтовки с дротиками карфентанила оставить только для работы по жирафу. Штурмовой группе сектора «А» выдать автоматические карабины M14 (калибр 7.62×51 мм NATO). [Пометка Вейн шариковой ручкой]:Дротики не пробьют шкуру Глории под углом — игла согнется о хрящ, мы получим двухтонный таран в закрытом тоннеле. При малейшей задержке на погрузочной рампе или попытке Субъекта 03 встать на дыбы — огонь на поражение без предупреждения. Целить в затылочный гребень и суставы плечевого пояса. Живыми они нужны только до трапа. На борту судна вес мяса значения не имеет. Службе утилизации — подготовить четыре сосновых ящика стандартного габарита с толщиной доски не менее 45 мм. Никаких смотровых щелей. Перфорация — только по нижнему фальшборту. Жду подтверждения проводки средств на имя Картера до конца банковского дня. Подпись: Координатор СБ-4 «ГенеТек»: [В. Вейн] [Штамп синей мастичной краской: «СЛУЖБА БЕЗОПАСНОСТИ GENETECH // СЕКТОР МАНХЭТТЕН // ПРИНЯТО К ИСПОЛНЕНИЮ»] [Резолюция директора Вэнса карандашом в правом нижнем углу листа]: Согласовано. Картеру передать конверт через водителя первого тягача. Барнса со смены не снимать до момента опечатывания ящиков — он нужен как стабилизатор для льва. После погрузки оформить расчет с Барнсом по статье «сокращение штата». — Э.В. 06:10

[Розовый самокопирующийся лист 3-го экземпляра бланка CMR/Dock-Receipt (экземпляр грузополучателя и портового стивидора). Верхний левый угол деформирован прижимной планкой планшета; вмятина и круговой след ржавчины от прижимного болта М24. Нижняя треть листа пересечена темным маслянистым пятном от контакта с тросом крановой лебедки (трансмиссионная смазка). Поперек граф 11-14 проставлен скошенный фиолетовый мастичный штамп: «PORT OF NEW YORK // TERMINAL 4 // CARGO INSPECTION WAIVED — HAZMAT CAT-D». Текст отпечатан на конторской пишущей машинке с ручными исправлениями синей шариковой ручкой]

1. ГРУЗООТПРАВИТЕЛЬ И СУДНО

Отправитель: Отдел утилизации биоотходов и вспомогательных фондов корпорации «ГенеТек» (субсчет: Зоопарк Центрального парка, экспл. сектор «А»). Судно-перевозчик: Т/Х «Кейптаун Стар» (Cape Town Star), флаг Либерии, ИМО 7410882. Порт погрузки: Бруклинский морской терминал, открытый пирс №4. Район выгрузки по судовому расписанию: Открытое море, сектор глубоководного захоронения отходов 11-B (координаты сброса за пределами 200-мильной исключительной экономической зоны, Марианский желоб, глубина > 6 000 м). Судоводитель / Ответственный за грузовые операции: капитан Р. Картер. 2. РЕЕСТР ГРУЗОВЫХ МЕСТ (КАТЕГОРИЯ «D-БИО» // ОСОБЫЙ САНИТАРНЫЙ РЕЖИМ) Груз: Неликвидный биоматериал крупногабаритный, подвергнутый терминальной ветеринарной выбраковке (код ТН ВЭД: 0511-99-85 // отходы вивария). Упаковка: Контейнеры транспортные деревянные одноразовые, усиленные угловым прокатом 50×50 мм. Материал — сосна обрезная нестроганая ГОСТ/ASTM D-245, толщина доски 45 мм, шпунтованное соединение. Перфорация пассивная — по 6 отверстий Ø25 мм по нижнему поясу днища. • Место №01 (Метка на боковом щите: С-01): Габариты: 2 400 × 1 400 × 1 600 мм. Объем: 5,37 м³. Масса тары: 415 кг. Масса биомассы (факт): 191 кг (исправлено ручкой: 188 кг — потеря веса/обезвоживание). Масса брутто: 603 кг. Балласт донный: колосниковые отливки чугунные, 120 кг (уложены под фальшпол). • Место №02 (Метка на боковом щите: С-04): Габариты: 2 200 × 1 100 × 1 500 мм. Объем: 3,63 м³. Масса тары: 380 кг. Масса биомассы: 340 кг. Масса брутто: 720 кг. Балласт донный: колосниковые отливки чугунные, 120 кг. • Место №03 (Метка на боковом щите: С-02): Габариты: 1 800 × 1 600 × 3 400 мм (негабарит по высоте). Объем: 9,79 м³. Масса тары: 530 кг. Масса биомассы: 1 180 кг. Масса брутто: 1 710 кг. Балласт донный: полосовая сталь обрези, 160 кг. • Место №04 (Метка на боковом щите: С-03): Габариты: 3 200 × 1 900 × 1 800 мм (негабарит по ширине). Объем: 10,94 м³. Каркас: усиленный брус 100×100 мм, поперечные стяжные шпильки М16 (4 шт.). Масса тары: 860 кг. Масса биомассы: 1 930 кг. Масса брутто: 2 790 кг. Балласт донный: чугунные чушки, 200 кг. ИТОГО ПО НАКЛАДНОЙ: Общее количество мест: 4 (четыре единицы). Общий объем: 29,73 м³. Суммарная масса брутто: 5 823 кг. 3. ГИДРОТЕХНИЧЕСКИЕ И СПЕЦИАЛЬНЫЕ ПАРАМЕТРЫ ЗАХОРОНЕНИЯ3.1. Расчет отрицательной плавучести: Конструкция контейнеров разработана с расчетом полного заполнения забортной водой через донные дренажи в течение не более 11-14 минут после сброса с палубы на скорости хода 8-10 узлов. Чугунный балласт обеспечивает стабильное погружение днищем вниз со скоростью погружения 1,2 м/с без риска всплытия деревянных элементов на поверхность. 3.2. Автономное химическое сопровождение: В головных щитах контейнеров №01-04 смонтированы металлические кессоны с баллонами анестезирующей газовой смеси «Гипнол-Б» (азот 78%, закись азота 18%, аргон 4%). Управление подачей: Механические пружинные таймеры марки ЧП-72 настроены на принудительный срыв мембраны через 72 часа 00 минут после взведения фиксатора при погрузке на борт. Ручной доступ к баллонам снаружи заблокирован стальными заклепками. 4. ТАКЕЛАЖ, СТРОПОВКА И ПАЛУБНОЕ РАЗМЕЩЕНИЕТрюм №2 судна «Кейптаун Стар» заполнен генеральным грузом (руда марганцевая). Размещение мест №01-04 согласовано исключительно на открытой верхней палубе (шканцы левого борта у фальшборта №3) под защитным водоотталкивающим брезентом. Строповка по-походному: Крепление к палубным рымам осуществляется стальными грузовыми стропами типа 4СК. Артикул такелажа: SLING-STEEL-40 (трос стальной 6×19, диаметр 18 мм). [Рукописная пометка кладовщика пирса химическим карандашом]:Комплект стропов №4 взят со склада возвратной тары пирса. Замки коушей с поверхностной коррозией ~25-30%, смазка вымыта. Для сброса в один конец сойдет, акт выбраковки троса не оформлять. 5. ФИНАНСОВЫЙ БАЛАНС И СПИСАНИЕ ЗАТРАТСтатья расходов: «Реконструкция экспозиционной линии сектора А и плановая амортизация выбывающего фонда». • Амортизация биологической стоимости активов (балансовая стоимость на 1995 г. — $58 000 000): списано в резерв чистых убытков — $0,00 (ликвидационная стоимость нулевая). • Изготовление сосновой тары спецназначения: $4 850,00. • Стивидорные работы и портовый терминальный сбор (ночной тариф): $3 200,00. • Фрахт палубного пространства судна с опцией глубоководного сброса: $14 200,00. • Дополнительные расходы по спецрежиму погрузки (согласование с бригадиром Картером): $4 000,00 (проведено по ордеру «хозяйственные расходы терминала»). ИТОГО К СПИСАНИЮ ПО ДЕПАРТАМЕНТУ МАРКЕТИНГА: $26 250,00. 6. ОТМЕТКИ О ПРИЕМКЕ ГРУЗАГруз сдан водителем автоколонны «ГенеТек»: [Б. Барнс] Груз принят на причале №4 без вскрытия и взвешивания: [Бригадир стивидоров Дж. Картер] Судовая расписка капитана: [Р. Картер, т/х «Кейптаун Стар»] Дата/время фактической приемки: 12 мая 2005 г., 02:44 EST. [Штамп фиолетовой мастикой в графе отплытия: «ТАМОЖЕННЫЙ ДОСМОТР НЕ ПРОВОДИЛСЯ // СУДНО ВЫШЛО В РЕЙС 03:15 EST»]

ПОДГЛАВА 1. «ПЕРВАЯ СТУПЕНЬ»

«Гнев нарастает в груди, и сердце бьется все чаще и жарче; тогда закипает в нас то, что зовется яростью».

— Тит Лукреций Кар, «О природе вещей», III

21:10 → 21:24. Вольер зебры, провал; вертикальный технический колодец 3,1 м.

※ ※ ※Провал пахнет так, что у Марти подгибаются передние ноги.

Метан. Сырая прель. Ржавое железо. Каждый запах идет отдельным слоем, и слои не смешиваются, и это первое, чего он не может вынести: за десять лет воздух в вольере был один. Теперь их шесть.

Внизу, в трех метрах, свет.

Узкий конус, в котором видна взвесь. В конусе — четыре силуэта.

— Скобы через тридцать, — говорит пингвин, который стоял на кромке. Голос у него такой, каким отдают приказы, а не разговаривают.

— Шаг не твой. Ставь колено.

Марти не отвечает. У него в зубах хромированный степлер.

Степлер он подобрал в темноте, потому что не смог уйти без него, и теперь металл режет десну, и во рту солоно.

Он опускает переднюю ногу в провал.

Скоба ржавая. Ржавчина входит в трещину на роговой стенке копыта, и боль идет вверх по ноге узкой горячей полосой.

Вторая скоба. Третья.

Стены колодца из монолитного бетона, в потеках, и потеки влажные. Эхо здесь держится долго: каждое его дыхание уходит вниз и возвращается через полторы секунды с другой стороны, чуть громче, чем было.

Марти оборачивается.

Позади нет никого.

— Не смотри вниз, — говорит голос снизу.

— Смотри на скобу. Одна скоба — одна задача.

Четвертая. Пятая. Шестая.

Скобы рассчитаны на человеческую ногу: расстояние между ними такое, что копыто не ложится целиком, и Марти цепляется передним краем. На восьмой скобе у него срывается задняя нога.

Триста сорок килограммов идут вниз.

Удар о стену приходится крупом, дыхание выходит целиком, и держат его только зубы — на скобе, которая въезжает в десну до кости. Во рту становится горячо и густо.

Снизу приходит свет: конус поворачивается и бьет ему в глаза.

Зрачки у Марти расширены до предела. Свет входит как игла.

— Железо в зубах мешает дышать, — говорит голос.

— Выплюнь или проглоти, но не держи.

Марти разжимает челюсти.

Степлер падает. Падает он долго — дольше, чем три метра, — и Марти считает про себя, и на счете четыре внизу раздается короткий звон.

— Прапор. Подними, — говорит голос.

Второй силуэт уходит из конуса и возвращается. В клюве у него блестит хром.

Марти спускается еще на шесть скоб.

Девятая. Десятая. Одиннадцатая.

На одиннадцатой у него начинается дрожь в задних ногах — мелкая, частая, такая, от которой нельзя ни упереться, ни оттолкнуться. Он прижимается щекой к бетону и стоит так четыре вдоха.

Бетон холодный и мокрый. Он держит.

— Двенадцать, — говорит голос снизу.

— Дальше полого.

Двенадцатая скоба оказывается последней.

Под ней — грунт.

Марти опускает переднюю ногу и не находит ни бетона, ни железа, ни нейлонового ворса искусственной травы.

Грунт.

Он мягкий там, где влажный, и твердый там, где утоптан. В нем есть крупинки, и каждая крупинка отдельно ощущается через роговую стенку. В нем есть что-то мелкое и сухое, что ломается под весом. Он пахнет так, как не пахнет ничто в вольере: землей, которая была здесь до зоопарка, до купола, до расписания.

Марти не убирает ногу.

Он стоит на ней и не может решить, страшно ему или нет, потому что для страха у него нет слова, а для того, что он делает сейчас, слова нет тоже.

Свет уходит вбок. Конус ложится на стену галереи, и в конусе видно: кирпич, жгуты кабелей в черной изоляции, труба с белым налетом на стыках.

Четыре силуэта становятся четырьмя птицами.

Тот, который говорил, выступает на полшага вперед. Он ниже Марти в двенадцать раз по росту и тяжелее в пятьдесят раз по тому, как он держит себя.

— Шкипер, — говорит он.

— Запомни один раз, повторять не буду.

Марти жует воздух. Челюсти ходят сами, перетирая ничего.

— Ты не спасаемый, — говорит Шкипер.

— Мы открыли дверь. Вошел ты сам.

Он разворачивается и идет в галерею.

Ни разу не обернувшись.

※ ※ ※

21:24 → 21:47. Кабельная галерея под вольером Субъекта 01, сектор «А». POV: Шкипер.

Галерея идет под сектором «А» тысячу сто сорок метров, и на четырехстах из них я могу идти в рост.

Остальные семьсот сорок — на брюхе.

Сечение тысяча двести на девятьсот. Силовые жгуты справа, труба дозатора слева, под ней дренажная канава глубиной в ладонь. Пыль. Пыль везде: на изоляции, на трубе, на оперении.

Она ложится серым слоем и не осыпается, потому что здесь нет движения воздуха, кроме того, которое делаем мы.

Температура девятнадцать. Над линией подогрева скалы — двадцать пять.

Я иду вторым. Ковальски впереди, Прапор за мной, Рико замыкает. Интервал один метр.

Интервал не обсуждается.

Актив идет последним в галерее и первым в колодце, и сейчас он стоит у входа и не входит.

— Полосатый, — говорю я, не оборачиваясь.

— Внутри.

Он входит.

Тепловизор дает мне мир в двух цветах. Теплое белое. Холодное черное. Между ними — сорок оттенков серого, по которым я читаю город лучше, чем по карте.

Сквозь тридцать сантиметров бетона и шестьдесят грунта я вижу четыре массы в вольерах сектора «А».

Первая: сто девяносто один килограмм, лежит на нагретом камне, контур ровный, температура поверхности тридцать восемь и четыре. Лев.

Вторая: тысяча девятьсот тридцать, в воде, над поверхностью только морда. Гиппопотам.

Третья: тысяча сто восемьдесят, сидит, шея изогнута, температура кожи на шее выше нормы на два градуса. Жираф.

Четвертой нет.

На месте четвертой — холодный прямоугольник два на три метра. Тот самый, из которого я вытащил пятую массу двадцать две минуты назад.

Лев встает.

Делает три шага к скале. Ложится обратно на прогретый камень.

— Ковальски. Тайминг.

— Он возвращается к камню каждые сорок минут, — говорит Ковальски.

— Плюс-минус три. С двадцати трех ноль-ноль до нуля сорока — каждые двадцать восемь.

— Почему.

— Камень нагрет. Но не поэтому.

Ковальски останавливается у ниши и светит фонарем вверх, на трубу.

На трубе насос. На насосе шильдик, закрепленный на двух заклепках из четырех, и шильдик висит косо.

ЭДЕМ-4 / ДОЗАТОР / СЕКТОР А / НЕ ОТКЛЮЧАТЬ / ОБСЛУЖИВАНИЕ: 14 СУТОК

— Дозатор, — говорит Ковальски.

— Кабель от скалы идет сюда. Трехжильный. Скала — не укрытие. Скала — кормушка.

Я смотрю на кабель.

Изоляция потрескалась и крошится. Под ней медь, и медь темная от нагрева.

— Он ложится на источник дозы, — говорю я.

— Каждые сорок минут.

— Каждые двадцать восемь после двадцати трех, — поправляет Ковальски.

— Ночью доза выше.

— Значит, ночью он спит лучше.

— Значит, ночью его держат крепче.

Я смотрю на тепловой контур льва сквозь бетон.

Сто девяносто один килограмм. Когти спилены. Клык со сколом. Индекс агрессии — рост, если верить трафику, который мы сняли с узла четыре часа назад.

Он не знает, что лежит на кормушке.

— Обруб даст восемнадцать часов без дозы, — говорит Ковальски.

— Четыре актива выйдут из-под химии сами. Периметр сектора А перестанет быть периметром. Нам не придется ничего делать.

— Нет.

— Шкипер.

— Нет.

Ковальски поворачивает голову. За правым глазом у него, в корпусе импланта, идет тусклое красное свечение — он считает. Он трет имплант крылом каждые девяносто секунд, и сейчас трет чаще.

— Это не отметка, — говорит он.

— Это отсрочка.

Я не отвечаю сразу.

Это моя ошибка, и я ее фиксирую: за десять лет у меня не было ни одной паузы перед приказом.

— Отметить, — говорю я.

— Не трогать. Это не наш актив. Это наш выход.

— Поясни.

— Когда нам понадобится уйти из города так, чтобы за нами никто не пошел, — говорю я, — мы придем сюда и перережем этот кабель. И у нас будет восемнадцать часов, в течение которых весь сектор А будет занят собой.

Ковальски молчит четыре секунды.

— Вероятность того, что они выйдут живыми, тридцать один процент, — говорит он.

— Знаю.

— Ты не спросил, чьи это тридцать один процент.

— Спрошу, когда будем резать.

Я поднимаю правое крыло и провожу когтем по изоляции кабеля.

Две параллельные царапины. Ровно три сантиметра. Их видно в любом свете, и их не найдет никто, кто не знает, где искать.

Рико проходит мимо ниши, останавливается, срыгивает в нее гаечный ключ на семнадцать, слушает, как ключ падает, и срыгивает второй — проверить, что первый упал.

— Рико, — говорю я.

— Прекрати инвентаризацию.

Он убирает второй ключ обратно.

Из дренажного колодца впереди приходит звук.

Не капляж. Другое: ровный, низкий, нарастающий.

— Ковальски. Вода.

— Промывка, — говорит он и трет имплант.

— По графику в двадцать три двадцать. Начнется в двадцать три ноль четыре.

— График сдвинут.

— Сдвинут, — соглашается Ковальски.

— Просадка питания после Юга. Автоматика ушла на резерв и считает от резерва.

— Сколько у нас.

— Тридцать восемь минут. Минус одиннадцать, которые мы уже потратили на лестницу.

Я поворачиваюсь к входу в галерею.

Актив стоит там и жует воздух. Челюсти ходят сами. На подбородке у него засохшая кровь — он порезал десну о скобу и не заметил.

— Полосатый.

— Да.

— Ты умеешь ходить быстро и тихо.

— Я умею ходить быстро.

— Тихо научим, — говорю я.

— Идем.

Гул из колодца становится громче на два децибела, пока я произношу эту фразу.

Я иду первым и не оборачиваюсь.

У меня в левом крыле, в скрытом хранилище под оперением, лежит сложенная стальная пластина с гравировкой GT-DOCKS / MASTER-04, и я проверяю ее на месте каждые одиннадцать минут.

Она на месте.

Это единственное, ради чего сегодня ночью я вообще поднялся из коллектора.

[Шильдик насоса дозатора, кабельная галерея сектора «А»]: «ЭДЕМ-4 / ДОЗАТОР / СЕКТОР А / НЕ ОТКЛЮЧАТЬ / ОБСЛУЖИВАНИЕ: 14 СУТОК».

[Гравировка на стальной пластине в скрытом хранилище Шкипера]: «GT-DOCKS / MASTER-04».

Две царапины на изоляции кабеля под скалой — отметка, по которой в Эпизоде 03 будет произведен обруб; 18 часов без дозы на весь сектор «А».

Расхождение Ковальски и Шкипера зафиксировано вслух — корень будущего раскола в «Северном Ветре».

Кровь на подбородке Марти от скобы — первая настоящая кровь за эпизод, и он ее не замечает.

Пластина GT-DOCKS проверена на месте; интервал проверки 11 минут — навязчивость, которая выдаст Шкипера в Эпизоде 06.

[Шильдик насоса дозатора, кабельная галерея сектора «А»]: «ЭДЕМ-4 / ДОЗАТОР / СЕКТОР А / НЕ ОТКЛЮЧАТЬ / ОБСЛУЖИВАНИЕ: 14 СУТОК».

[Гравировка на стальной пластине в скрытом хранилище Шкипера]: «GT-DOCKS / MASTER-04».

ПОДГЛАВА 2. «КОЛЛЕКТОР 1200»«Война — это путь обмана».

— Сунь-цзы, «Искусство войны», 1

21:47 → 22:03. Коллектор сектора «А», кирпичная труба 1200 мм.

※ ※ ※

Труба круглая, и в круглой трубе нельзя идти рядом.

Марти идет третьим. Впереди спина Ковальски — черная на фоне конуса фонаря, с белым пятном оперения на затылке. Сзади бок Прапора, который держит фонарь и старается не отставать.

Вода по щиколотку.

Каждый шаг Марти возвращается к нему через две секунды и с другой стороны.

Он считает.

Пятьдесят до стены. Пятьдесят обратно.

На двадцать третьем счете эхо приходит с третьей стороны.

Марти останавливается.

Вода идет вокруг его копыт и расходится волнами, и волны бьют в кирпич, и от кирпича возвращается еще один звук — тоньше и позже.

Они идут.

Сзади. Много.

Он оборачивается всем корпусом и встает поперек трубы. Копыто скользит по слизи, круп бьет в кирпич, и удар уходит в обе стороны трубы и возвращается дважды.

Фонарь гаснет.

Шкипер закрыл его ладонью крыла.

Темнота полная. В ней Марти слышит: свое дыхание, дыхание Прапора в сорока сантиметрах, капляж в двух местах, далекий ровный гул города сверху — и воду.

Вода идет по кирпичу с двух сторон.

Не много. Не стадо. Одна вода, которая касается стенок и отходит.

— Это вода, — говорит Шкипер из темноты. Голос приходит справа, хотя Шкипер стоит слева, и Марти не понимает, как это устроено.

— Слушай воду, а не то, что ты о ней думаешь.

Фонарь возвращается.

Марти стоит поперек трубы. Группа стоит за ним. Никто ничего не говорит.

Он разворачивается и идет.

Вода поднялась на три сантиметра с тех пор, как они вошли.

На кирпиче справа от него, на высоте сорока сантиметров над водой, идет белая полоса — старая отметка стока. Полоса сухая и в известковом налете.

Марти смотрит на нее девять шагов подряд.

Сорок сантиметров.

Он не знает, что такое сорок сантиметров воды в трубе диаметром тысяча двести, и ему не нужно знать: полоса говорит сама.

— Ковальски, — говорит Марти.

Актив, идущий впереди, не оборачивается.

— Да.

— Сколько до поворота.

— Шестьсот сорок метров. При вашей скорости — двадцать одна минута.

— У нас есть двадцать одна минута.

— У нас есть тридцать восемь, — говорит Ковальски.

— Минус то, что вода поднимается на три сантиметра за четыре минуты.

Марти перестает считать шаги.

Он начинает считать сантиметры.

Под копытами идет ил, и в иле попадаются твердые мелкие предметы — он не смотрит, что это. Подушечки болят: онемение, которое держалось три часа, ушло, и вместо него пришла гиперчувствительность, при которой каждая крупинка ощущается отдельно.

Он чешет затылок о кирпич.

На высоте его глаз в кирпич уходит анкер — стальной, с шайбой, в ржавых подтеках. Такие стоят через каждые сорок сантиметров по всей трубе, и Марти проходит мимо девяти подряд, прежде чем понимает, что они в ряд и на одном уровне.

Он останавливается и смотрит на десятый.

Анкер держит что-то, чего с этой стороны не видно.

— Не трогай, — говорит Ковальски впереди, не оборачиваясь.

— Что это.

— Крепление кабель-канала периметра. Канал идет внутри стены, выше твоего роста. Если его задеть, сработает не он. Сработает то, к чему он прикреплен.

Марти убирает морду от анкера и идет дальше.

Он считает анкеры до поворота. Их сорок один.

Зуд там, где ничего нет. Там, где десять лет сидел титан, теперь пусто, и пустота чешется, и это худшее из всего, что с ним случилось за вечер.

На кирпиче остается клочок шерсти.

— Шкипер, — говорит Марти.

— Говори.

— Они идут.

— Кто.

— Не знаю, — говорит Марти.

— Я слышу, что идут.

Шкипер останавливается.

Он поворачивается целиком, и в конусе фонаря у него два глаза, которые не отражают свет, а поглощают его.

— У тебя слух работает в четыре раза лучше моего, — говорит он.

— И в девять раз лучше, чем у того, кто тебя сделал. Ты слышишь воду, город сверху, вентилятор в тристах метрах и то, как у Прапора сохнет оперение. Ты не слышишь никого, кто идет.

Марти молчит.

— Твой слух не врет, — говорит Шкипер.

— Врет то, чем ты его слушаешь.

Он разворачивается и идет дальше.

Прапор тихо, так чтобы слышал только Марти, говорит:

— Он это не со зла.

Марти смотрит на затылок Прапора и не отвечает.

Челюсти у него ходят сами, перетирая воздух.

Пятьдесят до стены. Пятьдесят обратно.

На двадцать третьем счете он сбивается.

Сбивается второй раз за вечер, и на этот раз не может вспомнить, на какой цифре.

22:03 → 22:11. Дренажный колодец, шахта 4,2 м к люку на Пятую авеню. POV: Шкипер.Колодец вертикальный, четыре и два, и в нем пахнет дождем сверху.

Дождь идет сквозь перфорацию чугунной крышки и падает в шахту восемью тонкими струями. Наверху, сквозь отверстия, видны полосы света: фары, неон, чьи-то ноги.

Я считаю интервал между машинами.

Три и четыре секунды.

— Ковальски. Окно.

— На две машины, — говорит он.

— Больше не будет. Поток к полуночи растет, а не падает.

— Люк.

Люк тысяча девятьсот двенадцатого года. Клеймо municipal water, чугун, вес двадцать два килограмма, приржавел к обечайке по всей окружности.

Я стучу по нему клювом в трех точках.

Отклик глухой на двенадцати часах, звонкий на четырех и совсем мертвый на восьми — там прихват.

— Рико.

Рико подходит, открывает клюв и извлекает из подклювного мешка порцию термитной смеси размером с фасолину. Температура в мешке у него тридцать восемь и четыре; для активации нужно сорок. Он держит смесь открытой еще двенадцать секунд, пока она не начинает розоветь, и кладет ее на прихват.

Шипение. Чугун локально уходит в девятьсот градусов.

Запах — раскаленный металл и жженая краска.

Я вставляю пластину GT-DOCKS в зазор и работаю ею как рычагом.

Люк идет.

Двадцать два килограмма уходят вбок и вверх, и я держу их крыльями ровно столько, сколько нужно, чтобы не уронить: уронить — значит дать городу один лишний звук, а звук сегодня стоит дороже, чем обычно.

Крышка ложится на асфальт изнутри шахты, и ее не видно с улицы.

Сверху падает дождь.

Первая капля попадает активу на морду, и он дергается так, будто его ударили.

— Полосатый, — говорю я.

— Сорок одна скоба. Выходишь вторым. Идешь быстро и не смотришь по сторонам. Посмотришь — упадешь.

— Я не упаду.

— Ты упадешь, — говорю я.

— У тебя копыта. У копыт на мокром чугуне ноль целых три десятых коэффициента.

Он смотрит на меня две секунды.

Он не понимает половины слов, и я это вижу: у него челюсти начинают перетирать воздух, когда он не понимает.

— Скобы, — говорю я.

— Руками не держать. Ты не выдержишь свой вес на руках. Ногами и зубами.

— Зубами у меня занято.

Я смотрю на его челюсти.

Пустые. Ключ на семнадцать он оставил Рико еще в галерее, и сейчас у него во рту ничего нет, а он все равно держит челюсти так, будто что-то несет.

— Тогда ничем, — говорю я.

— Падай тихо.

Ковальски поднимается первым. За ним Прапор. Потом актив.

Я замыкаю и возвращаю крышку на место изнутри — она ложится в обечайку с мягким щелчком, и щелчок этот слышу только я.

Наверху, в двенадцати метрах от люка, стоит черный фургон с выключенным двигателем.

В салоне два тепловых контура.

Один курит.

Я фиксирую номер, хотя знаю, что не смогу его проверить: у нас нет доступа к базе регистрации с тех пор, как мы ушли из датского филиала.

Я фиксирую его потому, что привык фиксировать.

— Идем, — говорю я в решетку ливневки.

— У нас две машины.

※ ※ ※

22:11 → 22:29. Пятая авеню, тротуар. POV: Марти.Город бьет Марти по ушам первой же машиной.

Не громкостью. Количеством.

Звуков больше, чем вольер может вместить. Они идут слоями и не смешиваются: шипение дождя на асфальте, гул потока, сирена в трех кварталах, вентиляция ресторана, чей-то смех, скрип тормозов — и каждый слой отдельный, и каждый отдельный слой Марти слышит целиком.

Скрип тормозов возвращается каждые двадцать секунд.

Девяносто четыре децибела. Каждый раз — укол за глазным яблоком, физический, как от иглы, и на третий раз у Марти подгибаются передние ноги.

Свет идет со всех сторон сразу.

После коллектора, где был один фонарь на пятерых, неон выжигает сетчатку: зрачки расширены до предела и не успевают сузиться, и из глаз течет вода, которая не от дождя.

Марти видит: мокрый асфальт, в котором лежит перевернутая вывеска; мусорный бак, из которого идет пар; пожарный гидрант; троих людей под навесом, из которых один оборачивается, а двое нет.

Город не смотрит вверх.

— Темп один и шесть, — говорит Шкипер впереди.

— Прапор, держи его.

Прапор держит. Крыло у него на бабке Марти, легкое, сухое, и оно дрожит.

Они идут вдоль стены.

Двести сорок метров до следующего люка.

Марти считает не метры, а шаги: на тридцать восьмом шаге под копытом меняется поверхность — асфальт переходит в бетон, и бетон старше, и в трещинах у него растет трава.

Настоящая.

Он сбивается с шага.

— Иди, — говорит Прапор.

Марти идет.

На шестьдесят первом шаге из открытого окна проезжающей машины вылетает четыре секунды музыки.

С днем рождения те...

Машина уходит дальше, и музыка обрывается на третьем слове четвертой строки.

Марти стоит.

— Полосатый, — говорит Шкипер, не оборачиваясь.

Марти идет.

Автобус проходит в трех метрах. Волна воздуха идет по лужам, поднимает их и бросает обратно, и Марти подает назад, наступает на край люка и скользит.

Прапор держит.

Автобус уходит, и гул его еще четыре секунды держится в бетоне под копытами.

Марти опускает голову.

В луже лежит его собственное отражение — и поверх отражения идут белые полосы пешеходного перехода.

Полосы такие же, как у него.

Он поднимает переднюю ногу и ставит ее на белое. Ставит вторую. Идет по белым полосам, и в луже под ним идет зебра, у которой полосы совпадают с дорогой, и на четыре шага Марти перестает быть единственным существом своего вида в этом городе.

Он останавливается.

— Полосатый.

— Они такие же, — говорит Марти.

Шкипер оборачивается.

Впервые за три часа.

Он смотрит на разметку, потом на Марти, потом снова на разметку — и у него уходит на это две секунды, что для него очень много.

— Побежишь — ты добыча, — говорит он.

— Пойдешь шагом — ты груз. Груз никто не рассматривает. Иди.

Марти делает три шага галопом.

Инстинкт быстрее приказа: открытое пространство, движение, четыре копыта, и на третьем шаге крыло Прапора бьет его по бабке, и Марти встает.

— Извини, — говорит Прапор.

Марти смотрит на свои ноги.

Они дрожат. Все четыре.

Желудок сокращается и выбрасывает на тротуар то, чего в нем почти не было.

Марти стоит над этим и не двигается, потому что впервые за вечер у него есть вещь, которую он сделал сам, без чипа, без расписания и без команды, — и вещь эта лежит на асфальте.

Он извиняется перед ливневой решеткой.

— Ковальски, — говорит Шкипер.

— Сорок метров, — отвечает Ковальски.

— Черный фургон. Тот же, что у люка. Двигатель выключен. Два контура в салоне.

— Он нас не видит.

— Он нас не рассматривает, — говорит Ковальски.

— Мы груз.

Шкипер молчит три секунды.

— Люк, — говорит он.

Крышка следующего люка поднимается изнутри.

Марти смотрит на черный фургон в сорока метрах.

Дождь идет по его крыше и стекает с задней дверцы ровной пленкой. Стекла тонированные.

На борту нет ни одной надписи.

Марти опускает голову и идет к люку последним.

На асфальте под его копытами остаются четыре отпечатка и пятно, которого никто не заметит до утра.

[Клеймо на чугунном люке, Пятая авеню]:

«MUNICIPAL WATER WORKS / 1912 / N.Y.C.».[Отметка на кирпиче коллектора сектора «А», белая полоса]: уровень стока 1954 года, 40 см над текущей водой.

ПОДГЛАВА 3. «ТЫ НЕ СПАСАЕМЫЙ»

«Быстрота — это ветер».— Сунь-цзы, «Искусство войны», 7

22:29 → 22:51. Коллектор под Пятой авеню, ниша старого затвора. POV: Шкипер.

Я останавливаю группу в нише.

Ниша старая, под затвор, которого нет с пятидесятых: шестьдесят сантиметров в глубину, девяносто в ширину, кирпич сбитый, в нише сухо на двенадцать сантиметров выше уровня воды. В ней помещаюсь я, Прапор, Ковальски и половина актива. Рико остается в трубе — он занимает слишком много места для такого объема.

Я останавливаю группу здесь, потому что в нише нет эха.

Говорить в коллекторе и не слышать собственного голоса через две секунды — редкость, и я использую ее, когда мне нужно, чтобы меня поняли с первого раза.

— Тридцать восемь минут, — говорит Ковальски.

— Минус одиннадцать на поверхность. Итого двадцать семь. До узла связи шестьсот метров.

— Успеваем.

— Успеваем впритык.

Я поворачиваю голову к активу.

Он стоит по колено в воде, морда опущена, уши развернуты назад. Дыхание сорок в минуту и не падает. Тремор задних ног не прекращался с лестницы. На крупе пятнами ходит кожа — он в перегрузе, и перегруз этот держится четвертый час.

— Полосатый.

— Да.

— Ты задал вопрос в галерее и не дождался ответа.

Он поднимает голову.

— Я не задавал.

— Задавал, — говорю я.

— Ты спросил Прапора, зачем мы тебя вывели. Прапор не ответил, потому что Прапор молодой. Отвечаю я.

Ковальски трет имплант за правым глазом. Красное свечение корпуса в темноте ниши мигает два раза.

— Мы не вытаскивали тебя, полосатый, — говорю я.

— Мы открыли дверь. Вошел ты сам. Разница между этими двумя вещами стоит примерно одиннадцать миллиардов долларов актива.

Актив молчит.

— Сегодня ночью три машины ищут зебру, — продолжаю я.

— Ни одна из них не ищет пингвинов. Ты не спасаемый. Ты отвлекающий фактор, который ходит.

Вода идет по кирпичу с двух сторон.

— И что будет, — говорит он, — когда я перестану ходить.

— Я не узнаю. Меня к тому моменту там не будет.

Он делает полшага вперед, и вода расходится от его копыт волнами, и волны бьют в кирпич и возвращаются.

— Тогда зачем тебе, чтобы я дошел.

— Потому что фактор должен идти туда, куда я скажу, — говорю я.

— Учись ходить по моим векторам, и проживешь дольше, чем рассчитываешь.

— Насколько дольше.

— Настолько, что хватит.

Он снова молчит.

Я вижу, как у него челюсти перетирают воздух, и знаю, что он сейчас переваривает не пищу. Он переваривает то, что его использовали, и то, что ему об этом сказали прямо.

За десять лет в лаборатории я научился одной вещи про подопытных: они прощают использование. Они не проносят молчание.

— Шкипер, — говорит Ковальски.

— Говори.

— Восемнадцать часов без дозы в секторе А, — говорит он.

— Я пересчитал. Тридцать один процент — это вероятность выхода для всех четверых. Если обрезать кабель только под львом, его вероятность шестьдесят два. Остальных — девять.

Я не отвечаю четыре секунды.

Это вторая пауза за вечер, и я фиксирую обе. Первая была в галерее, у насоса с шильдиком. Вторая — здесь. Две паузы за четыре часа при нормативе ноль целых три десятых секунды на принятие решения — это не мой рабочий режим, и я знаю причину: со мной в группе существо, которое весит в пятьдесят раз больше меня и которое я не могу потерять, не сорвав операцию.

За десять лет у меня не было ни одного актива, которого я не мог бы потерять.

Рико выходит из воды на бордюр ниши, отряхивается и срыгивает в ладонь Прапора короткий стальной щуп с крюком на конце.

— Уровень, — говорю я.

Ковальски опускает щуп в воду и держит шесть секунд.

— Двадцать два сантиметра. Четыре минуты назад было одиннадцать.

— До верха ниши.

— Шестнадцать.

— Значит, у нас двадцать четыре минуты, а не двадцать семь.

— Значит, двадцать четыре, — соглашается Ковальски.

Я поворачиваю голову к активу.

— Идем быстрее.

Он не ускоряется.

Он идет в своем темпе, и темп этот ровный, и я понимаю, что он не спорит: он просто больше не может быстрее.

— Все идем быстрее, — говорю я.

Актив прибавляет. Интервал между ним и Прапором сокращается до шестидесяти сантиметров.

— Ты считал это в галерее, — говорю я.

— Я считал это в Датском филиале, — говорит Ковальски.

— Тогда про других.

Актив переводит взгляд с меня на Ковальски и обратно.

Он не понимает слов про вероятности. Он понимает интонацию, и интонация ему не нравится.

— Он про меня? — спрашивает актив.

— Нет, — говорю я.

— Он про льва.

— Да.

Актив смотрит в темноту трубы, туда, откуда мы пришли.

— Алекс идет за мной, — говорит он.

— Откуда ты знаешь.

— Он всегда идет, — говорит актив.

— Десять лет он приходил первым на любой звук.

Я не спорю.

Я фиксирую это как данные: субъект 01, поведенческий паттерн, реакция на сигнал бедствия сородича. Через девять часов эти данные окажутся верными с точностью до метра.

— Идем, — говорю я.

— Узел связи.

Я выхожу из ниши первым.

За спиной у меня Рико срыгивает в воду гаечный ключ на семнадцать и слушает, как тот падает.

Актив оборачивается на этот звук.

— Он всегда так делает?

— Только когда нервничает, — говорит Прапор.

— А он нервничает?

— Он всегда нервничает, — говорит Прапор.

— Он просто хорошо это хранит.

Актив идет дальше и на шесть шагов перестает дрожать.

Я слышу это по воде: ритм его шагов становится ровным.

Он поверил кому-то из нас.

Я не знаю, кому именно, и это моя ошибка номер три за вечер.

※ ※ ※

22:51 → 22:58. Тот же коллектор, 200 метров до поворота. POV: Марти.

Гул приходит раньше воды.

Марти слышит его животом: вибрация идет по кирпичу и по воде одновременно, и вода начинает ходить мелкой рябью еще до того, как звук оформляется в звук.

Впереди, за поворотом, становится светлее.

Не от фонаря. От пены.

— Ковальски, — говорит Шкипер.

— Фронт сорок сантиметров, — говорит Ковальски.

— Скорость два и четыре. Двадцать секунд.

— Ниша.

— До ниши девяносто метров.

— Тогда здесь.

Шкипер разворачивается и бьет крылом по кирпичу, указывая на углубление, в котором Марти уже стоял: шестьдесят на девяносто, под старый затвор.

— Прапор. Актив. В нишу.

Марти делает два шага и понимает, что не помещается.

В нишу входят четыре птицы. Марти входит наполовину: передние ноги и грудь, зад остается в трубе, и вода уже идет ему по брюхо.

— Развернись, — говорит Прапор.

— Не могу.

— Развернись!

Марти пробует. Копыто скользит по слизи, круп идет вбок, и он упирается мордой в кирпич.

Гул становится звуком.

Звук становится стеной.

Из-за поворота выходит белая пена высотой в сорок сантиметров, и в пене идет все, что лежало на дне: окурки, пластик, ил, дохлая крыса, чья-то перчатка, кусок пенопласта.

Марти вжимается в нишу.

Поток бьет его в задние ноги и в бок, и триста сорок килограммов уходят вбок, и он держится только потому, что Прапор успевает встать между ним и стеной ниши и упереться крыльями.

Вода поднимается Марти до груди за четыре секунды.

Холод идет снизу вверх и на двенадцатом сантиметре останавливается — дальше не пускает

шерсть, которая держит воздух.

Прапор стоит между ним и стеной ниши, упершись крыльями в кирпич, и у него не хватает размаха ни на кирпич, ни на бок Марти, и он выбирает Марти.

Марти чувствует это ребром: чужая масса, шесть килограммов, упирается ему под лопатку и держит. Держит то, что в пятьдесят раз тяжелее, и держит не силой — положением.

Вода приносит еще один удар: твердое, с ребром, идет Марти по бедру, разворачивается и уходит вниз, в темноту между ног.

В потоке что-то бьет его по бедру. Твердое, с ребром.

Потом еще раз.

Марти опускает голову, насколько может, и видит в пене хромированный край.

Степлер.

Он идет по воде боком, ударяется о кирпич и разворачивается, и Марти тянется к нему мордой, и поток бьет его в челюсть и отбрасывает голову обратно в нишу.

Степлер проходит в двадцати сантиметрах.

Марти делает то, чего не делал никогда в жизни: он сует морду в поток.

Вода входит в ноздри.

Он захлебывается первым глотком, дергается, и Прапор бьет его крылом по скуле — коротко, точно, как бьют, чтобы вернуть, а не чтобы наказать.

Марти вытаскивает морду из потока.

В зубах у него ничего.

Степлер уходит за поворот.

Желудок сокращается второй раз за вечер и выбрасывает в поток воду с желчью.

Поток проходит за тридцать четыре секунды.

После него остается ил по щиколотку, дохлая крыса у входа в нишу и четыре пера, приклеенные к кирпичу.

Два белых. Два серых.

Все четыре — от Прапора.

Прапор собирает их клювом, одно за другим, и складывает в скрытое хранилище под левым крылом. Он не говорит ни слова.

Я тоже не говорю.

В Датском филиале перья считали для того, чтобы установить, кто не вышел. Здесь считать больше некого: у меня в группе все, кто вышел тогда.

Я знаю, зачем он их берет.

Привычка — последнее, что забирают у военного.

Марти стоит и не двигается.

Дрожь ушла. Совсем. Вместо нее — пустота в ногах и ровный холод по всему корпусу, и в этой пустоте очень хорошо слышно, как у него в затылке чешется то, чего там нет.

Он чешет затылок о кирпич.

Шерсть остается на кирпиче второй раз за вечер.

— Все, — говорит Ковальски.

— Уровень падает.

— Полосатый, — говорит Шкипер.

Марти не отвечает.

— Полосатый. Ты жив.

— Я знаю, — говорит Марти.

Он вылезает из ниши и наступает туда, где двадцать секунд назад прошел степлер.

Под копытом ил. В иле ничего нет.

Он стоит на этом месте четыре вдоха.

— Идем, — говорит Шкипер.

Марти идет.

Он больше не считает ни шагов, ни сантиметров.

За поворотом, в двухстах метрах, в кирпичной стене идет решетка вентиляционного узла связи, и из-за решетки тянет горячим сухим воздухом, нагретым пластиком и обезьянами.

[Отметка уровня в нише старого затвора, нанесена краской]:

«1954 / MAX».[Служебный журнал водостока, сектор 42, запись за 10 мая]: «Промывка перенесена с 23:20 на 22:51. Причина: переход на резервное питание после аварии на линии „Юг"».

ПОДГЛАВА 4. «АРХИВ»«Знание — сила».— Фрэнсис Бэкон

22:58 → 23:21. Серверный узел под Таймс-сквер, комната обслуживания 4 × 6 м. POV: Шкипер.

Комната обслуживания пахнет нагретым пластиком, озоном и обезьянами.

Последнее — сильнее всего.

Шесть стоек патч-панелей вдоль стены, четыре вентилятора по шестьдесят восемь децибелов, одна лампа дневного света, два терминала. На полу кабели в пыли. Температура двадцать семь, влажность тридцать четыре — сюда двадцать месяцев никто не заходил обслуживать, и это лучшее доказательство того, что «ГенеТек» экономит на подрядчиках.

Мейсон сидит на перевернутом ящике.

Он стал больше, чем я помню: шерсть на плечах гуще, движения медленнее. В левой руке он вертит бейдж техника. Я знаю этот бейдж: отдел архивного хранения, второй уровень доступа, срок действия до тридцать первого декабря две тысячи пятого.

Фил за терминалом.

Он не оборачивается на наш вход. Он никогда не оборачивается: у него нет причины проверять, кто пришел, потому что у него нет голоса, которым можно окликнуть, и он выработал вместо этого привычку слушать пол.

Пол у него под пальцами не дрожит — он держит кисти на весу.

— Шкипер, — говорит Мейсон.

— Мейсон.

— Ты рано на четыре минуты.

— Мы были мокрые.

Мейсон смотрит на актив.

Актив стоит в углу, с него течет на кафель, и он оставляет под собой лужу неправильной формы. Мейсон смотрит на лужу три секунды и переводит взгляд на меня.

— Это не моя зона ответственности, — говорит он.

— Это ничья зона ответственности.

— Тогда она моя, — говорит Мейсон и вздыхает так, что шерсть на груди у него поднимается.

— Что нужно.

— Два. Стирание по нашему контуру за последние семьдесят два часа. И маршрут до Гранд-Централа с окнами патрулей.

— Цена прежняя.

— Цена прежняя, — соглашаюсь я.

Мейсон начинает вертеть бейдж быстрее.

— Я не торгуюсь с птицами по вторникам, — говорит он.

— Сегодня вторник.

— Вот именно.

Я кладу на стойку то, что принес: три блистера амоксициллина, перехваченный код доступа к подстанции Con Ed на Девяносто шестой, и сложенную вдвое распечатку трафика сектора «Юг» за последние сутки.

Мейсон смотрит на распечатку и перестает вертеть бейдж.

— Это с вашего узла, — говорит он.

— Это с их узла.

— Они увидят, что его читали.

— Они увидят, что его читали двое, — говорю я.

— Второго они найдут быстрее.

Мейсон молчит шесть секунд.

Фил за терминалом меняет ритм набора.

Я слышу это изменение, и Мейсон слышит, и мы оба смотрим на Фила, и Фил не отрывается от экрана.

— Ладно, — говорит Мейсон.

— Стирание. Фил.

Фил кивает. Один раз.

— Маршрут, — говорю я.

— Маршрут у меня старый, — говорит Мейсон.

— Расписание патрулей от апреля. Но люди ленивее расписания, Шкипер. Они ходят по апрелю, потому что в апреле им выдали форму и никто не сказал, что можно иначе.

Он тянется к патч-панели и достает из-за нее сложенную бумажную карту.

Карта тысяча девятьсот девяносто восьмого года. Один угол оторван. На ней свежие

карандашные отметки.

Я не беру ее сразу.

— Мейсон.

— Что.

— Почему ты держишь ее за патч-панелью, а не в кармане.

Он смотрит на меня очень спокойно.

— Потому что в кармане ее найдут на мне, — говорит он.

— А на мне ее искать не будут только в одном случае: если я уже буду не здесь.

Фил перестает печатать.

Комната становится слышна вся: четыре вентилятора, писк патч-панели, гул Таймс-сквер сверху, и поверх всего — дыхание актива в углу, сорок в минуту, и оно не падает.

— Стирайте, — говорит Мейсон.

— И уходите.

Фил начинает печатать снова.

Я встаю у него за левым плечом и смотрю, как по экрану идет индекс сектора «А».

Рико подходит к клавиатуре, извлекает из кармана гаечный ключ на семнадцать и кладет его рядом с запястьем Фила.

Фил не отрывается от экрана и сдвигает ключ локтем, не глядя.

Ключ падает на пол.

Рико наклоняется и поднимает его.

Второго раза не будет, и Рико это знает.

※ ※ ※

23:21 → 23:35. Тот же узел, второй терминал с архивом. POV: Марти.

Экран ярче прожектора.

Марти стоит у второго терминала и щурится, и строки в трещине экрана двоятся, и от этого читать труднее, но он все равно читает — потому что это единственное занятие в комнате, при котором не нужно никуда идти.

Фил стирает.

Стирание выглядит не как стирание: по экрану идет индекс сектора «А», и Фил останавливает его, ставит курсор, нажимает две клавиши, и строка исчезает без следа. Потом следующая. Потом следующая.

Он работает без пауз. Ни одной.

Марти смотрит на его кисти.

У Фила на шее шрам, одиннадцать сантиметров, и он закрыт воротником украденной формы техника. Воротник застиран и потерял цвет. Когда Фил глотает, шрам натягивается, и он глотает часто.

Строки идут вверх.

АРХИВ / СЕКТОР А / ИНВЕНТАРИЗАЦИЯ / ПАРТИЯ 2001

АРХИВ / СЕКТОР А / ИНВЕНТАРИЗАЦИЯ / ПАРТИЯ 1999АРХИВ / СЕКТОР А / ИНВЕНТАРИЗАЦИЯ / ПАРТИЯ 1997

Партии идут назад, как шаги.

Фил останавливает прокрутку на тысяча девятьсот девяносто пятом.

Курсор мигает.

Марти не знает, что такое курсор, но знает, что такое ждать.

Фил нажимает одну клавишу, и на экране раскрывается таблица.

АРХИВ / СЕКТОР А / ПАРТИЯ 1995 / НАЙРОБИ-2

АЛАКАЙ. Субъект 01. Имплантация 12.10.1995.Выжигание: самец взрослый (отец), самка, 3 особи прайда.Статус: активен. Ресурс: Q2-2005.

Марти читает первую строку дважды.

Слово он узнает.

Не понимает — узнает. Так узнают запах, который был давно и который никто не называл.

Алекс кричит его по ночам.

Когда ночники в вольере выключены и все думают, что все спят, Алекс иногда садится на своей скале и издает звук — не рык, не «Бродвейский Гром», а короткое слово на два слога, с ударением на втором. Утром он его не помнит. Он говорил, что это от стейка.

Алакай.

Марти читает вторую строку.

Самец взрослый. Отец. Самка. Три особи прайда.

Он не знает слова «выжигание». Он знает слово «выжигать» из одного раза в жизни: в две тысячи третьем в секторе «Б» горела подстилка, и пришли люди с пеной, и потом двое суток весь зоопарк пах горелым.

Пять существ.

Марти пересчитывает. Самец. Самка. Три. Пять.

Он смотрит на четвертую строку и читает ее вслух, потому что молчать больше не получается:

— Ресурс. Второй квартал.

За спиной у него меняется воздух.

Мейсон перестал вертеть бейдж.

Шкипер, стоявший у патч-панелей, сделал полшага к терминалу и остановился.

Фил не двигается вообще.

Марти наклоняется ближе к экрану.

Внизу таблицы, на полях распечатки, которая лежит в лотке принтера, идет строка от руки, шариковой ручкой, неразборчивым почерком:

Полевое руководство, изд. 4-е, раздел 12: актив, знающий свое имя, подлежит немедленной утилизации.Марти читает ее дважды.

Он читает медленно, и на втором чтении у него начинает чесаться затылок.

— Это его, — говорит Марти.

Никто не отвечает.

— Это имя Алекса, — говорит он громче.

— Я слышал, как он его кричит. Каждую неделю. Я думал, это от стейка.

Фил поворачивается.

Впервые за вечер.

Он смотрит на Марти, и у него дергается кадык под шрамом, и глаза у него такие, что Марти отступает на полшага и упирается задом в стойку.

Фил поднимает правую руку и делает жест: два пальца поперек горла.

Потом ладонь вниз.

Мейсон переводит:

— Не в этот раз. И закрой тему.

Фил отворачивается к экрану.

Его кисти начинают двигаться быстрее, чем двигались до этого, и Марти смотрит, как курсор уходит на строку АЛАКАЙ и как строка исчезает.

Без следа.

Экран продолжает листать индекс, и на нем идут партии тысяча девятьсот девяносто четвертого года, и в них нет ни одного слова, которое Марти только что прочитал.

Он стоит и держит это слово в голове.

Он держит его так же, как два часа назад держал в зубах хромированный степлер: крепко, неудобно, мешая себе дышать.

— Нам пора, — говорит Мейсон тихо.

Шкипер делает шаг к выходу.

Марти не двигается.

— Полосатый, — говорит Шкипер.

— Я запомнил, — говорит Марти.

Фил за терминалом закрывает глаза на одну секунду.

Потом открывает, и печатает дальше, и больше не оборачивается.

Рико подходит к Марти сбоку и протягивает ему гаечный ключ на семнадцать — как единственный доступный ему способ помочь.

Марти берет ключ зубами.

Они выходят в вентиляционную шахту, и Марти идет последним, и на четвертом шаге оборачивается на терминал.

Экран пуст.

Слово, которого на нем больше нет, весит столько же, сколько весило.

[Строка архива, удалена в 23:33]:

«АРХИВ / СЕКТОР А / ПАРТИЯ 1995 / НАЙРОБИ-2. АЛАКАЙ. Субъект 01. Имплантация 12.10.1995. Выжигание: самец взрослый (отец), самка, 3 особи прайда. Статус: активен. Ресурс: Q2-2005».[Маргиналия на полях архивной распечатки, шариковая ручка, почерк неизвестного цензора]: «Полевое руководство „ГенеТек", изд. 4-е, раздел 12: актив, знающий свое имя, подлежит немедленной утилизации».[Бейдж, отдел архивного хранения]: «GeneTech. Доступ: уровень 2. Действителен до 31.12.2005».

ПОДГЛАВА 5. «ГОРОДСКОЙ СТАЛКЕР»

«Если знаешь противника и знаешь себя, сражайся хоть сто раз, опасности не будет».— Сунь-цзы, «Искусство войны», 3

23:24 → 23:36. Подворотня за театральным кварталом, выход из вентиляционной шахты. POV: Шкипер.

В подворотне пахнет мочой, гниющими овощами и жареным маслом.

Над служебным входом одна лампа. Неоновая вывеска напротив мигает, и в луже под ней лежит перевернутая розовая буква, у которой нет второй половины.

Джакс приходит за сорок секунд до того, как я его вижу.

Я знаю это, потому что Ковальски трет имплант за правым глазом, а он трет его только тогда, когда не может поймать контур.

Потом из темноты между мусорными баками выходит енот.

Он меньше меня в полтора раза по массе и вдвое больше по наглости. Левое ухо оборвано до половины. На шее ожерелье из семи ключей, и они звенят каждый раз, когда он переводит вес с лапы на лапу. Правая задняя не держит нагрузку: он ставит ее на внешнее ребро.

В тепловизоре правая лапа у него холоднее левой на два градуса.

— Перья, — говорит Джакс.

— Полосатый.

Он смотрит на Марти и говорит о нем в третьем лице, стоя в двух метрах.

— Он слышит, — говорю я.

— Пусть слышит. Мне все равно.

Джакс садится на бордюр так, чтобы между ним и нами оставался мусорный бак, и так, чтобы за спиной у него были три пути: водосток, пожарная лестница и щель между баками.

Он держит все три в поле зрения и ни разу не поворачивается к ним спиной.

— Товар, — говорю я.

Ковальски выкладывает на бак десять блистеров амоксициллина.

Джакс смотрит на них четыре секунды.

Потом берет один, переворачивает и читает срок.

— Два просрочены, — говорит он.

— Я знаю.

— Скидка.

— Скидка.

Он пересчитывает блистеры. Дважды. Хвост у него прижат, уши развернуты в нашу сторону наполовину — вторая половина слушает улицу.

Потом он говорит то, ради чего я сюда пришел, и говорит быстро, как будто боится, что его перебьют:

— Две машины на Лексингтоне и Сорок второй. Одна на развязке. Дрон на привязи над Брайант-парком, хвост ноль-семь, у него винт битый, ходит кругом и отстает от звена на одиннадцать секунд.

Ковальски поднимает голову.

— Одиннадцать, — говорит он.

— Одиннадцать, — подтверждает Джакс.

— Я его три ночи считаю. Он хороший парень, этот ноль-семь. Просто кривой.

— Откуда у тебя позиции.

— Я живу там, где они ездят, — говорит Джакс.

— Вы живете там, где они ходят. Это разные города, перья.

Он сгребает блистеры в один карман — у енотов нет карманов, и он делает себе карман из собственного живота, затолкав блистеры под шерсть.

Потом он смотрит на Марти.

Марти стоит у стены и не мигает. В зубах у него гаечный ключ на семнадцать.

— Этот откуда, — говорит Джакс.

— Не твоя позиция, — говорю я.

— Мой город.

— Твой город, — соглашаюсь я.

— Не твоя позиция.

Джакс переводит вес с лапы на лапу. Ключи звенят.

— Я продаю вам не потому, что вы мне нравитесь, перья, — говорит он.

— Я продаю вам потому, что после вас цена пойдет вверх.

— Поясни.

— После вас каждый белый халат в этом городе будет знать, что зверье уходит. И каждый зверь в этом городе будет знать, что можно. Я торгую информацией, перья. А информация дорожает от паники с обеих сторон.

Он слезает с бордюра.

И делает то, за что не просил денег.

— И вот еще. Бесплатно. Потому что мне это дорого обойдется.

Я не двигаюсь.

— Тихих не возят обратно в клетки, — говорит Джакс.

— Тихих возят в порт. Ангар «Омега». Оттуда не возвращался никто.

Ковальски трет имплант.

— Никто, — говорит Джакс, — у кого семь ключей на шее.

Он разворачивается и уходит между баками.

Ключи звенят все тише.

Через девять секунд звона нет.

— Шкипер, — говорит Ковальски.

— Говори.

— Ангар «Омега». Я видел этот идентификатор в трафике сектора «Юг» четыре часа назад.

Он шел как точка назначения, а не как склад.

— Точка назначения для чего.

Ковальски молчит.

— Для биоматериала, — говорит он.

Я смотрю в конец квартала.

Там, в сорока метрах, стоит черный фургон с выключенным двигателем.

Номер совпадает с тем, что я зафиксировал у люка на Пятой авеню двадцать девять минут назад.

Между ними четыре километра.

— Ковальски.

— Да.

— Сорок минут назад он был в другом районе.

— Я знаю.

— Значит, он не следит за нами.

— Нет.

— Значит, он едет туда, куда едем мы.

Ковальски трет имплант три раза подряд.

— Гранд-Централ, — говорит он.

Я достаю из-под левого крыла пластину GT-DOCKS и проверяю, на месте ли она.

Она на месте.

— Идем к Мейсону, — говорю я.

— Мне нужна станция City Hall.

※ ※ ※

23:41 → 23:52. Заброшенная станция «City Hall», вестибюль 1904 года. POV: Марти.

Сорок одна ступень.

Марти считает их, потому что больше считать нечего, и потому что счет — единственное, что у него получается ровно.

На сорок первой ступени копыто скользит по стертой плитке, и он падает на колени. Плитка холодная. Он стоит на коленях две секунды и слышит, как этот стук уходит вверх, в свод, и возвращается через шесть и две десятых.

Шесть и две десятых.

Он поднимает голову.

Свод уходит выше, чем любой потолок в его жизни.

Плитка на нем уложена волнами, ряд за рядом, и каждый ряд чуть темнее предыдущего, и в центре свода — фонари, закрытые решетками, в которых нет ламп. По плитке идут слои надписей: свежие поверх старых, старые поверх совсем старых, и самые нижние уже не читаются.

Чугунные колонны. Изогнутая платформа. Мертвый третий рельс в ржавчине.

Билетная касса с латунной решеткой.

Марти подходит к кассе и опускает морду к латунной табличке.

INTERBOROUGH RAPID TRANSIT / CITY HALL / 1904

Поверх таблички, процарапано гвоздем:

тут был конец линииОн читает это четыре раза.

Он не знает, что такое конец линии. Он знает, что такое конец вольера: пятьдесят шагов до стены.

— Станцию закрыли в сорок пятом, — говорит Мейсон позади.

Марти оборачивается.

Мейсон стоит на платформе с фонарем, опущенным в пол, и свет идет снизу вверх, и от этого морда у него становится другой.

— Поезда стали длиннее, — говорит Мейсон.

— Платформа изогнутая, и состав из десяти вагонов не вставал так, чтобы все двери открывались на платформу. Три двери висели над стеной. Им проще было закрыть станцию, чем выпрямить ее.

Марти смотрит на платформу.

Она изогнута.

— Ее не сломали, — говорит Мейсон.

— Ее переросли.

Он гасит фонарь.

В темноте остается свет из шахты киоска наверху, на сорока одной ступени, и в этом свете видно пыль, стоящую в воздухе.

Рико издает короткий звук в свод.

Секунда. Две. Три.

Звук возвращается на четвертой и уходит на шестой.

Рико делает это еще раз.

И еще.

И еще.

На пятый раз Марти смеется.

Смех уходит в свод и возвращается к нему через шесть секунд, и он слышит собственный смех со стороны — впервые в жизни, — и от этого смеется второй раз, и второй смех возвращается поверх первого, и в станции на восемь секунд становится два Марти.

Шкипер не делает замечания.

Он стоит у края платформы и слушает не эхо.

— Ковальски.

— Две машины сняты с Пятой авеню, — говорит Ковальски.

— Идут к Гранд-Централу. Прибудут к нуль-нуль-ноль-четырем.

Мейсон поднимает голову.

— К нуль-нуль-четырем, — повторяет он.

— Ты знал, — говорит Шкипер.

— Я знал, что они придут, — говорит Мейсон.

— Я не знал, что так быстро.

Он достает из-за патч-панели — у него здесь своя панель, своя ниша, свой город — сложенную бумажную карту и разворачивает ее на платформе.

Ковальски придавливает углы: один — ключом на семнадцать, который забирает у Марти из зубов, три других — порциями термита.

Марти ложится на платформу, чтобы видеть карту целиком.

Впервые за четыре часа он принимает позу, в которой можно не стоять.

— Смотри, — говорит Мейсон и стучит по карте пальцем.

— Вот ты здесь. Вот вокзал. Между вами четыреста метров поверху и двести девяносто низом. Низом — семь минут. Поверху — четыре.

— Я знаю, что быстрее, — говорит Марти.

— Ты не знаешь, почему, — говорит Мейсон.

Он ставит палец на перекрестье.

— Поверху тебя видит дрон. Низом — никто. Но низом ты не успеваешь.

— До чего.

Мейсон смотрит на Шкипера.

Шкипер не отвечает.

— До нуля часов четырех минут, — говорит Мейсон.

— После этого на подходах к вокзалу будут две машины. До этого — ни одной.

Он поднимает палец и ставит на карте крестик у вокзала.

— И вот еще. Тихого не везут в зоопарк.

Марти перестает дышать.

— Тихого везут в порт, — говорит Мейсон.

— Ангар «Омега». Там его грузят по накладной. И в накладной пишут не «зебра». Пишут «биоматериал категории D».

В своде над ними эхо держит шесть и две десятых.

Марти считает их. Все шесть.

Потом он говорит:

— Джакс сказал то же самое.

— Джакс всегда говорит правду, — отвечает Мейсон.

— Поэтому с ним никто не торгуется дважды.

Марти поднимает голову от карты.

На платформе вокруг карты стоят шестеро: четыре птицы и две обезьяны.

Он стоит в кругу.

Впервые за десять лет он стоит в кругу из живых существ, и круг этот держится не потому, что так положено по расписанию, а потому что все шестеро смотрят в одну точку карты.

Марти опускает голову обратно и запоминает маршрут.

Четыреста метров. Двести девяносто. Четыре минуты. Ноль часов четыре минуты.

Он запоминает все четыре числа.

Последнее из них он запомнит лучше всех.

ПОДГЛАВА 6. «ТОЧКА ПЕРЕДАЧИ»

Притча о привратнике, который говорит человеку из деревни, что этот вход предназначен только для него, — и закрывает его.— по мотивам «Перед законом» Ф. Кафки

23:52 → 23:55. Платформа станции «City Hall», у билетной кассы. POV: Шкипер.

Я сокращаю дистанцию до двадцати сантиметров.

Это ближе, чем я подхожу к кому-либо из своих. Ближе подходить не нужно: актив должен видеть, что я не боюсь его массы, и должен слышать меня без эха.

Эхо здесь шесть и две десятых. Я делаю паузы длиннее, чем привык, чтобы не перебивать самого себя.

Актив лежит. Передние ноги подобраны под себя, задние вытянуты, голова на уровне моего клюва. Пульс у него восемьдесят восемь — я считаю по артерии на шее, она видна через тонкую шерсть.

Восемьдесят восемь. Самый низкий показатель за вечер.

Это плохо.

Животное, которое перестало бояться, начинает решать.

— Полосатый.

— Да.

— Три правила. Повторишь в конце.

Он не двигается. Только уши поворачиваются ко мне, и одно из них дергается — фантом в затылке, он чешется изнутри, и актив об этом не знает.

— Правило первое, — говорю я.

— Идешь в моем темпе или не идешь вообще.

— Понял.

— Правило второе. Звук громче моего голоса — ты стоишь, а не бежишь. Бег в городе работает против тебя: на бегу тебя видит любой, кто стоит.

— Понял.

— Правило третье. Если меня нет рядом, ты делаешь то, что сделал бы я.

Актив молчит четыре секунды.

— Ты бы ушел, — говорит он.

— Да.

— Без меня.

— Да.

Он не отводит глаз.

У него зрачки расширены, и в них отражается фонарь Прапора, и он смотрит не в фонарь.

— Тогда я сделаю так, — говорит актив.

— Как.

— Уйду без тебя.

Прапор рядом со мной издает короткий звук и тут же его глотает.

Я смотрю на актива три секунды.

За десять лет службы я научился распознавать четыре типа подчиненных: тех, кто выполняет, тех, кто выполняет и думает, тех, кто думает и не выполняет, и тех, кто перестал думать от страха.

Актив — второй тип, и он стал им четыре минуты назад.

— Повтори правила, — говорю я.

— Иду в твоем темпе. На громком стою. Если тебя нет — делаю как ты.

— Верно.

Я отхожу на метр.

— Прапор, — говорю я.

— Да.

— Ты отвечаешь за него.

У Прапора дрожит хвост.

Это одновременно понижение и повышение, и он это знает: до сегодняшней ночи за него отвечали, а с сегодняшней ночи отвечает он.

— Есть, — говорит Прапор.

Актив поднимается.

Триста сорок килограммов встают с платформы без единого лишнего звука, и я фиксирую это отдельно: за четыре часа он научился управлять своей массой.

— Шкипер, — говорит он.

— Говори.

— Почему третье правило.

— Потому что я могу не дойти.

— А ты можешь?

— Могу.

Он смотрит на меня еще две секунды и уходит к Мейсону, который уже разворачивает на платформе бумажную карту.

Я остаюсь стоять у кассы.

У меня в левом крыле, под оперением, лежит сложенная вчетверо бумажка с вариантом отхода без актива.

Я не доставал ее за весь вечер.

Я знаю ее наизусть.

※ ※ ※

23:55 → 23:58. Та же платформа. POV: Шкипер.

Мейсон раскладывает карту на полу платформы и придавливает углы.

Один угол он придавливает ключом на семнадцать, который забирает у актива из зубов. Актив отдает ключ сам и не просит обратно.

Я фиксирую это как изменение: четыре часа назад он держал в пасти все, что мог удержать.

— Смотри, — говорит Мейсон.

Он водит пальцем по карте, и палец у него длинный, с черным ногтем, и ноготь этот оставляет на бумаге след.

— Мы здесь. Вокзал здесь. Поверху четыреста метров, низом двести девяносто. Поверху четыре минуты, низом семь.

— Дрон, — говорю я.

— Дрон над Брайант-парком и еще один на подлете к Лексингтону, — говорит Мейсон.

— Поверху тебя видит хотя бы один из них в семидесяти процентах случаев. Низом не видит никто.

— Значит, низом.

— Значит, не успеваешь, — говорит Мейсон.

Он ставит палец на перекрестье и стучит три раза.

— Ноль часов четыре минуты. До этого на подходах к вокзалу ни одной машины. После — две.

— Источник.

— Мой, — говорит Мейсон.

— Твой источник — апрельское расписание.

— Мой источник — человек, который работает в диспетчерской третью смену и который ленивее расписания, — говорит Мейсон.

— Он не меняет порядок машин, потому что за изменение порядка ему нужно заполнить форму. Он его не заполнял с февраля.

Ковальски поднимает голову от планшета.

— Совпадает, — говорит он.

— Перехват дает то же окно. Машины идут к нуль-нуль-четырем.

Мейсон смотрит на меня.

— Я тебе дал четыре минуты, перья. Больше у меня нет ничего.

— Есть, — говорю я.

— Что.

— Куда везут тихих.

Мейсон молчит шесть секунд.

Фил за его спиной складывает руки на груди и не двигается.

— Ты это уже знаешь, — говорит Мейсон.

— Знаю от енота. Хочу от тебя.

— Енот тебе сказал правду, — говорит Мейсон.

— Я скажу подробности. И подробности тебе не понравятся больше, чем правда.

Он опускается на корточки, и от этого становится ниже актива, и говорит, глядя в карту:

— Тихого не везут в зоопарк. Зоопарк — это витрина, а тихий уже не витрина. Тихого везут в порт, ангар «Омега», сектор семь. Там его держат не в клетке, а в транспортном боксе, и бокс этот деревянный, из сосны, потому что сосна дешевая и не отражает ультразвук.

Актив перестает жевать воздух.

— Дальше, — говорю я.

— Дальше его грузят по накладной. В накладной графа «груз», и в графе пишут «биоматериал категории D». Судно уходит в течение сорока восьми часов. Куда — я не знаю. Никто в городе не знает, кроме тех, кто подписывает накладную.

— Ты знаешь того, кто подписывает.

— Я знаю того, кто читает, — говорит Мейсон.

— Это разные люди. Читающий сидит в отделе архивного хранения, и у него бейдж со сроком до тридцать первого декабря.

Он поднимает голову и смотрит на Фила.

Фил не двигается.

— Я не торгую своими, — говорит Мейсон.

— Я просто говорю, что знаю, где он сидит.

Я кладу на карту пластину GT-DOCKS.

Мейсон смотрит на гравировку: GT-DOCKS / MASTER-04.

— Это с портовых доков, — говорит он.

— Это мастер-ключ.

— Ты идешь в порт.

— Я иду в порт, — говорю я.

— Тогда тебе не нужен вокзал.

— Мне нужен вокзал, — говорю я.

— Порт я возьму позже. На вокзале я возьму то, без чего в порт не пускают.

Мейсон смотрит на меня долго.

Потом сворачивает карту и отдает ее мне.

— Шкипер, — говорит он.

— Говори.

— Узел я сегодня закрываю. Совсем.

— Знаю.

— Ты знал.

— Ты держал карту за патч-панелью, — говорю я.

— Так держат то, что берут с собой.

Мейсон встает.

Фил подходит к нему и делает жест: три удара ладонью по бедру.

Мейсон переводит — для актива, не для меня:

— Он говорит, что ему жаль зебру.

Актив молчит.

У него в пасти снова появляется ключ на семнадцать; Рико положил его туда сам, пока все смотрели на карту.

— Идем, — говорю я.

Фил гасит фонарь Прапора ладонью.

В темноте станции остается только свет из шахты киоска на сорока одной ступени.

И шесть и две десятых эха на каждый шаг.

※ ※ ※

23:58 → 00:00. Тоннель от станции City Hall к служебной перемычке на 42-ю. POV: Шкипер.

Тоннель сухой.

Щебень в мазуте, шпалы креозотные, третий рельс под напряжением шестьсот двадцать пять вольт. Мы идем по служебному проходу слева, гуськом, и я задаю темп один и восемь метра в секунду.

Актив идет ровно.

Он держит темп уже двести метров подряд, и я понимаю, что он делает это не потому, что может, а потому, что боится отстать.

Над головой проходит поезд.

Вибрация приходит по рельсу за двадцать две секунды до звука.

— Ниша, — говорю я.

Ниша два на полтора, в копоти от тормозных колодок. Мы входим в нее вшестером: Ковальски, я, Прапор, Рико, актив. Актив занимает половину объема, и его дыхание идет на оперение Прапора.

Поезд проходит над нами.

Сто четыре децибела. Воздушная волна бьет актива в бок и прижимает к стене, и он держится — не за стену, а за то, что рядом: он упирается мордой в плечо Прапора.

Прапор не отстраняется.

Поезд уходит за восемнадцать секунд.

— Ковальски. Вероятность перехвата на переходе.

— Одиннадцать процентов, — говорит Ковальски.

Он трет имплант за правым глазом. Красное свечение корпуса мигает.

— Одиннадцать, — повторяю я.

— Пересчитал, — говорит он. — Девятнадцать.

— Почему выросла.

— Потому что фургон, — говорит Ковальски.

Он разворачивает планшет ко мне.

На экране — перехваченный трафик службы безопасности, выведенный как есть, без разбора:

GT-SEC / MIDTOWN CORDON 02:44 — units 3, 7 at 43rd & Lex 02:51 — UAV Vulture-4 (tail 07) rotor damaged, orbit offset +11s 02:58 — subject 04 signature lost, sector A 03:02 — ORDER: tranquilize on sight, transport OMEGA

— Одиннадцать секунд, — говорю я.

— Одиннадцать секунд, — подтверждает Ковальски.

— Енот сказал то же самое. Два источника.

— Два источника — это один источник, рассказанный дважды, — говорю я.

— Или два разных. Проверим на месте.

Актив смотрит на экран.

Он не читает — у него нет причины читать служебный трафик, и я знаю, что он не понимает ни слова. Но он смотрит на строку, в которой стоит его номер, и у него начинает ходить кожа на крупе.

— Полосатый, — говорю я.

— Там мой номер.

— Там твой идентификатор.

— Это одно и то же.

Я не отвечаю.

Это первое, что актив сказал правильно за весь вечер, и мне нечего к этому добавить.

Перемычка в конце тоннеля закрыта на ржавый засов.

Я достаю пластину GT-DOCKS, вставляю ее в паз и работаю как рычагом. Засов идет с щелчком, и за перемычкой оказывается решетка ливневки, а за решеткой — желтый свет Сорок второй улицы.

Ковальски смотрит на часы.

— Ноль-ноль-ноль-ноль, — говорит он. — Четыре минуты до окон.

— Идем верхом, — говорю я.

— Девятнадцать процентов, — говорит Ковальски.

— Низом семь минут. Мы не успеваем.

— Шкипер.

— Идем верхом.

Я выхожу первым.

Актив выходит за мной, и на последнем шаге он оборачивается назад, в темный тоннель, и стоит так две секунды.

— Что, — говорю я.

— Там эхо держит шесть, — говорит он.

— Здесь не будет.

— Здесь будет громче.

— Я не про громкость.

Он выходит на Сорок вторую улицу.

Дождь идет ему в морду, и он не жмурится.

Я иду впереди, и у меня в левом крыле лежит сложенная вчетверо бумажка, и я знаю ее наизусть, и я не достаю ее.

Пока.

ПОДГЛАВА 7. «СОРОК ВТОРАЯ»

«Быстрота — это ветер».— Сунь-цзы, «Искусство войны», 7

00:00 → 00:02. 42-я улица, пересечение с Лексингтоном. POV: Марти.

※ ※ ※

Сорок вторая улица бьет Марти в уши сразу со всех сторон.

Здесь громче, чем на Пятой авеню, потому что здесь уже не поток, а узел: сигналы, открытые двери бара, вентиляция ресторана, генератор у строительной будки, и поверх всего — ровный высокий свист, которого Марти не знает.

Он поднимает уши.

Свист идет сверху и справа, и он движется.

— Хвост ноль-семь, — говорит Ковальски.

— Захват. Одиннадцать секунд до второго захода.

Марти не знает, что такое хвост ноль-семь.

Он знает, что свист приближается.

— Полосатый, — говорит Шкипер.

— Иди так, как ты идешь. Не меняй шаг.

Марти идет.

Под копытами мокрый асфальт, и на асфальте белые полосы пешеходного перехода — восемь полос, стертых на треть, и Марти ставит переднюю ногу на первую белую, как ставил на

Пятой авеню.

Вторая.

Третья.

На четвертой полосе он перестает думать о том, куда ставит ногу, и просто идет — и оказывается, что идет он ровно, в такт полосам, и шаг у него получается один и тот же, потому что полосы одинаковые.

Свист сверху становится громче.

Марти не поднимает голову.

Он помнит правило второе: звук громче голоса Шкипера — стоять, а не бежать. Он не стоит и не бежит. Он идет.

Слева, в витрине магазина одежды, идет его собственное отражение.

В отражении — полосы.

Черные по белому. И белые по черному: под отражением идут полосы разметки, и обе сетки накладываются друг на друга, и на четыре шага в стекле движется не одна зебра, а узор, в котором нельзя разобрать, где животное, а где город.

Марти останавливается.

— Полосатый.

— Они совпадают, — говорит Марти.

Шкипер поднимает голову к небу на полсекунды и опускает.

— Совпадают, — говорит он.

— Иди.

Марти идет.

Свист проходит над перекрестком, уходит влево, разворачивается.

Из открытых дверей бара на четыре секунды вылетает музыка.

С днем рождения те...

Двери закрываются.

Марти не останавливается второй раз. Он только переступает через окурок так, чтобы не наступить на белое, и Шкипер, идущий впереди, говорит не оборачиваясь:

— Вот теперь ты зебра.

Марти не понимает этой фразы.

Он запоминает ее.

Ковальски идет замыкающим и держит планшет развернутым к себе, и экран освещает ему подклювье зеленым.

— Восемь секунд, — говорит он.

— Семь, — говорит Шкипер.

— Семь, — соглашается Ковальски.

— Он уходит на второй заход с креном, его сносит на ноль и восемь вправо.

Марти доходит до последней белой полосы.

За ней бордюр, и за бордюром в тридцати метрах — решетка ливневки, и у решетки стоит черный фургон.

Тот же.

Марти узнает его не по номеру. Он узнает его по тому, как с задней дверцы стекает дождь: ровной пленкой, без брызг, потому что на дверце нет ни одной ручки и ни одной надписи.

Фургон включает габариты.

И не трогается.

— Шкипер, — говорит Марти.

— Вижу.

— Он нас ждет.

— Он ждет не нас, — говорит Шкипер.

— Он ждет, кто из нас дойдет.

※ ※ ※00:02 → 00:03. Тот же перекресток. POV: Шкипер.

Дрон идет на высоте два и четыре, по дуге захода, с креном вправо.

В тепловизоре он — холодная точка с горячим ядром: двигатель шестьдесят один градус, корпус двенадцать. Биение несущего винта двадцать два герца, и биение это слышно ухом — поврежденная лопасть дает двойной тон, по которому я могу вести машину, не глядя.

Я смотрю в планшет Ковальски.

VULTURE-4 / TAIL 07 TARGET: SUBJECT 04, THERMAL LOCK 97% PAYLOAD: 8mm, CARFENTANIL, 3/6 ROTOR FAULT — ORBIT OFFSET +11s ABORT?

Y/N

Он спрашивает разрешения прервать охоту.

Никто не отвечает ему «нет».

— Ковальски. Окно.

— Одна и одна десятая, — говорит Ковальски.

— Рико.

Рико уже стоит на бордюре.

Он открыл клюв, и в подклювном мешке у него розовеет порция термитной смеси: тридцать девять и четыре, до активации шесть десятых градуса. Он держит ее так двенадцать секунд — ровно столько, сколько я считал про себя, — и смесь начинает светиться.

Баллистика: одиннадцать метров, цель два и четыре метра над асфальтом, смещение ноль и восемь вправо, ветер три метра в секунду встречный.

— Рико. Правее на двадцать.

Рико поворачивает голову на двадцать градусов.

Дрон входит в окно.

— Теперь.

Рико бросает головой.

Порция уходит по дуге, и я слежу за ней не глазами, а расчетом: она должна пересечь траекторию дрона в точке, где поврежденный винт уже не даст машине уйти в сторону.

Смесь попадает в узел несущего винта.

Дрон издает звук, которого у него быть не должно, — короткий высокий вой, как у животного.

Подъемная сила уходит.

Машина идет вниз по пологой дуге одиннадцать метров, и на восьмом метре из барабана начинает выходить игла — восемь миллиметров, три из шести израсходованы, четвертая пошла, — и она не успевает.

Корпус падает в лоток с едой у края тротуара.

Масло вспыхивает.

Владелец лотка выбегает с огнетушителем, видит на переходе зебру и возвращается обратно, закрыв за собой дверцу лотка.

Я фиксирую это как полезное наблюдение: человек в этом городе предпочитает потерять лоток, но не объяснять полиции, что именно он видел.

Дым идет вверх и стелется по перекрестку.

Дым жирный, от масла, и он закрывает нас от второй машины лучше, чем любое укрытие.

— Ковальски. Канал.

Ковальски поднимает планшет.

Из динамика идет женский голос. Ровный. Без интонаций. Такой голос бывает у людей, которые отключили себе реакцию химией.

— Хвост ноль-семь не отвечает, — говорит голос.

— Перенести кордон на сорок третью и Лексингтон. Пешим порядком.

— Это она, — говорит Ковальски очень тихо.

— Кто.

— Та, которая подписывает заявки на выжигание. Я видел подпись в трафике сектора «А» четыре часа назад. Вейн.

Я не отвечаю.

У меня в левом крыле лежит сложенная вчетверо бумажка.

Я знаю ее наизусть: три точки отхода, два тайминга, один вариант без актива.

Я достаю ее.

Разворачиваю в клюве.

Держу четыре секунды под дождем.

Бумага намокает за две.

Я роняю ее в лужу и иду дальше.

— Прапор, — говорю я.

— Актив. За мной. Ковальски, Рико — порт. По плану.

— Шкипер, — говорит Ковальски.

— Говори.

— Вероятность его изъятия на этом участке девятнадцать процентов.

— Знаю.

— Она выросла, — говорит Ковальски.

— После того, как она услышала про ноль-семь. Она теперь знает, с кем имеет дело.

— Знаю, — говорю я.

— Иди.

Ковальски разворачивается и уходит в сторону портового коллектора.

Рико идет за ним.

На третьем шаге Рико останавливается, возвращается и кладет активу в зубы гаечный ключ на семнадцать.

Актив уже держит его.

Рико смотрит на свой пустой подклювный мешок две секунды и уходит.

Я остаюсь с Прапором и с активом, и нас трое, и у нас тридцать метров до решетки.

Дым от лотка идет между нами и черным фургоном.

Фургон трогается.

※ ※ ※

00:03 → 00:06. 42-я улица, переход и решетка коллектора. POV: Марти.

Фургон идет наперерез.

Марти слышит, как у него включается передача, раньше, чем его видят птицы: звук коробки идет по мокрому асфальту и приходит Марти в копыта.

— Решетка, — говорит Шкипер.

Решетка в тридцати метрах.

Марти делает четыре шага и понимает, что не успевает: фургон выезжает на перекресток справа, и между ними сорок метров, и сорок метров для машины — это шесть секунд, а для зебры с дрожащими ногами — девять.

— Прапор, вниз, — говорит Шкипер.

Прапор бьет по решетке крыльями. Решетка не сдвигается.

— Ржавая, — говорит Прапор.

Шкипер вынимает из-под левого крыла стальную пластину, вставляет ее в паз и работает как рычагом.

Решетка идет вверх.

Двадцать два килограмма. Шкипер держит их крыльями и опускает внутрь, и Марти слышит, как она падает в воду.

Второй машины слышно не было. Она появляется с другой стороны перекрестка, разворачиваясь через две сплошные, и у нее включен синий проблесковый маячок без сирены.

Тихий режим.

— Вниз, — говорит Шкипер.

Прапор прыгает первым.

Марти прыгает вторым.

На середине прыжка он оборачивается — правило второе говорит стоять, а не оборачиваться, и он нарушает оба, — и видит:

Фургон останавливается ровно на том месте, где он стоял четыре секунды назад.

Из фургона выходят двое.

Один держит в руке предмет, похожий на пистолет с коротким стволом и барабаном.

Марти уходит вниз, в темноту, и в темноте его встречает вода по щиколотку и лапа Прапора, которая ловит его за бабку.

Сверху падает свет.

Решетку накрывает тень.

Марти поднимает голову.

Над решеткой стоит человек в темном комбинезоне без единой надписи, и дождь идет по его плечам, и он не поднимает оружие.

Он смотрит вниз шесть секунд.

Потом отходит.

— Ковальски, — говорит Шкипер сверху, в решетки уже нет, есть только отверстие, и голос идет из отверстия.

— Сколько до вокзала низом.

— Двести девяносто метров, — отвечает голос из планшета.

— Три минуты сорок секунд.

— Окно.

— Окно закрыто, — говорит голос.

— Мы опаздываем на пять минут.

Шкипер спрыгивает вниз.

Вода расходится от его лап волнами.

Он поворачивается к Марти и говорит то, чего Марти от него не ждал:

— Правило третье.

— Что?

— Меня рядом может не быть, — говорит Шкипер.

— Дальше идешь сам. Вестибюль, вентиляционная решетка слева от информационного бюро, ход к тоннелям. Сорок одна минута пешком для тебя, восемь для меня.

— Ты идешь со мной.

— Я иду, — говорит Шкипер.

— Но ты идешь сам.

Марти смотрит на него.

У него в зубах гаечный ключ на семнадцать, и ключ этот тяжелый, и он мешает дышать, и Марти не выплевывает его, потому что не знает, зачем тогда ему пасть.

Наверху заводится двигатель фургона.

— Идем, — говорит Шкипер.

Они идут по коллектору двести девяносто метров, и Марти идет в темпе Шкипера, и темп этот один и восемь метра в секунду, и он держит его.

На двести пятидесятом метре он говорит:

— Шкипер.

— Говори.

— Алекс кричит по ночам одно слово.

— Какое.

Марти не отвечает.

Он держит слово в голове рядом с ключом, и оба они тяжелые, и оба он донесет.

ПОДГЛАВА 8. «ВЕКТОР ВОКЗАЛА»

«Нет ничего сокровенного, что не открылось бы, и тайного, чего не узнали бы».— Евангелие от Луки, 12:2

00:06 → 00:09. Коллектор под 43-й улицей, выход к служебному входу вокзала. POV: Шкипер.

Гул вокзала идет через перекрытия.

Не звук — давление: тысяча с лишним человек над головой двигаются одновременно, и их движение приходит в коллектор как ровный низкий фон, по которому я могу определить, сколько сейчас людей в главном зале.

Сейчас их немного. Ноль-ноль-ноль-шесть. Ночное расписание.

Прапор держит наушник. Дужка у наушника перемотана изолентой, и изолента эта моя — я перематывал ее сам в Датском филиале, девять лет назад.

— Шкипер, — говорит Прапор.

— Говори.

Он держит наушник двумя крыльями, как будто боится уронить, и читает вслух то, что слышит, слово в слово:

— Ноль-ноль-ноль-семь. Периметр сектора А вскрыт. Щит Б заклинило, ручное управление не отвечает.

Я не двигаюсь.

— Ноль-ноль-ноль-восемь, — продолжает Прапор.

— Три актива вне сети. Ноль-один, ноль-два, ноль-три.

Актив позади меня перестает дышать.

Я знаю это, потому что фон в наушнике меняется: у него дыхание слышно даже сквозь перехват, он дышит ртом, и я слышал его четыре часа.

— Ноль-ноль-ноль-девять, — говорит Прапор.

— Вейн: перебросить группы три и семь на подходы к Гранд-Централу.

— Дальше, — говорю я.

— Ноль-ноль-ноль-девять. Приказ: ноль-один — усыпить, приоритет один.

Тишина.

Гул вокзала сверху держится ровным фоном.

Актив делает шаг вперед и встает рядом со мной, вплотную, так что вода от его шерсти идет мне на оперение.

— Их тоже ищут? — говорит он.

— Их ищут первыми.

— Всех троих?

— Льва хотят живым, — говорю я.

— Тебя как получится.

Он молчит четыре секунды.

У него начинает ходить кожа на крупе, и я вижу, как под шерстью идет волна от холки к бедру и обратно.

— Шкипер.

— Говори.

— Они идут сюда.

— Откуда ты знаешь.

— Алекс всегда приходит первым на любой звук, — говорит актив.

— Я говорил тебе.

Я смотрю на него.

За четыре часа он ни разу не сказал ничего, что помогло бы мне выполнить задачу. Это первое.

— Ковальски бы сказал, что вероятность совпадения мала, — говорю я.

— Ковальски ушел в порт.

— Ушел.

Актив наклоняет голову и смотрит наверх, туда, где перекрытие, а за перекрытием мрамор, и за мрамором — лев.

— Сколько до решетки, — говорит он.

— Шесть метров.

— Идем.

Он проходит мимо меня первым.

Я стою две секунды и фиксирую это как изменение в иерархии: актив пошел вперед, не дожидаясь приказа, и приказ при этом не нарушил — он идет в моем темпе, потому что темп задает он сам, а я за ним.

Прапор смотрит на меня.

— Идем, — говорю я.

Решетка служебного хода закрывается пластиной GT-DOCKS и открывается ею же.

Наверху — желтый свет и дождь.

Я выталкиваю актив на поверхность первым, потому что так положено по уставу, которого у меня больше нет, и потому что у меня еще осталась одна привычка из тех, что я забрал с собой из Датского филиала.

Актив выходит под дождь и поднимает морду к небу.

Настоящему.

Без швов.

※ ※ ※

00:09 → 00:11. Служебный вход Гранд-Централа, вестибюль. POV: Шкипер.

Вестибюль пуст на три четверти.

Мрамор, латунь, теплый свет люстр на четверть мощности. Дежурное освещение делает зал желтым, и в этом желтом свете золотые часы над информационным бюро — единственный предмет, который выглядит дороже, чем стоит.

Часы тикают.

Механически. Слышно в пустом зале.

Я сканирую помещение за четыре секунды: четыре камеры, две из которых смотрят в нужную мне точку; двое охраны в восточном крыле, один спит стоя; информационное бюро закрыто, на латунной табличке отлито GRAND CENTRAL TERMINAL / INFORMATION / ASK ME.

Спрашивать некого. Ноль часов девять минут.

Вентиляционная решетка — слева от бюро, два на три, крепление на четырех винтах, винты под крестовую отвертку.

У меня нет отвертки.

У Рико была бы.

Рико в порту.

— Прапор. Пластина.

Прапор подает пластину, и я работаю ею как отверткой: первый винт идет легко, второй с прихватом, третий закис.

Актив стоит у меня за спиной.

Он смотрит не на решетку.

Он смотрит на главные двери.

— Полосатый, — говорю я.

— К стене.

Он не двигается.

— Полосатый.

— Там дождь, — говорит он.

Я оборачиваюсь.

Главные двери с Сорок второй улицы открыты наполовину, и в проеме идет дождь, и в дожде стоят три фигуры.

Лев.

Гиппопотам.

Жираф.

Лев входит первым.

Он идет не так, как ходят животные в вольерах: он идет на трех лапах, четвертую держит на весу, и на мраморе под ним остаются следы — темные, короткие, через шаг.

Я перевожу тепловизор на контур.

Два передних когтя на правой передней лапе отсутствуют. Подушечка вскрыта. Температура поверхности тридцать девять и восемь. Пульс — я считаю по артерии на шее — двести четыре.

Гиппопотам идет вторым и придерживает жирафа.

Жираф не держится на ногах сам.

Теперь в зале пахнет мокрой шерстью, кровью и тем специфическим сладковатым, что дает гиппопотам в перегрузе.

Сорок один метр мраморного пола между львом и активом.

Я держу пластину в крыле и не двигаюсь.

Третий винт не докручен.

Лев останавливается на середине зала.

Он поднимает голову, и у него в затылке, под гривой, что-то мигает синим — раз, два, три, — и он не обращает на это внимания, потому что у него в затылке сейчас нет ни тепла, ни иглы: я вижу это по зрачкам, они не реагируют на свет люстр.

Он смотрит на актива.

Актив смотрит на него.

Эхо в зале три и одна десятая.

Лев открывает пасть и произносит одно слово.

— Марти!

Слово уходит в свод и возвращается трижды.

Первый возврат — на третьей десятых. Второй — на шести. Третий — на девяти, и он уже тише, и в нем срывается голос.

За десять лет службы я видел, как встречаются отряды. Я знаю, как это выглядит: короткое подтверждение контакта, обмен позициями, движение дальше.

Это не похоже ни на одно из них.

Актив делает шаг вперед.

Копыто скользит по полированному мрамору.

Воздух рядом с его шеей издает короткий сухой щелчок.

Я знаю этот щелчок.

Я слышал его один раз в жизни — в Датском филиале, в две тысячи первом, когда усыпляли мою группу, и я был единственным, у кого тогда не сработал имплант.

— Вниз, — говорю я.

Актив не слышит.

Он делает второй шаг.

※ ※ ※00:11 → 00:14. Вестибюль Гранд-Централа, затем служебный вход снаружи. POV: Марти.

Игла входит в шею справа, чуть ниже челюсти.

Восемь миллиметров.

Марти не успевает понять, больно ли: сначала приходит холод — тонкий, как проволока, — и идет по шее вниз, к лопатке, и там разветвляется.

Первыми отпускают мышцы шеи.

Голова становится тяжелой и уходит вперед, и Марти видит мрамор под собой очень близко и очень ясно: в мраморе есть жилки, и в жилках есть темные точки, и точек этих больше, чем он успевает сосчитать.

Потом отпускают задние ноги.

Он садится.

Мрамор холодный и скользкий, и он разъезжается под ним, и кто-то ловит его за бабку — маленькое крыло, сухое, дрожащее.

— Дыши, — говорит голос.

— Медленно. Это карфентанил. Дыши медленно.

Марти дышит.

Вдох — четыре. Выдох — шесть.

Зрение начинает уходить с краев.

Сначала пропадает восточное крыло. Потом лестница. Потом золотые часы — они гаснут не сразу, а как гаснет угли: желтое пятно держится еще две секунды после того, как форма часов уже неразличима.

Цвета уходят вторыми.

Мрамор становится серым. Кровь на нем — черной. Дождь в дверном проеме — белым.

Свет уходит последним.

Слух остается.

Слух остается дольше всего, и в нем, с нарастающей задержкой, идет все, что происходит в зале:

Шаги. Тяжелые, скользящие, на трех лапах. Кто-то бежит по мрамору и не может зацепиться, и когти стучат по камню, как гаечный ключ по трубе.

Голос.

— Марти. Марти. Марти.

Голос сорван. В нем нет ни одной театральной ноты, и Марти узнает его только по тембру, и узнавание это приходит с задержкой в полторы секунды.

Второй голос, женский, ровный, в трех метрах, в рацию:

— Субъект ноль-четыре. Взят. Транспорт «Омега», борт два.

Пауза.

— Льва не трогать. Он приоритет один. Его берут живым и берут завтра.

Третий голос — низкий, на восемнадцати герцах, идет не через уши, а через грудину:

— Отдай. Его.

— Назад, — говорит женский голос.

Щелчок. Еще щелчок. Два затвора.

Звук, от которого у Марти под кожей на крупе идет волна, хотя кожа уже ничего не чувствует.

Четвертый голос, очень близко, в ухо, торопливо и тихо:

— Полосатый. Слушай меня.

Марти слушает.

— Он кричит по ночам слово, — говорит первый голос, тот, сорванный.

— Я слышал. Я не знаю, что оно значит. Скажи ему. Скажи ему сейчас.

Марти пробует.

Гортань не слушается. Язык лежит.

Он собирает воздух и выталкивает из себя три звука, и звуки эти не складываются в слово, потому что слово на два слога, а у него получилось полтора.

— Ала...

Первый голос замирает.

— Что?

Марти пробует второй раз.

Воздуха хватает только на шепот, и шепот уходит не туда: в ухо ему входит дождь и шум фургона, и собственный пульс, шесть в минуту.

Женский голос говорит сверху, очень близко:

— Он что-то сказал.

— Ничего он не сказал, — говорит второй мужской голос, глухой, из-за респиратора.

— Грузим.

Марти поднимают.

Небо уходит вниз, пол уходит вверх, и на две секунды в поле зрения попадает латунная табличка информационного бюро: ASK ME.

Потом она уходит тоже.

Запах.

Стерильность и металл. Так пахла женщина в темном комбинезоне четыре часа назад в служебном коридоре, и Марти не знает этого, но тело знает: тело запоминает запах того, кто

тебя забирает.

Дверца фургона закрывается с глухим пневматическим ударом.

Дождь по крыше.

Он остается.

Когда все остальное уходит, дождь по крыше остается, и Марти слушает его шесть, и восемь, и девять секунд, и на десятой перестает считать.

Я стою у вентиляционной решетки и держу Прапора крылом.

Прапор рвется.

Он рвется молча, без звука, и это хуже всего: у него дрожит хвост и он извиняется, и извиняется он на этот раз тому, кому нужно.

Расчетное окно возврата — три минуты двадцать секунд.

Конвой выходит на маршрут через четыре.

Я держу Прапора еще сорок секунд, потому что сорок секунд ничего не меняют, а раньше срока отпускать нельзя: он пойдет и его возьмут тоже, и тогда операция «Ледокол» потеряет двоих за одну ночь.

На сорок первой секунде Прапор перестает рваться.

Фургон трогается.

Он идет по мокрой брусчатке служебного проезда, поворачивает на Сорок третью и уходит на восток, к порту.

Я отпускаю Прапора.

Он садится на мрамор и не двигается.

Лев стоит в центре зала на трех лапах.

Гиппопотам держит жирафа, и жираф висит у нее на шее, и она не дает ему упасть уже четыре минуты подряд.

Двое охранников держат льва на прицеле и не стреляют: в зале четыре камеры и один спящий свидетель, и никому не нужен инцидент на записи два дня подряд.

Лев поворачивает голову и смотрит на меня.

Через весь зал, сорок один метр, сквозь дождь в дверном проеме.

Я не знаю, видит ли он меня.

Я знаю, что он смотрит в мою сторону четыре секунды, и на пятой из его горла выходит низкий звук, и звук этот идет мне в грудную клетку.

Я поднимаю левое крыло к клюву и нажимаю на передачу.

— Узел Альфа взломан, — говорю я.

— Пакеты ушли на Юг. Начинаем операцию «Ледокол».

В наушнике молчат две секунды.

— Принято, — говорит Ковальски.

— Ты где.

— Там же.

— Без актива.

— Без актива, — говорю я.

Я опускаю крыло и смотрю на лужу у своих лап.

В луже лежит гаечный ключ на семнадцать.

Он выпал из пасти актива на первом шаге, и никто его не поднял, и вода идет по нему и уносит в ливневый сток.

Я не двигаюсь, пока он не уходит целиком.

ВОСЕМЬ МИЛЛИМЕТРОВ. ТРИ СЕКУНДЫ. ПЯТНАДЦАТЬ МИНУТ ДО ПОРТА.

[Формуляр оперативной транспортировки GT-Form 88/Field. Желтый лист самокопирующейся бумаги плотностью 60 г/м² на алюминиевом планшете бригады «Омега-2». Замят правый край; отпечаток рифленой нитриловой перчатки с техническим тальком по левому полю. В графе «Антидот» — круглое полупрозрачное пятно от застывшей капли налтрексона, стянувшее волокна бумаги. Текст заполнен от руки синей шариковой пастой в движущемся автомобиле — на стыках брусчатки строки резко срываются вниз]

1. ОБСТОЯТЕЛЬСТВА ИММОБИЛИЗАЦИИ И ПЕРВИЧНЫЕ ПАРАМЕТРЫДата и время фиксации: 11 мая 2005 г., 00:11:42 EST. Место захвата: Центральный вестибюль вокзала Гранд-Централ, 14 м к северу от информационной стойки (сектор часов). Орудие седации: Пневматический карабин Dan-Inject JM Standard, рабочее давление 8,2 бар. Боеприпас: телеметрическая оперенная игла 8×14 мм с боковым клапаном мгновенного впрыска, зеленый стабилизатор. Топография поражения: Правая плечеголовная мышца (musculus brachiocephalicus), граница средней и нижней трети шеи. Глубина раневого канала: 14 мм. Экстракция иглы произведена на месте в 00:13:05 санитаром эвакогруппы. Из раневого отверстия — скудное капельное истечение венозной крови объемом до 1,5 мл, гемостаз спонтанный.

2. ТОКСИКОЛОГИЧЕСКИЙ ПРОФИЛЬ И ДИНАМИКА ВИТАЛЬНЫХ ФУНКЦИЙМасса объекта (ветеринарная интерполяция по охвату груди): 340 кг. Введенный препарат: Карфентанила цитрат, масляный раствор 10 мг/мл. Введенная доза: 4,0 мг (0,4 мл). [Примечание: Дозировка рассчитана по регламенту задержания на особь массой 450 кг. Зафиксирован острый токсический криз вследствие превышения терапевтического индекса] Хроника депрессии ЦНС:• 00:12:08 — Нарушение координации, проседание на тазовые конечности, выраженный тремор крупа. • 00:12:35 — Полная утрата мышечного тонуса, боковое падение на левую сторону на мраморный пол. • 00:13:18 — Частота сердечных сокращений: обвал с исходных 88 уд/мин до 24 уд/мин (глубокая синусовая брадикардия, пульс на бедренной артерии нитевидный, слабого наполнения). • 00:13:40 — Частота дыхательных движений: 3-4 экскурсии грудной клетки в минуту. Дыхание агональное, стридорозное, с западением языка. Цианоз слизистых оболочек десен и конъюнктивы. • 00:14:02 — Неотложная терапия: подкожное введение антагониста опиоидных рецепторов Naltrexone hydrochloridum (доза 2,0 мл // 100 мг) в складку подгрудка. • 00:16:30 (в кузове транспорта) — Стабилизация ЧДД на уровне 7-8 вдохов в минуту. Судорожная готовность купирована. Угроза паралича дыхательного центра снята. 3. ЛОКАЛЬНЫЙ ТРАВМАТИЧЕСКИЙ СТАТУС (ПЕРВИЧНЫЙ ОСМОТР) 3.1. Ротовая полость и зубной аркад:• На слизистой оболочке верхней десны (gingiva maxillaris) в межальвеолярном пространстве обнаружен продольный рваный дефект длиной 28 мм и глубиной до 3 мм. Дно раны покрыто серым фибринозным налетом с включениями частиц гидравлической ржавчины и технического ила. Края раны отечны, инфильтрированы. • На левом среднем резце (dens incisivus I1 sinister) зафиксирован скол эмали по режущему краю размером 3×2 мм. Дентин обнажен, пульпарная камера не вскрыта. Характер повреждений указывает на непрерывное сжимание плоского твердого металлического предмета челюстями с усилием смыкания свыше 80 кгс на протяжении более 3 часов. 3.2. Дистальные отделы конечностей:• Плантарная поверхность роговых капсул всех четырех копыт имеет глубокие поперечные борозды глубиной до 2,5 мм с частичным срывом мертвого рога подошвы. В трещинах обнаружена свежая металлическая стружка и кирпичная крошка (следствие спуска по техническим скобам шахты коллектора). • Венчик левой тазовой конечности: циркулярная ссадина эпидермиса с выделением серозного экссудата. 4. ПОВЕДЕНЧЕСКИЕ АНОМАЛИИ В ПРЕКОМАТОЗНОМ СОСТОЯНИИВ интервале 00:12:10-00:12:25, непосредственно перед выключением корнеальных рефлексов, Субъект 04 предпринял попытку направленного зрительного контакта с оператором эвакогруппы. Зафиксировано спастическое сокращение перстневидно-щитовидных мышц гортани. При неполном смыкании голосовой щели объект вытолкнул воздушную струю, сформировав артикулированный двухфонемный комплекс [а-л-а...], оборвавшийся булькающим хрипом вследствие аспирации слюны. [Пометка фельдшера шариковой ручкой]: Речевая деривация Механический стридор. Специфический спазм диафрагмы, типичный для карфентанилового угнетения блуждающего нерва у непарнокопытных. Значения не имеет. 5. МАРКИРОВКА И ПУТЬ ЭВАКУАЦИИ • На правый скакательный сустав наложена несъемная полимерная контрольная пломба: GT-TAG-04/OMEGA (номер чипа сканера: дублирован на бирке, краниальный имплант на опрос внешнего сканера не отвечает, цепь разорвана). • Конечности зафиксированы четырьмя храповыми стропами к рымам кузова. • Зрачки: миоз максимальный, реакция на свет отсутствует. • Маршрут борта «Омега-2»: Бруклин, терминал 4, к причалу сухогруза «Кейптаун Стар» к борту №2. Сдача по накладной GT-889. Фельдшер выездной бригады СБ-4: [К. Девлин] Водитель-оператор: [М. Родригес] 11 мая 2005 г., 00:22 EST, борт спецтранспорта «Омега-2».

[Носитель: рулонная термочувствительная бумага шириной 110 мм портативного сервисного программатора Fluke-GT/Optic. Нижний обрез оплавлен и свернут в жесткую трубку от термического воздействия. Продольные жирные полосы гидрогенизированного кулинарного масла поперек колонок телеметрии; в порах бумаги серый порошковый налет моноаммонийфосфата из углекислотного огнетушителя. Снят инженером группы быстрого реагирования через диагностический разъем RS-422 в кузове передвижной лаборатории на перекрестке 43-й и Лексингтон в 00:26:14 EST]

===========================================================

GENETECH TACTICAL AVIONICS // FLIGHT RECORDER MEMORY EXTRACTIONUNIT: UAV-VULTURE-4 // AIRFRAME SERIAL: 04-07-TAIL // HW: REV_3.2FIRMWARE: AUTONOMOUS_INTERCEPT_OS v2.11 // OPERATIONAL SECTOR: MIDTOWNTIME STAMP: 11-MAY-2005 // 00:02:28.000 -> 00:02:44.200 EST===========================================================

[00:02:28.104] [NAV_STATUS] Высота: 2.42 м // Скорость: 3.8 м/с // Курс: 082° (восток)

[00:02:28.112] [OPT_TARGET] Оптический канал 1 (FLIR): ЗАХВАТ ЦЕЛИ 97%

-> ИДЕНТИФИКАТОР: SUBJECT_04 [EQUUS QUAGGA]

-> ДИСТАНЦИЯ: 11.4 м // АЗИМУТ: +04°

-> ФОНОВОЕ ПЯТНО: Асфальтовое покрытие 42-й улицы

[00:02:33.450] [OPT_WARN] КОЭФФИЦИЕНТ ОПТИЧЕСКОЙ КОНТРАСТНОСТИ ЦЕЛИ: СНИЖЕНИЕ ДО 32%

-> ПРИЧИНА: Линейное наложение текстуры шкуры на белую разметку пешеходного перехода

-> СИСТЕМА СОПРОВОЖДЕНИЯ: Переход в режим экстраполяции траектории (DEAD RECKONING)

[00:02:37.002] [WEAPON_SYS] Барабан седации: зафиксирован в каморе №4

-> СТАТУС БОЕКОМПЛЕКТА: Иглы 8 мм (карфентанил 4 мг) — 3 израсходовано, 3 доступно

-> ПРЕДОХРАНИТЕЛЬ: СНЯТ // ГОТОВНОСТЬ К СТРЕЛЬБЕ ПО КОМАНДЕ

[00:02:40.812] [FLIR_ALERT] СЕКТОР ОБЗОРА 4 (НИЖНЯЯ СЛЕПАЯ ЗОНА // 0-30° ПО КОРМЕ):

-> ОБНАРУЖЕН БАЛЛИСТИЧЕСКИЙ ТЕПЛОВОЙ ОБЪЕКТ ВЫСОКОЙ ЯРКОСТИ

-> ТЕМПЕРАТУРА ЯДРА: +892°C [СПЕКТР: ОКИСЕЛ ЖЕЛЕЗА / АЛЮМИНИЙ / ХИМИЧЕСКИЙ ТЕРМИТ]

-> МАССА (РАСЧЕТНАЯ): 14.1 г

-> ВЕКТОР СБЛИЖЕНИЯ: Снизу вверх, упреждение +20° по курсу, тангаж +38°

-> СКОРОСТЬ СБЛИЖЕНИЯ: 18.2 м/с

[00:02:40.998] [PID_RATES] Попытка противоракетного маневра... ОТКЛОНЕНО

-> ПРИЧИНА: Дефект подшипника хвостового винта (биение 22 Гц, задержка шага +11 с)

[00:02:41.104] [HARDWARE_FATAL] МЕХАНИЧЕСКИЙ КОНТАКТ В НЕЗАЩИЩЕННОЙ ЗОНЕ ШАЙБЫ АВТОМАТА ПЕРЕКОСА:

-> УДАРНАЯ ФАЙЕР-ДУГА В ЗОНЕ ГЛАВНОГО РЕДУКТОРА

-> МГНОВЕННЫЙ ТЕРМИЧЕСКИЙ СРЕЗ ТИТАНОВОЙ ТЯГИ УПРАВЛЕНИЯ ЦИКЛИЧЕСКИМ ШАГОМ

-> ПЛАСТИЧЕСКАЯ ДЕФОРМАЦИЯ ШАРНИРА ПРИ ТЕМПЕРАТУРЕ СВЫШЕ +1400°C

[00:02:41.119] [CAN_BUS_ERR] ОШИБКА ШИНЫ ДВИГАТЕЛЯ: СРЕЗ СИГНАЛА СЕНСОРА ОБОРОТОВ (0xEE4F)

-> ОБОРОТЫ РОТОРА: 3 200 ОБ/МИН -> 410 ОБ/МИН ЗА 0.12 СЕКУНДЫ

-> ТАКТОВЫЙ ДИСБАЛАНС: ВИБРАЦИЯ 180 Гц [МЕХАНИЧЕСКИЙ КЛИН ВАЛА]

[00:02:41.205] [GYRO_FAIL] УГЛОВОЙ КРЕН: СВАЛИВАНИЕ ВПРАВО НА +44.6°

-> ПОТЕРЯ НЕСУЩЕЙ ТЯГИ: 100%

-> ВЕРТИКАЛЬНАЯ СКОРОСТЬ СНИЖЕНИЯ: -7.1 м/с (НЕКОМПЕНСИРУЕМОЕ ПАДЕНИЕ)

[00:02:41.890] [WEAPON_LOCK] АВАРИЙНЫЙ ПРОТОКОЛ БЕЗОПАСНОСТИ ОРУЖЕЙНОГО ОТСЕКА:

-> ТЕМПЕРАТУРА В БАРАБАНЕ СЕДАЦИИ: +112°C (ПЕРЕГРЕВ ОТ РЕДУКТОРА)

-> РИСК ТЕРМИЧЕСКОГО ВСКРЫТИЯ КАПСУЛ С КАРФЕНТАНИЛОМ

-> БЛОКИРОВКА ЭЛЕКТРОМАГНИТНОГО СПУСКА // ШТИФТОВАНИЕ БАРАБАНА (ЗАМКНУТО)

[00:02:43.018] [IMPACT_LOG] СТОЛКНОВЕНИЕ С ПРЕПЯТСТВИЕМ НА ВЫСОТЕ 0.9 М ОТ ЗЕМЛИ:

-> ОБЪЕКТ: Передвижной торговый модуль (корпус из нержавеющей стали 1.2 мм)

-> СКОРОСТЬ УДАРА: 44.1 км/ч

-> ПЕРЕГРУЗКА ПО ОСИ Z: 28.4 g

[00:02:43.029] [EXT_FIRE] РАЗРУШЕНИЕ МАСЛЯНОЙ ЕМКОСТИ ФРИТЮРА ВНЕШНЕГО ОБЪЕКТА:

-> ВСПЫШКА РАСТИТЕЛЬНОГО ЖИРА ПРИ КОНТАКТЕ С РАСКАЛЕННЫМ ТЕРМИТОМ ШАЙБЫ

-> ПОЛНАЯ ПОТЕРЯ ОПТИЧЕСКОГО КАНАЛА FLIR // ТЕМПЕРАТУРА КОРПУСА > +350°C

[00:02:44.200] [SYS_HALT] СИСТЕМНОЕ ПИТАНИЕ ПРЕРВАНО // СРАБАТЫВАНИЕ ПИРОПАТРОНА ПИСЦА

===========================================================

RECORDER BUFFER CLOSED // CRC-32: 0x9B11FA02 // NO CARRIER

[Ниже на свободной части ленты прикреплен прозрачный зип-пакет с соскобом застывшего металлического шлака. Рядом рукописное заключение химика-криминалиста техслужбы «ГенеТек», синяя шариковая ручка, размазанная от спешки]:

Кому: Вейн (лично)

От: техгруппы перехвата

Заключение по смыву с редуктора UAV-07:

1. Механизм винта уничтожен за 0,1 секунды. Металл расплавлен насквозь вместе с валом. Это не фейерверк и не пиротехника уличных маргиналов. Термитная смесь промышленной чистоты (Fe2O3 + Al мелкой дисперсии).

2. В шлаке обнаружено органическое связующее вещество, защищавшее заряд от влаги до момента воспламенения. Состав связки: высоковязкий желудочный муцин и гликопротеины с высоким содержанием треонина и аланина. Спектрометр дает 99% сходство с сывороткой крови нототениевых рыб и печеночным секретом антарктических пингвинов (белки-антифризы AFGP).

3. Угол заброса: строго 20 градусов в обход оптической слепой зоны. Бросок выполнен с уровня земли снизу вверх существом ростом не более полуметра.

Мы ищем не просто зебру. С ней в связке работает кто-то, кто знает тепловые провалы наших автопилотов и носит военный термит во внутреннем кармане. — К. Трент, 11.05. 00:34

[Носитель: карманная складная карта «MTA New York City Subway Map», официальное издание 1998 года. Плотная типографская бумага с ламинацией, ветхая на изломах. Сгибы на пересечении 42-й улицы, Бродвея и Лексингтон-авеню протерты до сквозных ромбовидных свищей размером до 4 мм. Левый верхний угол (квадрат Бруклин-Бридж — Сити-Холл) оторван по косой линии вместе с частью таблицы маршрутов. На оборотной стороне и по полям схемы — въевшиеся темные отпечатки пальцев шимпанзе со следами машинного масла и табачной смолы; в нижнем правом углу продавлен четкий круглый след от выдавленной ячейки блистера амоксициллина. Найдена сотрудниками зачистки СБ заброшенной в щель за кросс-панелью R-02 кабельного узла Таймс-сквер 11.05.2005 в 01:40 EST]

1. ТАКТИЧЕСКИЙ СРЕЗ ПУТЕЙ

(РУЧНАЯ РАЗМЕТКА МЕЙСОНА: МЯГКИЙ ГРАФИТ 2B И ЧЕРНЫЙ МАРКЕР)

[ИСХОДНЫЙ СЕКТОР] ──► Станция «City Hall» (контур петли закрыт в 1945 г.)

│

├─► Вариант 1 (КРАСНЫЙ МАРКЕР // ПОВЕРХНОСТЬ):

│ Маршрут: выход через дренаж 1912 г. -> Пятая авеню -> 42-я улица.

│ Дистанция: 400 метров.

│ Скорость шага актива: 1,6 м/с.

│ Расчетное время: 4 мин. 10 сек.

│ УГРОЗА: Дрон «Хвост-07» над Брайант-парком (обзор 70%).

│

└─► Вариант 2 (ГРАФИТ 2B // НИЖНИЙ КОЛЛЕКТОР):

Маршрут: коллектор 1200 мм -> сифон ливневки -> служебный ход Гранд-Централа.

Дистанция: 290 метров.

~~Расчетное время: 5 минут~~

*[Пометка Мейсона поверх зачеркнутого: «Нет. Вода поднялась, на дне ил. Зебра скользит. Меньше 7-8 мин не выйдет»]*

Расчетное время факт: 7 мин. 20 сек.

2. ГРАФИК ПАТРУЛЬНЫХ ОКОН (МИДТАУН / ДИСПЕТЧЕРСКАЯ СЕТКА АПРЕЛЯ)

[Вдоль линии 42-й улицы вычерчена временная шкала с интервалами движения патрулей СБ «ГенеТек»]

• 23:50 — 23:58: Пересменка экипажей кордона. Посты на Лексингтоне пусты.

• 23:59: Выход БПЛА «Стервятник-4» (борт 07) на эллиптическую орбиту над перекрестком 42-й и 5-й.

[Маргиналия графитом]: «У ноль-седьмого битый винт (22 Гц). Орбита запаздывает на +11 сек. Окно броска через дорогу — 11 секунд чистого слепого угла, пока он кренится к югу».

• 00:04:00 [ЖИРНЫЙ КРЕСТ МАРКЕРОМ]:

Критическая отсечка. Прибытие дежурных тягачей «Омега» и двух патрульных машин к южному порталу вокзала.

[Надпись крупными печатными буквами с нажимом грифеля]:

НЕ ВХОДИТЬ В ЗАЛ ПОСЛЕ 00:04. ПОСЛЕ 00:04 ВХОД СТАНОВИТСЯ КАПКАНОМ. ЕСЛИ ОПОЗДАЛИ — СБРОСИТЬ АКТИВ И УХОДИТЬ В ВЕНТИЛЯЦИЮ. • 00:08:00: Полное перекрытие перекрестка 43-й и Лексингтон пешим кордоном. 3. ЗОНЫ ОПТИЧЕСКОЙ ВИДИМОСТИ И СЛЕПЫЕ СЕКТОРА [На схеме заштрихованы зоны перекрытия камер уличного наблюдения] Угол 42-й и 5-й авеню: Камера наружного контура банка Chase. Обзор перекрыт козырьком строительных лесов на высоте 3,2 м. Проход низом у стены. Переход напротив витрины Macy’s: Зона открытого асфальта. [Пометка Ковальски мелким почерком черной тушью]: «Ширина белых полос разметки — 45 см. Шаг зебры по полосам маскирует силуэт в FLIR-диапазоне при угле визирования свыше 40 градусов. Идти строго по разметке». Решетка водостока (точка спуска 290 м): Забита ржавчиной. Вскрывать только рычагом (пластина GT-DOCKS). Время срыва засова — 40 сек. 4. АВАРИЙНЫЙ АЗИМУТ ОТХОДА ДИВЕРСИОННОЙ ГРУППЫ [От точки вокзала Гранд-Централ на юг, сквозь сетку улиц Манхэттена в сторону Ист-Ривер, прочерчена прямая пунктирная линия черным маркером] • Объект: Дренажная шахта водовода №13 (Shaft-13B / Docks). • Топология: Старый технологический ствол Метростроя 1938 года. Спуск на 18 метров по скобам. Выход в осушенный коллектор глубокого заложения, идущий под руслом пролива к Бруклину. • Выходная точка: Причал №4 Бруклинского грузового терминала (напрямую под швартовные тумбы сухогруза «Кейптаун Стар»). [Записка Мейсона на нижнем оторванном поле, обведенная в рамку]:«Шкипер, если вы потащите полосатого через верх — потеряете 5 минут на его нервах. Если потащите через воду — он застрянет в сифоне. Карта рассчитана на солдат, а не на ферму. Если зебру прижмут на мраморе — бросайте его у часов. В шахту 13B копыта не пролезут, скобы рассчитаны на руки или ласты. Уходите вдвоем через 13B налегке. Патч-панель я сжигаю в полночь. Больше не увидимся». [Пометка химическим карандашом в самом низу листа, оставленная инспектором Вейн при изъятии улики в 02:15 EST]:Шимпанзе ушел за 15 минут до штурма узла. Карту бросил нарочно или в спешке. Сверить координаты шахты 13B с планом охраны Бруклинского пирса. Выставить на выходе из ствола засаду с карабинами. — Вейн

[Носитель: рулонная двухдюймовая бумажная лента с боковой перфорацией аналогового аудиорегистратора Dictaphone Veritrac 9000. Бледно-фиолетовая матричная печать со следами выбитых иголок печатающей головки. Продольный залом бумаги от протяжного ролика. Временные маркеры сгенерированы синхрогенератором тайм-кода IRIG-B. Рукописные пометки дежурного офицера радиоконтроля выполнены красной капиллярной ручкой между строками лога. Водяное пятно от конденсата на отметке 00:13:12. Изъято из архива оперативного узла мониторинга СБ «ГенеТек», Лексингтон-авеню, 420, пост №2]

================================================================================

GENETECH SECURITY // AUTOMATED COMMS LOGGING SYSTEM // TAPE T-44-B

FREQUENCY: 462.550 MHz (TACTICAL CH-04 // CTCSS 141.3 Hz) // REPEATER: MIDTOWN-EAST

SESSION: 11-MAY-2005 // 00:09:12 -> 00:15:40 EST

CALLSIGNS:

ГАДЮКА-1 — Агент В. Вейн (старший координатор изъятия)

БОРТ-2 — Водитель-санитар М. Родригес (фургон «Омега-2»)

КОРДОН-ВОСТОК — Оператор штурмовой группы Дж. Стивенс (сектор зала)

ДИСПЕТЧЕР-ЦУП — Пост мониторинга (Лексингтон-420)

================================================================================

[00:09:18] [ГАДЮКА-1] Всем бортам, говорит Единица. Визуальный контакт.

Объект 04 у тумбы информации. Движение с севера.

Оперение чистое, признаков сопровождения нет.

[ЩЕЛЧОК ТАНГЕНТЫ] Борт-2, готовность трапа на Сорок

третьей.

[00:09:34] [БОРТ-2] Борт-2 на приеме. Двигатель запущен. Стоим у служебного.

Дождь усиливается, на тротуаре чисто.

[00:10:48] [ГАДЮКА-1] Цель на открытом мраморе. Дистанция девять метров.

Ветер нулевой. Работаю пневматикой.

[00:11:02] [АКУСТИЧЕСКИЙ ВСПЛЕСК: СУХОЙ ХЛОПОК СЖАТОГО ВОЗДУХА, ЗАТЯЖНОЙ ВЗДОХ РЕЗИНЫ]

[00:11:15] [ГАДЮКА-1] Попадание в шею справа. Карфентанил пошел в ткань.

Стивенс, фиксируй секундомер.

[00:11:41] [КОРДОН-ВОСТОК] Вижу проседание крупа. Объект пошел на бок...

Контакт с мрамором. Стволовые рефлексы уходят.

Чисто.

[00:11:58] [ГАДЮКА-1] Борт-2, носилки на пандус. Живо! Забираем до того,

как очнется дежурный вокзала.

*[Пометка диспетчера красной пастой: «00:12:04 — камеры видеонаблюдения Гранд-Централа Cam-01 и Cam-04 перехвачены нашим софтом, трансляция на пульт полиции закольцована статичным кадром»]*

[00:12:12] [КОРДОН-ВОСТОК] [ПРЕРЫВИСТОЕ ДЫХАНИЕ, АКУСТИЧЕСКИЙ РЕЗОНАНС МРАМОРНОГО ЗАЛА]

Гадюка, внимание! Входная группа с Сорок второй!

Створка настежь... Твою мать, движение в проеме!

Это не люди!

[00:12:21] [ГАДЮКА-1] Стивенс, доклад без соплей. Кто там?

[00:12:29] [КОРДОН-ВОСТОК] Там кошка! Лев! Он на трех лапах, правая в воздухе,

шерсть в крови! За ним гиппопотам и длинный! Они в

зале! Дистанция сорок один метр!

[00:12:38] [АКУСТИЧЕСКИЙ ПЕРЕГРУЗ КАНАЛА: СОРВАННЫЙ РЕВ «МАРТИ!», ЭХО СВОДА В ТРИ ВОЗВРАТА]

[00:12:44] [КОРДОН-ВОСТОК] [ТРЕСК ТАНГЕНТЫ, ЗВУК ВЗВОДИМОГО ЗАТВОРА M14]

Он идет на сближение! Переносит вес на поврежденную лапу!

Гадюка, дай добро на свинец! М14 на боевом взводе,

у меня семь-шестьдесят два в патроннике! Дай добро,

он сократит дистанцию за три секунды!

[00:12:55] [АКУСТИЧЕСКИЙ ПЕРЕГРУЗ КАНАЛА: НИЗКОЧАСТОТНЫЙ ВИБРИРУЮЩИЙ ГУЛ 18 Гц,

ДРЕБЕЗЖАНИЕ МИКРОФОНА ПЕТЛИЧКИ]

[00:13:02] [ГАДЮКА-1] [ГОЛОС НА ПОВЫШЕННЫХ ТОНАХ, ПЕРЕБИВАЕТ ЭФИР]

СТИВЕНС, ОТСТАВИТЬ ОГОНЬ! ОТСТАВИТЬ СВИНЕЦ, ТВОЮ МАТЬ!

Опусти ствол в пол!

[00:13:11] [КОРДОН-ВОСТОК] Он порвет нас, он встает на задние! У него клыки наружу!

[00:13:18] [ГАДЮКА-1] Я сказала: СТВОЛ В ПОЛ! В зале четыре муниципальные камеры,

которые пишут на жесткий диск вокзала, и свидетель на

скамейке у восточной лестницы! Если ты откроешь огонь из

боевого калибра в центре Манхэттена — завтра котировки

синдиката рухнут до нуля! Приоритет один: живой актив!

Стоимость Субъекта 01 — пятьдесят восемь миллионов!

Назад за колонну, держать дистанцию!

*[Пометка диспетчера красной пастой: «Вейн держит протокол. Убыток от публичного отстрела актива на территории памятника архитектуры оценивается юристами в $140M + отзыв лицензии вивария»]*

[00:13:42] [ГАДЮКА-1] Борт-2, зебру в отсек! Грузите на брезент!

[00:13:51] [БОРТ-2] Загружен! Задние створки на щеколде! Трап убран!

[00:14:02] [КОРДОН-ВОСТОК] Лев встал на середине зала. Держит дистанцию. Он не идет

дальше... Лапа не держит упор, подушка сочится. Он

просто смотрит. Боже, он смотрит прямо на створку машины.

[00:14:14] [АКУСТИЧЕСКИЙ СИГНАЛ: ГЛУХОЙ ЗВОН ПАДЕНИЯ МЕТАЛЛА НА КАМЕНЬ,

ЗВУК СКОЛЬЖЕНИЯ В ЛИВНЕВЫЙ СТОК]

[00:14:22] [КОРДОН-ВОСТОК] У решетки стока упал железный предмет. Около двухсот

граммов. Инструмент. Похоже, выпал из пасти зебры.

Затянуло водой в коллектор.

[00:14:31] [ГАДЮКА-1] Плевать на железо. Всем группам — выход через служебный

проезд. Двери вокзала блокировать с внешней стороны.

Льва не провоцировать. Он никуда не уйдет с такой

лапой до утра. Завтра берем всю тройку централизованно

по плану утилизации.

[00:14:49] [БОРТ-2] Борт-2 на Сорок третьей. Уходим по Лексингтону на юг,

далее съезд на набережную Франклина Рузвельта.

Дождь плотный, видимость пятьдесят метров.

[00:15:02] [ГАДЮКА-1] Принято. Диспетчер, фиксируй время закрытия фазы.

Зебра на борту. Встречай на пирсе.

[Ниже строчек телетайпа подшита оперативная справка дежурного диспетчера радиоконтроля, выполненная красными чернилами на стандартном стикере]:

Борт-2 прошел датчик трафика у въезда на Бруклинский мост в 00:38 EST. Темп движения 45 миль/ч.

Бригадир стивидоров Дж. Картер на причале №4 подтвердил готовность: кран №4 запитан от дизель-генератора, палубные стропы разложены у фальшборта «Кейптаун Стар».

Расчетное время подачи фургона под стрелу крана — ровно 01:10 EST.

Канал СБ-4 переведен в режим пассивного сканирования. Запись заархивирована под грифом «Омега-Инцидент». — Диспетчер Р. Лоу, 11.05. 00:44 EST